Я займу твоё место

Сергей Галактионов

Я займу твоё место

«Чтобы занять твое место, мне не пришлось убивать тебя. Мне пришлось стать тобой. Но зеркало никогда не показывает двоих — кто-то один из нас лишний».

Глава 1. Невидимка

Автобус дёрнулся на светофоре, и я ударилась виском о стекло. Холодное, мутное, исцарапанное чьим-то ключом — кривая надпись «Лёха + Катя», обведённая сердечком. Чья-то мёртвая любовь на грязном окне маршрутки. Я прижалась лбом к этому сердечку и закрыла глаза.

Москва за окном не выглядела как обещание лучшей жизни. Москва выглядела как ноябрь: серая, мокрая, равнодушная. Панельные дома Бутово тянулись бесконечной стеной, одинаковые, как дни моей прежней жизни. Только вывески другие. Только номера маршрутов другие. А всё остальное — то же самое.

Пятая школа за три года. Пятая попытка стать невидимой.

Мама сказала: «В Москве никто не будет знать, кто мы такие. Там миллионы людей, Лизонька. Легко затеряться». Она произнесла это так, будто затеряться — это подарок. Будто раствориться среди миллионов — мечта, а не диагноз.

Я не стала спорить. Я давно не спорила с мамой. Когда человек работает уборщицей в двух местах — с шести утра в бизнес-центре на «Павелецкой» и с пяти вечера в торговом центре в Бутово, — у него нет сил на споры. У него едва хватает сил на то, чтобы разогреть ужин и не уснуть, пока дочь рассказывает про свой день.

Я и не рассказывала. Зачем? Что бы я сказала?

«Мам, сегодня Света Козырева вывернула мой рюкзак в лужу перед всей школой, и все смеялись, а учительница сказала — разберитесь сами, я не нянька».

«Мам, сегодня кто-то написал на моём шкафчике «нищебродка» красным маркером. Охранник видел. Охранник не видел».

«Мам, сегодня в интернет выложили видео, где я поскользнулась в столовой, и Петров подставил ногу, и я упала лицом в поднос, и все снимали, и под видео уже двести комментариев, и самый мягкий — «уродина», а самый популярный — тот, который я не могу повторить, потому что если повторю, то сломаюсь».

Нет. Я не рассказывала. Я приходила домой, садилась за стол, делала уроки, ела суп, ложилась спать. Утром — всё сначала. Школа как минное поле. Каждый день — не наступи, не привлеки внимание, не будь заметной. Стань стеной. Стань воздухом. Стань ничем.

В первой школе — в Рязани — меня дразнили за одежду. Мамина зарплата не позволяла покупать то, что носили остальные. Я ходила в маминой перешитой юбке и кроссовках с рынка, на которых буква N была приклеена чуть криво, выдавая подделку. Дети замечают подделки раньше взрослых. Дети вообще замечают всё, что можно использовать как оружие.

Во второй школе — в Туле — узнали, что мама убирает офисы. Кто-то из одноклассников увидел её в жёлтом жилете с ведром, когда его отец приезжал на работу. На следующий день мне подарили тряпку. Красиво завернули в подарочную бумагу. С бантиком. Весь класс смотрел, как я разворачивала. Тридцать пар глаз, тридцать ухмылок, одна тряпка. Я не заплакала. Я научилась не плакать в Рязани.

Третья школа — Калуга. Четвёртая — Серпухов. Каждый раз — новый город, новая попытка, новая надежда мамы и моё старое знание: ничего не изменится. Люди не меняются. Меняются только декорации.

И вот — Москва. Город, в котором, по маминым словам, легко затеряться.

Я смотрела в окно автобуса и думала: а что, если я не хочу теряться? Что, если я хочу, чтобы меня нашли — но по моим правилам?

Мысль скользнула и пропала, как блик фонаря на мокром асфальте. Я была слишком уставшей для амбиций. Слишком привыкшей быть маленькой.

Будильник не прозвенел.

Вернее, прозвенел — но в шесть, вместо половины седьмого. Мама уже ушла. Она вставала в пять, бесшумно, как призрак, и я просыпалась не от звука, а от отсутствия звука — от той особенной тишины, которая наступает, когда из комнаты уходит единственный человек, ради которого стоит просыпаться.

Я перевела будильник и заснула. И проспала.

Когда я открыла глаза — часы показывали 8:47. Первый урок начинался в 8:30. Первый день в новой школе — и я опаздывала.

Я вскочила. Наша квартира в Бутово — однокомнатная, двадцать шесть квадратных метров — позволяла одеться, не вставая с дивана. Я натянула джинсы, свитер (мамин, растянутый на локтях, но чистый), схватила рюкзак. Зеркало в прихожей показало мне то, что я ожидала: бледное лицо, тёмные круги, волосы — мокрые после душа, торчащие в разные стороны, потому что я не успела их высушить. И очки. Толстые, в прозрачной пластиковой оправе, делающие мои глаза неестественно большими, как у насекомого.

Линзы. Где мои линзы?

Я перерыла ящик. Полку. Пакет с вещами, который мы ещё не распаковали. Линз не было. Вчера я положила их… куда? На подоконник? В ванную? Мы переехали два дня назад, и в квартире всё ещё стояли коробки, подписанные маминым корявым почерком: «кухня», «Лизе», «разное».

8:52. Линз нет. Времени нет.

Я выбежала из квартиры в очках, с мокрыми волосами, в растянутом свитере, и подумала: может, это и к лучшему. В первый день лучше быть невидимой. Незаметной. Никакой.

Серый человек в сером городе.

Школа №17 стояла на улице, название которой я забыла, пока бежала от автобусной остановки. Четырёхэтажное здание из жёлтого кирпича, похожее на все школы, в которых я училась: крыльцо с колоннами, стеклянные двери, запах линолеума и варёной капусты. У входа курили старшеклассники. Один из них — высокий, в чёрной куртке — проводил меня взглядом. Равнодушным. Я даже не зацепила его внимание.

Хорошо. Так и надо.

Я нашла кабинет 10 «Б» на втором этаже. Дверь была закрыта. За ней — голос учительницы, монотонный, привычный. Я постучала.

Тишина. Потом — шаги. Дверь открыла женщина лет сорока, невысокая, с усталым лицом и причёской, которая когда-то была каре, а теперь была просто — волосы. Она посмотрела на меня поверх очков (её очки были тоньше моих, но тоже немодные) и сказала:

— Ты, наверное, Воронова?

— Да, — сказала я. — Извините за опоздание. Я…

— Заходи, — она не дослушала. Повернулась к классу: — Ребята, к нам новенькая. Елизавета Воронова, переведена из… — она заглянула в журнал, — из Серпухова. Садись… — она оглядела класс, — вон там, на заднем ряду. У двери.

Камчатка. Конечно. Место для тех, кого можно не замечать.

Я прошла через весь класс. Тридцать пар глаз. Я знала этот момент наизусть. Первый проход — как подиум, только наоборот: здесь оценивают не красоту, а слабость. Что на ней надето? Дорогое или дешёвое? Модное или нет? Уверенная или трусиха? Своя или чужая?

Я шла, глядя в пол. Свитер, джинсы, очки, мокрые волосы. Диагноз был очевиден.

Кто-то хмыкнул. Кто-то шепнул. Я не расслышала слов — но тон узнала безошибочно. Этот тон одинаков в Рязани, Туле, Калуге, Серпухове и Москве. Тон, которым оценивают и отбраковывают.

Я села за последнюю парту. Положила рюкзак. Достала тетрадь.

— Учебник есть? — спросил голос справа.

Я повернулась. Парень. Светлые волосы, аккуратная стрижка, приятное лицо — из тех лиц, которые легко представить на рекламе зубной пасты. Голубые глаза, внимательные, чуть слишком внимательные. Он сидел за соседней партой и смотрел на меня с выражением, которое я не сразу идентифицировала. Не насмешка. Не равнодушие.

Интерес.

— Нет, — сказала я. — Ещё не выдали.

— Держи, — он протянул мне учебник литературы, толстый, в потрёпанной обложке. — У меня есть электронная версия на планшете. Я — Данил.

— Лиза, — сказала я и взяла учебник.

Его пальцы задержались на обложке на секунду дольше, чем нужно. Или мне показалось.

— Не бойся, — сказал он тихо, — здесь не так страшно, как кажется.

Я посмотрела на него. Он улыбался. Улыбка была правильной: тёплой, дружелюбной, ободряющей. Но что-то в ней — на самом дне, за зрачками — было не так. Будто он репетировал её перед зеркалом. Будто он точно знал, какой эффект она производит.

— Спасибо, — сказала я. И отвернулась.

За сорок пять минут урока я составила первую карту класса. Привычка, выработанная четырьмя школами. Не слушать учителя — слушать класс. Кто с кем перешёптывается. Кто кого боится. Кто главный.

Передний ряд у окна: две девочки — одна с хвостом, вторая с каре — непрерывно переписывались в телефонах под партой, прикрывая экраны ладонями. Их головы синхронно поворачивались к каждому, кто входил и выходил. Антенны. Сканеры. Сплетницы. Я мысленно пометила их как «информационный узел».

За ними — крупный парень в спортивной толстовке, который рисовал что-то в тетради и ни на кого не смотрел. Рядом — худой в очках, залипший в ноутбук. Дальше — парень с широкой улыбкой, который каждые две минуты отпускал шутку, и вокруг него предсказуемо хихикали.

Девочка у стены — незаметная, в сером свитере, — прятала телефон, на экране которого мелькали фотографии. Она то поднимала его, то опускала, направляя камеру куда-то в сторону доски. Нет, не доски — в сторону двери. Я проследила за её объективом. Она фотографировала пустой дверной проём. Или кого-то, кто обычно стоит в дверном проёме.

Странно. Я запомнила её лицо.

И — стул.

Второй ряд от окна, третья парта. Стул был пуст. Но на его спинке висел шарф — бежевый, кашемировый, явно дорогой. Он висел небрежно, как брошенный впопыхах, но я заметила: никто к нему не прикасался. Никто не сдвинул стул, чтобы пройти. Двое парней, сидевших за соседними партами, обходили его, как обходят памятник.

Пустой стул с дорогим шарфом. Забронированное место. Чей-то трон.

Я не знала чей. Пока не знала.

Урок закончился. Звонок — резкий, дребезжащий. Класс пришёл в движение. Данил повернулся ко мне:

— На следующей перемене могу показать, где столовая. И библиотека. И… вообще всё.

— Спасибо, — повторила я. — Я разберусь.

Он кивнул. Не обиделся. Или сделал вид.

Я вышла в коридор и остановилась у окна. Второй этаж. Широкий подоконник, на котором можно было сидеть. Внизу — школьный двор, за ним — хозблок, за хозблоком — кусты и лавочки, скрытые от окон.

Перемена была в разгаре. Я стояла у окна, держа учебник Данила, как щит, и наблюдала за потоком людей. Здесь, в коридоре, иерархия была видна ещё отчётливее, чем в классе. Младшеклассники жались к стенам. Десятые и одиннадцатые шли по центру. И все — абсолютно все — как-то по-особенному реагировали на дальний конец коридора. Не смотрели туда прямо. Но и не поворачивались спиной. Как антилопы у водопоя, которые знают, что где-то рядом — хищник.

Я посмотрела в дальний конец коридора.

Там стоял подоконник. Широкий, как и мой. Но этот был занят. На нём сидел парень: высокий, спортивный, с тёмными волосами и лицом, которое было красивым той особенной красотой, которая не греет, а холодит. Как мрамор. Он смотрел в телефон. Рядом стоял крупный парень в спортивной толстовке (тот, из класса), худой в очках, весельчак и девочка с ярко накрашенными глазами, которая листала что-то на планшете. Свита. Двор короля.

Но стул короля пуст. Значит, есть кто-то выше.

Звонок на урок. Я шла обратно в класс, когда услышала:

— Эй, новенькая.

Девочка с хвостом — одна из сплетниц — стояла у двери. Её глаза блестели тем особенным блеском, который бывает у людей, собирающихся сообщить плохую новость с удовольствием.

— Тебе повезло, что сегодня Арины нет, — сказала она. И улыбнулась. — Завтра — не повезёт.

Она скользнула в класс, прежде чем я успела спросить, кто такая Арина.

Последний урок закончился в три. Я шла через школьный двор к автобусной остановке, когда услышала голоса. Тихие, напряжённые. За хозблоком — там, где кусты и лавочки, скрытые от окон.

Я остановилась. Не из любопытства — из инстинкта. За четыре школы я научилась различать звуки опасности, как животное различает запах дыма. Эти голоса — не дружеский разговор. Не ссора. Что-то другое.

Я обошла угол хозблока и выглянула из-за стены.

Двое. Крупный парень из свиты — тот, в спортивной толстовке — стоял, скрестив руки на груди. Перед ним — мальчик. Маленький, лет двенадцати, в школьной форме на два размера больше, чем нужно, и в очках, заклеенных на дужке изолентой. Он стоял, опустив голову, и его плечи мелко дрожали.

— Паш, — говорил крупный парень спокойно, почти лениво. — Мы же договаривались. Каждую пятницу. Это не просьба, это — система. Ты что, не уважаешь систему?

— У меня нет, — пробормотал мальчик. — Мама не дала. Она сказала…

— Мне без разницы, что сказала твоя мама. — Крупный парень наклонился. Не угрожающе — почти дружески, как старший брат, объясняющий правила игры. — Арина расстроится. Ты же не хочешь, чтобы Арина расстроилась?

Мальчик замотал головой.

— Ну вот. — Крупный выпрямился. — Значит, к понедельнику — и за эту неделю тоже. А пока… — он кивнул на землю под лавкой, где валялись бычки, пустые пачки из-под чипсов, смятые стаканчики. — Убери тут. Чтобы к завтрашнему утру было чисто.

Мальчик — Паша — опустился на корточки и начал собирать мусор. Мокрые окурки, слипшиеся с грязью. Он брал их голыми руками, и его пальцы дрожали.

Крупный парень стоял над ним, освещённый серым ноябрьским светом, и смотрел с выражением абсолютного спокойствия. Ни жестокости, ни удовольствия. Просто — работа. Система.

Я стояла за углом и не двигалась. В животе было холодно. Не от страха — я видела вещи и похуже. От узнавания. Этот мальчик в слишком больших ботинках, с заклеенными очками, собирающий чужие окурки — это была я. Год назад. Два. Три. Я знала, как пахнут мокрые бычки, поднятые с земли. Я знала, как болят колени на холодном асфальте. Я знала этот стыд — густой, физический, как тошнота.

Я не вмешалась. Не потому что боялась. А потому что знала: одно неверное движение в первый день — и я стану следующей, кто собирает мусор.

Я тихо отошла за угол и пошла к автобусу.

Вечером я сидела на кухне нашей бутовской квартиры — если можно назвать кухней закуток с плитой, раковиной и столом, за которым едва помещались двое. За окном горели фонари промзоны — жёлтые, тусклые, как воспалённые глаза. Где-то внизу ругались соседи. Через стену бубнил телевизор.

Мама вернулась в десять. Сняла обувь, не включая свет в прихожей. Она всегда так делала — по привычке. Будто стеснялась занимать пространство даже в собственном доме.

— Лизонька? Ты не спишь?

— Нет, мам.

Она зашла на кухню. Устала — это не слово. Она была изношена: ссутуленная, с покрасневшими руками, с волосами, пахнущими хлоркой. Сорок два года. Выглядела на пятьдесят пять.

— Как школа? — она поставила чайник.

— Нормально.

— Ребята как?

— Нормальные.

— Учителя?

— Тоже.

Она села напротив. Посмотрела на меня — долго, внимательно. Мамы умеют смотреть сквозь ложь. Но у моей мамы не было сил копать глубоко.

— Ну и хорошо, — сказала она. — В Москве будет лучше, Лизонька. Я чувствую.

Я кивнула. Она выпила чай и легла. Через пять минут — спала. Мгновенно, как засыпают люди, у которых тело не оставляет мозгу выбора.

Я сидела на кухне одна. Передо мной на столе лежала тетрадь. Я открыла её и начала писать.

Не дневник. Не жалобу. Не крик о помощи.

Список.

«Школа №17. Структура.»

«Арина — ? (отсутствовала). Главная. Все боятся. Стул у окна, шарф — кашемир, бежевый. Никто не трогает.»

«Свита: парень на подоконнике в конце коридора (имя?), крупный в толстовке (собирает «взносы»), худой в очках (ноутбук), весельчак, девочка с макияжем.»

«Система сбора денег — младшие классы. Пятницы. Место — за хозблоком. Наказание за неуплату — унижение (сбор мусора, окурков).»

«Сплетницы — две, передний ряд у окна. Источник информации.»

«Данил — сосед по парте. Помог с учебником. Слишком дружелюбный. Осторожно.»

«Девочка в сером свитере — фотографирует кого-то тайно. Кого? Зачем?»

«Классная руководительница — Елена Павловна. Устала. Боится? Чего?»

Я закрыла тетрадь. Посмотрела в окно. Моё отражение смотрело в ответ: бледное, в огромных очках, с прилипшими ко лбу волосами. Жалкое.

«Арина расстроится. Ты же не хочешь, чтобы Арина расстроилась?»

Мальчик Паша, собирающий мокрые бычки на коленях.

Я подумала: кто ты такая, Арина, что даже твоё отсутствие заполняет комнату?

И ещё я подумала — не словами, а чем-то глубже, на том уровне, где мысли ещё не стали мыслями, а только предчувствием: завтра ты увидишь меня. И я хочу, чтобы ты увидела не то, что видят все.

Я встала. Подошла к коробке с надписью «Лизе» маминым почерком. Раскрыла. Внутри, под свитерами и учебниками, в пластиковом пакете из «Фикс Прайса», лежал мой арсенал.

Тональный крем. Тушь. Тени. Помада. Карандаш для бровей. Консилер. Всё — дешёвое, из масс-маркета и с распродаж. Но я умела с этим работать. Единственное, чему меня научила травля: если не можешь изменить мир — измени лицо. Я часами смотрела видео бьюти-блогеров. Не ради красоты. Ради маскировки. Ради возможности стать кем-то другим. Не Лизой-нищебродкой. Не Лизой-жертвой. Кем-то, на кого не поднимут руку.

Я разложила косметику на столе. Рядом положила контактные линзы — нашла их в ванной, за стиральной машиной.

Завтра.

Завтра я войду в эту школу другим человеком.

Я ещё не знала — каким именно. Не знала, что моё новое лицо окажется копией лица, которого я никогда не видела. Не знала, что один взгляд в зеркало разделит мою жизнь на «до» и «после». И что слово «затеряться», которое мама произносила как благословение, станет проклятием.

Но кое-что я знала точно.

Я больше не буду собирать чужие окурки.

Больше — никогда.

Глава 2. Отражение

Я проснулась в пять утра. Мама ещё не ушла — я слышала, как она возится в прихожей, стараясь не шуметь, как застёгивает молнию на куртке, как поворачивает замок. Щелчок. Тишина. Пустота.

Я лежала с открытыми глазами и ждала. Не знаю, чего именно. Может, смелости. Может, знака. А может — просто ждала, пока сердце перестанет колотиться.

Вчера вечером, разложив косметику на кухонном столе, я провела три пробных подхода. Три раза нанесла и смыла. Контур бровей — выше, острее. Тени — дымчатые, с растушёвкой к вискам, чтобы удлинить глаза. Консилер — на тёмные круги, на покраснения, на всё, что делало моё лицо лицом уставшего ребёнка. Тональный крем — тонким слоем, как глазурь на пирожном, ровно, без границ. Помада — приглушённый розовый, тот оттенок, который визажисты называют «мой цвет губ, только лучше».

Три раза я смотрела в зеркало и видела незнакомку.

Не красавицу — нет. Красота требует породы, а породу не нарисуешь тональным кремом за триста рублей. Но я видела другого человека. Уверенного. Чёткого. С лицом, на котором каждая линия была осознанным выбором, а не случайностью генетики.

Без очков мой взгляд менялся. Линзы, вставленные накануне, убрали ту преграду из стекла и пластика, которая всю мою жизнь стояла между мной и миром. Мои глаза оказались большими, тёмно-серыми, с длинными ресницами, которых не было видно за толстыми линзами. Я сама не знала, что у меня такие ресницы. Тушь удлинила их ещё — до кукольности, до нереальности.

А волосы… Волосы — это было самое простое. Утюжок, взятый у соседки по площадке в обмен на обещание погулять с её таксой, превратил мои мокрые пряди в прямое, блестящее полотно. Я разделила их на пробор — не по центру, а чуть правее. Так, как носила одна девочка из видео, которое я видела в Instagram: бьюти-блогерша из Москвы с идеальными скулами и лёгкой улыбкой.

Я не знала тогда, что эта девочка — Арина.

Я не копировала её намеренно. Я собирала образ по кусочкам: брови — от одного видео, тени — от другого, укладка — от третьего. Мозаика, складывавшаяся из сотен чужих лиц, которые я изучала ночами, как другие девочки изучают учебники.

Результат оказался случайностью. Страшной, невероятной, всё изменившей случайностью.

Без двадцати восемь я стояла перед треснувшим зеркалом в прихожей. На мне были чёрные джинсы (единственные приличные), белая водолазка (мамина, но на мне сидевшая лучше) и кроссовки, отмытые вчера зубной щёткой до приемлемого состояния. Всё — дешёвое. Всё — обычное. Но лицо меняло всё. Лицо делало эту одежду формой, униформой, осознанным минимализмом, а не бедностью.

Я посмотрела на себя.

И не узнала.

Высокая — метр семьдесят три. Стройная — не от фитнеса, а от того, что мы с мамой экономили на еде. Прямые тёмные волосы до лопаток. Чёткие скулы, подчёркнутые контурингом. Большие серые глаза, обрамлённые тёмными тенями. Губы — полные, очерченные карандашом.

Я выглядела как человек, которому не нужно собирать чужие окурки.

Я выглядела как человек, перед которым собирают окурки другие.

Эта мысль напугала меня. И — я не сразу это признала — понравилась.

Дорога до школы заняла двадцать минут. В автобусе на меня посмотрели дважды: мужчина у двери задержал взгляд, женщина с сумками окинула оценивающе. Не с неприязнью — с интересом. Это было ново. Я привыкла быть невидимой, и внезапная видимость ощущалась как голая кожа на морозе: остро, тревожно, неприятно-приятно.

Я вошла в школу в 8:21. Девять минут до звонка. Коридор первого этажа был полупустым — основной поток ещё не хлынул. Я поднялась на второй этаж.

Коридор.

Широкий, залитый люминесцентным светом. Подоконники, плакаты, стенды с расписанием. Знакомый запах: мел, дезинфекция, чей-то парфюм. У дальнего окна — свита. Крупный парень в толстовке (вчера я узнала его имя — Лёха), худой в очках (Матвей), весельчак (Димон), девочка с макияжем (Маришка). И — он. Парень с холодным лицом, сидевший на подоконнике, как на троне.

Сергей. Его имя я узнала от Данила, который написал мне вечером: «Как первый день? Если что, я рядом ». Я ответила: «Нормально. Кто сидит на подоконнике в конце коридора?» «Сергей Астахов. Парень Арины. Не лезь к ним».

Я и не собиралась. Я собиралась пройти мимо. Сесть на Камчатку. Быть новой версией невидимки — красивой невидимкой.

Но мир распорядился иначе.

Я шла по коридору. Каблуки кроссовок мягко стучали по линолеуму. Слева — двери кабинетов. Справа — окна, подоконники, люди. Я смотрела вперёд, не по сторонам. Спина прямая. Подбородок — чуть выше, чем обычно. Не вызов — просто непривычка к отсутствию очков, которые всегда сползали, заставляя опускать голову.

Первой заметила Маришка.

Я поймала это периферийным зрением: её рука, поднимавшая стаканчик с кофе, замерла на полпути. Кофе завис в воздухе, как стоп-кадр. Маришка смотрела на меня. Потом — на дверь кабинета. Потом — снова на меня.

Димон перестал смеяться на полуслове.

Лёха поднял голову от телефона.

Матвей закрыл ноутбук — медленно, как захлопывают книгу, в которой обнаружили ошибку.

Я продолжала идти. Внутри что-то сжималось — тугое, ледяное, знакомое. Страх. Старый, верный, рязанско-тульско-калужско-серпуховской страх. Он говорил: опусти глаза, ссутулься, стань маленькой, стань никем. Но я не опустила. Я шла.

Сергей поднял взгляд от телефона.

Его глаза — тёмно-карие, холодные, привыкшие оценивать — скользнули по мне сверху вниз. Задержались. Он чуть нахмурился — едва заметно, одними бровями, — и я увидела, как на его лице сменились три выражения за одну секунду: узнавание, непонимание, интерес.

Он открыл рот — и не сказал ничего. Просто смотрел.

Маришка дёрнула его за рукав. Прошептала что-то. Я не расслышала. Но расслышал Димон, потому что он присвистнул — громко, на весь коридор:

— Это чо… косплей?

Я не ответила. Я дошла до двери 10 «Б», открыла её и вошла.

Класс был наполовину заполнен. Настя Круглова — сплетница с хвостом — стояла у окна, листая телефон. Вика Ларина рядом жевала яблоко. Данил сидел на своём месте, перебирая что-то в рюкзаке. Ещё несколько человек — лица без имён.