Развод. Цена доверия

Но потом видел, как она смотрит на Нику, и понимал , чувствует. Просто умеет молчать.

Умение, которому мне самому не мешало бы научиться.

Я оделся, налил себе кофе в офисную кружку, которую Марина когда-то подарила , с глупым рисунком кота в галстуке. Кружка была старая, облупившаяся, но я почему-то не мог её выкинуть. Пил только из неё.

Перед уходом заглянул в спальню. Марина уже не спала, смотрела на меня сонными глазами и улыбалась.

— А поцеловать? — протянула она руки.

Я наклонился, чмокнул её в губы быстро, по-деловому.

Я вышел в коридор, натянул пальто, проверил ключи. Из детской доносилось сопение — Ника ещё спала. Я заглянул туда на секунду, посмотрел на дочку. Белые волосы разметались по подушке, точь-в-точь как у Марины. Личико во сне беззаботное, румяное.

Мелькнула мысль: «А мать права — не похожа она на меня ни капли». Но я тут же отогнал её. Глупости. Бывает, дети в мать идут. Вон у Петрова сын вылитая тёща, и ничего, живут.

Дверь захлопнулась, отсекая домашний мир от остальной жизни.

В офисе было привычно суетливо. Секретарша Леночка подала кофе, бухгалтер заглянул с отчётом, менеджеры дёргали по текучке. Я погрузился в работу с головой и вынырнул только к обеду, когда в кабинет без стука вошёл отец.

Андрей Сергеевич Панов в свои шестьдесят пять выглядел лет на пятьдесят. Подтянутый, гладко выбритый, с дорогими часами на запястье и цепким взглядом, от которого у подчинённых поджимались хвосты. Он отошёл от дел официально, но в офисе появлялся регулярно «проконтролировать», как он говорил, на самом деле покомандовать.

— Работаешь? — спросил он, усаживаясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу. — Молодец.

— Здравствуй, пап, — я отложил документы. — Какими судьбами?

— Проезжал мимо, решил заглянуть, — отец окинул взглядом кабинет. — Порядок у тебя. Документы разложены, папки по полочкам. Хорошо.

Я ждал продолжения. Отец никогда не хвалил просто так. За похвалой всегда следовало «но».

— Сделку вчера провёл? — спросил он. — С лесопилкой?

— Да. Подписали договор. Выгодные условия, я продумал всё до мелочей.

— Хорошо работаешь, молодец, — повторил отец. Помолчал и добавил: — А дома порядок?

Я внутренне напрягся.

— В каком смысле?

— В прямом, — отец смотрел на меня в упор. — Жена твоя как? Дом ведёт? Ребёнком занимается? Или всё так же красками мажет?

— Мама жалуется? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мать переживает, — поправил отец. — Она тебе добра желает. Мы оба желаем. А ты, сын, совсем распустил свою... художницу.

— Марина моя жена, — сказал я жёстко. — И я не позволю...

— Да что ты не позволишь? — перебил отец. — Я тебе правду говорю, а ты в позу встаёшь. Ты посмотри на Риту. Как выглядит, как держится. В банке работает, начальница отдела, при этом всегда причёсана, одета с иголочки. А твоя? В халате вечно ходит, волосы немытые, краска под ногтями. Стыдно показать.

— Марина — художница, — повторил я, чувствуя, как закипаю. — У неё творческая профессия. Она не обязана...

— Творческая профессия? — отец усмехнулся. — Ты сам-то слышишь, что говоришь? Творческая профессия — это когда деньги приносит. А твоя жена сколько заработала за последний год? Тысяч пятьдесят? Сто? На краску себе, небось, и то не хватает. Сидит на твоей шее, ребёнка толком не воспитывает, потому что вечно с этими своими мазнями...

— Нику она воспитывает хорошо, — перебил я. — Лучше многих.

— Лучше? — отец прищурился. — Вот еще не пойму почему Вероника на тебя не похожа? Мать вон места себе не находит, всё гадает: а может, не твоя?

У меня внутри что-то оборвалось и упало.

— Что ты несёшь? — спросил я тихо. — Какое не моя?

— А ты сам посмотри, — отец пожал плечами. — Волосы белые, глаза голубые. В нашей семье все тёмные. И характер – вся в мать, тихоня. Ты в её возрасте хулиган был, помнишь? А эта — мышь мышью.

— Она ребёнок, — выдавил я. — Ей пять лет. И она похожа на меня... немного.

— Немного, — согласился отец. — В самую малость. А могла бы и побольше, если бы... Ну да ладно. Не бери в голову. Мать просто переживает, у неё сердце болит.

Он встал, поправил пиджак.

— Вечером заезжай к нам. Перетрём один разговор. Важный.

— Какой разговор? — спросил я, всё ещё не пришедший в себя после его слов о Нике.

— Приедешь — узнаешь. Часов в шесть. Мать пирог испечёт.

Отец вышел, не прощаясь, а я остался сидеть, глядя в одну точку.

Глава 5 БУМАГА НЕ ВРЕТ

Слова въедались в мозг, как ржавчина. «Не похожа». «Могла бы и побольше». «Не твоя?».

Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Чушь. Марина не такая. Она меня любит, я знаю. Она бы не смогла... не посмела бы...

Но где-то глубоко, на самом дне души, заскреблась маленькая, гаденькая мысль: «А вдруг?»

Ведь она пришла в мою жизнь из ниоткуда. Простушка, без рода, без племени, без денег. Познакомились на выставке , она там свои картины выставляла, смешные, яркие, никому не нужные. Я купил одну, потом вторую, потом пригласил в кафе. А дальше как закрутилось.

Мать кричала: «Она охотница! Ей деньги твои нужны!» Отец поддакивал. А я не верил. Я влюблён был, как мальчишка.

А может, они были правы?

Я вспомнил, как Марина обрадовалась, когда я выделил ей комнату под мастерскую. Как она сияла, обустраивая этот закуток. Как проводила там ночи напролёт, а я злился, что она не идёт в спальню.

Для неё всегда было важнее рисование. Всегда.

Даже Ника и та была на втором месте после этих чёртовых красок.

Я сжал виски руками. Мысли разбегались, как тараканы.

Работа не шла. Я смотрел в документы и не видел ни строчки. В голове крутилось одно: «Не похожа. Не похожа. Не похожа».

В пять часов я сдался. Бросил бумаги в ящик стола, накинул пальто и вышел. Леночка что-то спросила про завтрашние встречи , я отмахнулся.

В машине завёлся, поехал, сам не зная куда. Оказалось к дому. Я припарковался напротив подъезда и долго сидел, глядя на окна третьего этажа. Там горел свет. Там Марина, наверное, готовила ужин, а Ника рисовала за столом.

Мне захотелось подняться, войти, обнять их обеих и забыть про всё, что наговорил отец. Но ноги не шли. Что-то держало.

Телефон зажужжал. Отец.

— Ты где? Мы ждём. Разговор есть.

— Еду, — ответил я коротко и нажал отбой.

Домой я так и не зашёл.

Родительский дом встретил меня запахом пирогов и стерильной чистотой. Мать носилась по кухне, накрывая на стол, отец сидел в своём кабинете с газетой. С виду идиллия.

— Даня, сыночек! — мать чмокнула меня в щёку. — Проходи, проголодался, наверное? Я тут пирог с капустой испекла, ты же любишь.

— Спасибо, мам, — я присел к столу, но кусок в горло не лез.

— Что такой хмурый? — спросила мать, вглядываясь в моё лицо. — На работе проблемы?

— Всё нормально, — отрезал я.

Из кабинета вышел отец, кивнул мне и сел во главе стола.

— Ешь давай, — сказал он. — А после поговорим.

Я жевал пирог, не чувствуя вкуса, и ждал. Мать суетилась вокруг, подкладывала еду, рассказывала про соседей и про то, какие у Риты теперь серьги — «ах, какие красивые, Данечка, ты бы видел!». Я кивал, не слушая.

Наконец убрали посуду. Мать засобиралась на кухню, но отец остановил её:

— Оставайся. Тоже касается.

Мы перешли в кабинет. Отец закрыл дверь, сел в своё кресло, указал мне на стул напротив.

— Дело есть, сын, — начал он без предисловий. — Серьёзное дело.

— Какое? — я насторожился.

Отец помолчал, пожевал губами, потом полез в ящик стола и достал конверт. Обычный такой, белый, запечатанный.

— Что это? — спросил я, хотя сердце уже ушло в пятки. Почему-то ушло. Предчувствие.

— Тест ДНК, — спокойно ответил отец. — Твой и Вероники.

Я вскочил.

— Что? Зачем? Ты... ты как это сделал?

— Сделал, — отец даже бровью не повёл. — Волосы с ваших расчёсок, слюна с зубных щёток. Знакомый в лаборатории помог. Всё по-честному.

— Ты не имел права! — заорал я. — Это моя дочь! Моя семья!

— А я тебе и говорю — твоя ли? — отец повысил голос впервые за вечер. — Ты что, слепой? Она на тебя ни капли не похожа! Мы с матерью сколько раз говорили — чужая она, чую я. А ты всё уши затыкал.

— Марина не такая! — крикнул я.

— А ты открой конверт и проверь, — тихо сказала мать из угла. Она стояла там всё это время, молчала, но смотрела на меня с какой-то странной жалостью. — Мы тебе добра желаем, Даня. Только добра.

Я смотрел на конверт. Белый, безобидный, но в нём — вся моя жизнь. Вся правда.

— Если она... если там... — начал я и не смог закончить.

— Если там подтвердится, что Вероника твоя, будешь жить дальше, — спокойно сказал отец. — А если нет , сам понимаешь.

Я взял конверт дрожащими руками. Бумага была тёплая, будто хранила в себе огонь.

— Не смотри здесь, — остановил отец. — Посмотри дома. Подумай. Реши, как будешь разговаривать с женой. Не руби сгоряча.

— Угу, — выдавил я.

Конверт лёг во внутренний карман пиджака и прожёг дыру до самого сердца.

Домой я ехал медленно, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица о стекло: «Открыть или не открыть?»

У подъезда в машине я достал конверт.

Долго смотрел на него.

Потом резко разорвал.

Бумаги внутри было несколько. Я пробежал глазами по строчкам, ничего не понимая. Цифры, проценты, термины.

И в самом низу, жирным шрифтом: «Исключение отцовства — 98,9%».

Я перечитал раз. Два. Три.

Цифры не менялись.

В ушах зашумело. Мир покачнулся. Я схватился за руль, чтобы не заорать на весь двор.

Она врала. Всё это время. Восемь лет.

— Сука, — выдохнул я. — Сука...

Внутри поднималась чёрная, тяжёлая, всепоглощающая волна из ярости и боли.

Как она могла? Как посмела?

Я ворвался в квартиру

Всё, что было дальше, я помню как в тумане.

Как швырнул эти чёртовы бумаги на стол. Как она читала и не понимала. Как пыталась обнять меня, а я отшвырнул её к стене. Как плакала Ника, прибежавшая на крик. Как я орал, что она тварь и лгунья, что восемь лет кормил чужого ребёнка, что она охотилась за деньгами.

Как она смотрела на меня огромными глазами и шептала: «Но у меня никого не было... Ты же знаешь... Ты первый и единственный...»

Я не верил. Не мог верить. Бумага есть бумага.

— А сейчас, чтобы духу вашего здесь не было. Убирайтесь, – орал я.

— Даня, пожалуйста, — она плакала, стоя на коленях посреди кухни, прижимая к себе ревущую Нику. — Не выгоняй нас. Куда мы пойдём? Ночь на дворе!

— Мне плевать! — заорал я. — Вокзал, родственники, скамейка в парке мне всё равно! Чтобы я вас больше не видел!

И ушёл в спальню, хлопнув дверью.

Лёг на кровать, уставился в потолок. Слышал, как она собирается, как плачет Ника, как хлопает входная дверь.

Уехали.

Я остался один.

И только утром, когда продрал глаза после короткого, тяжёлого сна, понял, что натворил.

Марина с Никой исчезли, а я остался с этой бумажкой и противным голосом где-то глубоко внутри, который шептал: «А что, если ты ошибся?»

Я затыкал этот голос. Затыкал, как мог.

Бумага не врет.

ГЛАВА 6. ТЁТЯ КЛАВА

Я плохо помнила, как мы добрались.

Обрывки фонарей, мокрый асфальт, Ника тяжелеет на руках с каждой минутой , пятилетнего ребенка долго не пронесёшь, а я несла. Несла, потому что если бы я остановилась, то упала бы и больше не встала.

Ноги гудели. Куртка промокла насквозь. Волосы облепили лицо мокрыми прядями, и я то и дело сдувала их с губ, чтобы дышать. Ника спала, уткнувшись носом мне в шею, и её тёплое дыхание согревало — единственное, что ещё согревало в этом продрогшем мире.

Тётя Клава провела нас в дом.

— Сюда, сюда! Господи, да вы ж промокли совсем! А ну давай бегом!

Она подхватила спящую Нику с моих рук с ловкостью, которой я от неё не ожидала. Девочка даже не проснулась только вздохнула во сне и крепче прижалась к незнакомой груди.

— Иди за мной, не отставай, — скомандовала тётя Клава и зашагала по дорожке к дому.

Я поплелась следом, едва переставляя ноги.

Дом оказался старым, деревянным, с резными наличниками и покосившимся крыльцом. Такие дома я помнила из детства , у бабушки в деревне был точно такой же. Пахло здесь тоже по-деревенски: сыростью, мокрой листвой и ещё чем-то знакомым, забытым.

— Заходи, заходи, не стой на пороге, — тётя Клава уже возилась в сенях, стаскивая с Ники мокрые ботинки. — Раздевайся давай, всё мокрое снимай. Сейчас чай поставлю, согреетесь.

Я вошла в дом и остановилась, оглядываясь.

Маленькая прихожая, заваленная старой одеждой и какими-то коробками. Дальше кухня, где пахло нафталином, травами и ещё чем-то горьковатым, лекарственным. Старый холодильник, стол, покрытый клеёнкой в цветочек, этажерка с книгами. В углу иконы с тёмными ликами и теплящаяся лампадка.

— Проходи на кухню, грейся, — тётя Клава уже ушла в комнату с Никой на руках. — Я девчонку пока уложу.

Я осталась одна.

Стояла посреди кухни, мокрая, продрогшая, и смотрела, как пар поднимается от моей одежды. Руки тряслись то ли от холода, то ли от шока. Я сунула их в карманы, чтобы не видеть этой дрожи.

Через несколько минут тётя Клава вернулась.

— Уложила, — сказала она, вытирая руки о фартук, повязанный поверх халата. — Спит как сурок, даже не проснулась, пока я её переодевала. Нашла ей пижамку, старую, но чистую. Мои внуки уже выросли, а вещи остались. Нормально?

— Да, — выдавила я. — Спасибо вам огромное. Я даже не знаю, как благодарить...

— Да ладно, — отмахнулась тётя Клава. — Свои люди. Ты раздевайся давай, чего стоишь столбом? Вон вся дрожишь. Снимай куртку, сапоги, проходи к столу. Чайник уже закипает.

Я послушно стянула мокрую куртку, повесила на гвоздь у двери. Сапоги , тоже мокрые насквозь , оставила у порога. В носках прошлепала к столу, села на табуретку и только тогда поняла, как сильно устала. Тело налилось свинцом, глаза слипались, но внутри было пусто и холодно.

Тётя Клава поставила передо мной большую кружку с крепким чаем, до черноты заваренным, с мятой и ещё чем-то. Рядом положила кусок пирога.

— Пей. Ешь. Завтра разговаривать будем, — сказала она строго. — А сейчас молча греемся и не думаем ни о чём.

Я послушно отхлебнула. Чай обжёг рот, но я даже не почувствовала. Сделала ещё глоток. Потом ещё.

Тётя Клава села напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня. Молча. Внимательно. Так, будто сканировала.

Я молчала и пила чай. Говорить не было сил.

— Хорошая у тебя девчонка, — наконец сказала тётя Клава. — Красивая. В тебя пошла, светленькая.

Я вздрогнула.

— Вот именно поэтому, — вырвалось у меня горько. — Из-за этого...

Тётя Клава подняла бровь, но ничего не спросила только пододвинула ко мне сахарницу.

— Завтра, — повторила она. — Всё завтра. А сейчас допивай и спать. Вон комната свободная, там диван старый, но чистый. Бельё постелю.

— Спасибо, — прошептала я.

И вдруг разревелась.

Слёзы хлынули сами, я не могла их остановить. Я сидела за столом, вцепившись в кружку, и ревела в голос, как маленькая. Всё, что копилось эти часы — ужас, боль, обида, страх — всё выплеснулось наружу.

Тётя Клава не суетилась. Не говорила «ну-ну, всё будет хорошо». Она просто встала, подошла, обняла меня за плечи и прижала к себе. От неё пахло нафталином, пирогами и чем-то родным, бабушкиным.

Я уткнулась носом в её халат и выплакивала всё, что накипело за эту бесконечную ночь.

— Ну чего ты, чего, — приговаривала она тихо. — Поплачь, поплачь. Легче станет.

Я плакала долго. Пока не кончились слёзы. Пока не отпустило.

Потом тётя Клава отвела меня в маленькую комнатку с продавленным диваном, застеленным чистым бельём. Рядом, на детской раскладушке, спала Ника , укрытая старым байковым одеялом.

— Спи, — шепнула тётя Клава. — Утро вечера мудренее.

И вышла.

Я легла на диван, прислушиваясь к дыханию дочери, и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на обморок.

Утром меня разбудил запах блинов.

Я открыла глаза и долго не могла понять, где нахожусь. Потолок низкий, деревянный, с балкой посередине. Окно маленькое, занавешенное ситцевыми занавесками. На подоконнике герань в горшке.

Потом память включилась — резко, больно, как пощёчина.

Даня. Конверт. Крик. Ночь. Дождь.

Я села на диване, прижимая одеяло к груди. Рядом на раскладушке Ника спала, свернувшись калачиком, и во сне улыбалась. Ей снилось что-то хорошее. Спасибо, хоть ей.

Из кухни доносилось шипение сковородки и голос тёти Клавы — она что-то напевала себе под нос.

Я встала, накинула халат (чей? тёти Клавин? висел на гвоздике у двери) и вышла на кухню.

Тётя Клава стояла у плиты и ловко переворачивала блины. На столе уже дымилась большая кружка чая, стояла тарелка с вареньем и горка румяных блинов.

— Проснулась? — обернулась она. — Садись, завтракать будем. Девчонку будить пока не надо, пусть спит. Набегалась вчера.

Я села за стол, взяла блин, но кусок в горло не лез.

— Тётя Клава, — начала я. — Я должна объяснить…

ГЛАВА 7. Временное пристанище

— Ничего ты не должна, — перебила она, садясь напротив. — Я вчера всё поняла. Дело житейское.

— Какое житейское? — усмехнулась я горько. — Муж выгнал среди ночи с ребёнком. Это житейское?

Тётя Клава вздохнула, помешала ложечкой чай.

— Мариночка, я жизнь прожила. Всякое видала. И мужья уходили, и жёны уходили, и дети чужими оказывались, и свои не своими. Всё бывает. Ты главное скажи: бил он тебя?

— Нет, — покачала головой. — Не бил. Он вообще никогда... Он не такой. Просто... он поверил.

— Кому поверил?

— Родителям. Они тест ДНК подделали, я уверена. Свекровь меня всегда ненавидела, а свёкор с самого начала против нашего брака был. Они хотели, чтобы Даня на другой женился, на Рите. А я... я им всю жизнь испортила.

Тётя Клава слушала молча, только кивала.

— А тест этот... ты видела?

— Видела. Там написано «исключение отцовства — 98,9%».

— И что думаешь?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Я знаю одно: у меня никого, кроме Дани, не было. Ни до него, ни после. Он первый. Он единственный. Ника — его дочь. Я в этом уверена.

Тётя Клава смотрела на меня долго, изучающе. Потом кивнула.

— Верю, — сказала просто. — Не знаю почему, но верю. Глаза у тебя чистые. Врут с такими глазами редко.

Я выдохнула. Сама не заметила, как задержала дыхание в ожидании приговора.

— Спасибо, — прошептала я.

— Да не за что, — отмахнулась тётя Клава. — Ты ешь давай, а то остынет. А после поговорим, как дальше жить будем.

Я взяла блин, макнула в варенье, заставила себя проглотить. Вкус был непривычный — домашний, тёплый, из детства. От него защипало в носу.

— Тётя Клава, я не знаю, сколько мы тут пробудем, — начала я осторожно. — Я деньги отдам, как только смогу. Я работу найду, я...

— Ты погоди, — остановила она. — Давай сразу договоримся. Деньги мне твои не нужны. Пенсия у меня маленькая, это правда, но на хлеб с маслом хватает. А ты не гостья, ты родня. Поживёте пока. Но...

Она замолчала, и я поняла сейчас будет «но».

— Но долго не продержишься, сама понимаешь, — договорила тётя Клава. — Комната маленькая, тесно. Да и я не молодая уже, шум мне ни к чему. Это я не со зла, ты не думай. Просто по-честному.

— Я понимаю, — кивнула я. — Это временно. Я что-нибудь придумаю.

— Вот и хорошо, — тётя Клава встала, снова взялась за блины. — А пока живите. Нику в сад устроим, я тут заведующую детским садом знаю, она мне по старой дружбе не откажет. Ты пока отдохнёшь, в себя придёшь. А там видно будет.

Я слушала её и чувствовала, как внутри разливается тепло. Простая женщина, чужая почти, а приняла как родную. И не требует объяснений, не осуждает, не учит жить. Просто делает, что может.

— Спасибо, — сказала я снова. И это было так мало по сравнению с тем, что она для меня делала.

— Да будет тебе, — отмахнулась тётя Клава. — Лучше скажи, чем занимаешься-то? Работаешь где?

— Я художница, — ответила я и вдруг испугалась. Сейчас начнётся: «ах, художница, это ж не работа, это баловство».

Но тётя Клава только кивнула.

— Хорошее дело. Моя сестра, царствие ей небесное, тоже рисовала. Вышивала ещё. Красиво так, душа радовалась. Покажешь потом, что рисуешь?

— Покажу, — пообещала я.

И вдруг вспомнила. Папка с эскизами! Я же взяла её в тот вечер, сунула в рюкзак на автомате. А где рюкзак?

Я вскочила, заметалась по кухне.

— Ты чего? — удивилась тётя Клава.

— Рюкзак! Мой рюкзак! Я его вчера...

— В прихожей, — спокойно сказала тётя Клава. — Висит на гвозде. Я твои вещи разобрала, мокрое сушить разложила. Рюкзак цел, внутри всё сухое.

Я выдохнула, села обратно.

— Там мои эскизы, — объяснила я. — И письмо из галереи. Я отправила свои работы в областной центр, на выставку. И мне ответили.

— Ответили? — тётя Клава оживилась. — И что?

— Ещё не знаю, — призналась я. — Я не успела прочитать. Вечером пришло сообщение, а потом... потом этот кошмар начался.

— Так читай! — тётя Клава всплеснула руками. — Чего сидишь?

Я вскочила, побежала в прихожую, дрожащими руками достала телефон из кармана рюкзака. Телефон был жив, даже заряда хватало.

Я открыла сообщение от Павла.

«Марина, здравствуйте! Ваши работы произвели впечатление. Есть разговор, наберите меня завтра с утра, если удобно».

— Ну? — тётя Клава стояла в дверях, с любопытством глядя на меня.

— Просят позвонить, — сказала я. — Хотят поговорить.

— Так звони!

— Рано ещё, — я глянула на часы. — Полвосьмого только. В галерее, наверное, с десяти работают.

— Ну так позвонишь в десять, — тётя Клава кивнула. — А пока ешь давай, остынет всё.

Я послушно вернулась за стол, но есть уже не могла. Внутри всё дрожало от смеси страха и надежды. А вдруг? Вдруг там, в большом городе, мои «мазни» кому-то нужны? Вдруг это шанс?

— О чём задумалась? — спросила тётя Клава, присаживаясь рядом.

— Думаю, что делать дальше, — честно ответила я. — Денег у меня почти нет. То, что было, я вчера забрала, но это копейки. Надолго не хватит. Работу надо искать.

— Работу найдёшь, — уверенно сказала тётя Клава. — Ты молодая, красивая, с головой дружишь. Не пропадёшь. А Нику я в сад устрою, говорю же. Ты главное не паникуй.

— Не паникую, — соврала я.

Тётя Клава посмотрела на меня с усмешкой, но промолчала.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Пойду Нику будить, а то проспит весь день. А ты пока подумай, что этому галеристу скажешь.

Она вышла, а я осталась сидеть, глядя в одну точку.

Что я скажу галеристу? Что я никто? Что меня выгнал муж? Что я живу у дальней родственницы, в комнате, пахнущей нафталином, и не знаю, что будет завтра?

Или что я художница, которая хочет рисовать? Которая готова работать сутками, лишь бы её заметили? Которая ничего не боится, потому что бояться уже нечего?

Я выбрала второе.

В конце концов, терять мне действительно было нечего. Кроме Ники. А Ника — это не потерять, это сберечь. Ради неё я горы сверну.

Из комнаты донёсся Никин голос:

— А где мама? Ма-а-ам!

— Иду, солнышко! — отозвалась я и пошла к дочери.

В дверях обернулась, посмотрела на кухню , на старый стол, на герань на подоконнике, на тёти Клавин фартук, висящий на гвозде.

Временное пристанище, но пока единственное.

ГЛАВА 8. ЗВОНОК

После завтрака Ника занялась рыжим котом тетя Клавы. Тот ластился к Веронике и мурчал, как паровоз. Дочь пыталась его утащить в комнату, но рыжий хитрец сопротивлялся. Я довольно наблюдала за их возней, это отвлекло мою малышку от последних событий и мыслей о папе.

Я сидела на кухне тёти Клавы, сжимая в руках телефон, и смотрела на часы. Без пяти десять. Стрелки ползли черепашьим шагом, а сердце колотилось где-то в горле.

— Да позвони ты уже, — не выдержала тётя Клава, которая в третий раз за утро наливала мне чай. — Чего мучаешься?

— Рано ещё, — в десятый раз повторила я. — Сказано же с утра. Может, они с десяти работают.

— Так уже без пяти, — резонно заметила тётя Клава. — Пока наберёшь, пока соединят...

Я глубоко вздохнула и нажала вызов.

Гудки. Длинные, тягучие. Я зачем-то задержала дыхание.

— Галерея «Арт-Пространство», Павел слушает, — раздалось в трубке.

— Павел, здравствуйте, — мой голос дрогнул, и я откашлялась. — Это Марина... Марина Соболева. Вы мне писали...

— Марина! — голос Павла стал тёплым, почти радостным. — Как хорошо, что вы позвонили! Я как раз собирался вам набирать. Вы где сейчас? В городе?