Фальшивый жених. Истинная свадьба

— Мы не будем оправдываться, — Ева рисовала схему маркером на стеклянной поверхности журнального столика. — Оправдание всегда пахнет слабостью. Мы переходим в атаку.

Шаг первый: Официальное заявление. Сухое. Юридическое. «Ввиду необоснованных обвинений стороны Измайловых, корпорация Воронов вынуждена подать встречный иск о защите деловой репутации и взыскании ущерба, причиненного инсайдерской атакой».

Шаг второй: Слив данных. В девятнадцать ноль-ноль серверы трех крупнейших Telegram-каналов деловых новостей получат архивы. Не просто PDF. Видео. Лицо Измайлова-старшего. Номера счетов. Координаты виллы в Порто-Черво.

Шаг третий: Свадьба. — Ева подняла взгляд на Максима. — Самая пышная свадьба сезона. Трансляция на весь мир.

— Ты сошла с ума, — Максим раздавил окурок в хрустальной пепельнице. — Брак с Алисой прописан в учредительных документах. Это защита пакета акций.

— Нет, — Ева наклонилась через стол. Декольте её платья разошлось чуть больше допустимого приличиями. — Брак с Алисой — это поражение. Это признание вины. Мы сделаем иначе.

Она встала. Обошла стол. Опустила ладони на плечи Максима, стоявшего за её спиной. Наклонилась, прижимаясь грудью к его затылку.

— Мы женимся. По-настоящему. Сегодня. Здесь. Перед телекамерами.

Максим напрягся под её руками. Дерево спинки кресла жалобно скрипнуло.

— Исключено. Совет директоров...

— Совета директоров больше нет, — отрезала она, её губы щекотали мочку его уха. — Есть только активы и пассивы. Если ты женишься на Алисе, ты признаешь её право на управление. Станешь младшим партнером в собственной компании. Собакой на сене. Если ты женишься на мне, Воронов, происходит консолидация. Я становлюсь твоей женой де-факто. Судьба моих денег становится твоей судьбой. Чтобы забрать моё, им придется убить тебя. А убивать владельца контрольного пакета — плохая примета для индекса Dow Jones.

Она выпрямилась. Вернулась на свое место. Поправила прическу небрежным движением.

— Мы объявим о помолвке сегодня вечером. Сразу после моего танца. Пусть твоя мать подавится своим бланманже.

Максим сидел неподвижно. Смотрел на неё так, словно видел привидение. Вся система координат, построенная на логике MBA и праве сильного, рухнула. Эта девчонка из коммуналки только что предложила ему сделку века, используя правила Уолл-стрит против самих себя.

— Это самоубийство, — выдохнул он.

— Это арбитраж, — поправила она. — Покупка недооцененного актива. Меня. Купи билет, Воронов. Шоу начинается через два часа.

Она встала. Поправила платье. Движение было механическим, лишенным всякого кокетства. Бизнесмен закрывает сделку.

— И скажи кому-нибудь принести нам пиццу. Маргарита. С двойным сыром. Умираю с голоду.

Дверь за ней закрылась с мягким пневматическим шипением.

Максим остался один в кабинете. Он посмотрел на свои руки. На костяшки, сбитые вчера в кровь о стену библиотеки. Перевел взгляд на экран терминала. Красные графики продолжали падать.

Но впервые за десять лет этот вид не вызывал паники. Вызывал азарт.

Он нажал кнопку интеркома.

— Елена. Соедините меня с шеф-поваром. И отмените заказ черной икры. Отправьте в Розенталь запрос на тонну простой московской пиццы. С пепперони.

За окном выл ветер, заметая дорогу к старой жизни. Внутри дома начиналась самая сложная репетиция в карьере Евы Лавровой. Генеральный прогон перед концом света.

Глава 48. Анатомия пустоты

Часть 1. Декорации реальности (09:00)

Звук, с которым закрылась входная дверь квартиры Евы Лавровой, был звуком упавшего занавеса. Не того тяжелого бархатного занавеса Большого театра, способного заглушить выстрел, а дешевого, пыльного плюша какой-нибудь районной студии «Юность», пропитанного запахами мастики и чужого пота. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд симфонии, после которого оркестровая яма проваливается в преисподнюю.

Тишина полуподвала была другой природы. Если тишина пентхауса Максима Воронова на сто пятидесятом этаже башни «Федерация» звенела стерильным озоном дорогого климат-контроля и гулом серверов, то здесь звук имел вес. Это была густая, осязаемая субстанция — смесь запаха мокрого кирпича, вековой пыли в трещинах паркета и сладковатой гнили старых театральных костюмов, которые всё еще хранились в шкафу со времен её студенчества.

Ева стояла посреди своей гостиной-студии и смотрела на окно. За толстым, неровным стеклом бушевала метель. Но отсюда, снизу, она выглядела иначе. Там, наверху, в Серебряном Бору, снег был декорацией рождественской открытки — пушистой, праздничной, скрывающей грехи под белым саваном. Здесь же это была просто ледяная взвесь, грязно-серая каша, летящая параллельно земле. Мир исчез. Осталась только белая стена, отрезающая кислород.

Она простояла так минут десять. Дыхание выровнялось само собой, перейдя в тот ровный, глубокий ритм, которому учат на первом курсе актерского мастерства перед выходом на сцену. Вдох на четыре счета. Задержка. Выдох на восемь. Система охлаждения организма включалась медленно, вытесняя адреналиновый яд вчерашней ночи.

Вчера... Воспоминание ударило под дых, заставив пальцы непроизвольно сжаться в кулаки до побелевших костяшек.

Вчерашний вечер казался сном, снятым Лукино Висконти на пленку VHS. Золотой свет канделябров, тяжелый бархат портьер, хруст крахмальных салфеток. И Максим. Господи, Максим.

Память подбрасывала кадры избирательно, жестоко. Не его лицо во время ультиматума Кречетова — там была лишь маска CEO, высеченная из гранита. Память подсовывала другое: теплую кожу его шеи под её губами в кабинете. Запах табака и озона. То, как он держал её голову двумя руками в темноте сервера, когда погас свет, шепча алгоритм дыхания, чтобы вытащить её из панической атаки.

«Дыши. На мой счет».

Ева тряхнула головой, отгоняя видение. Мозг работал четко, холодно, препарируя воспоминания скальпелем патологоанатома.

Анализ: Объект проявляет признаки привязанности.

Статус: Ошибка системы. Файл поврежден. Доступ запрещен.

Она сбросила пальто прямо на пол. Дорогая шерсть скользнула по паркету без единого звука — квартира проглотила звук. Этот жест — бросить вещь стоимостью в годовую зарплату учителя где попало — был актом мелкого вандализма. Броня сползла вместе с тканью. Здесь, в своем логове, ей не нужно было держать спину ровно.

Квартира встретила её эхом. Огромная коробка пространства под крышей старого доходного дома, которую агент по недвижимости пафосно обозвал «лофтом с элементами классицизма». Для Евы это был гроб. Идеально пропорциональный ящик, обитый изнутри фальшивым золотом лепнины, которая уже начала осыпаться от сырости.

Она прошла в ванную. Включенный кран издал ржавый стон, прежде чем выплюнуть струю воды цвета спитого чая. Ева подставила руки под ледяную струю. Холод обжег кожу, возвращая чувствительность. Она плеснула водой в лицо, пытаясь смыть остатки сна и въевшийся запах чужого парфюма Марии Петровны.

Мария...

Образ свекрови всплыл сам собой, четкий, как рентгеновский снимок. Прямая спина, шея вытянута, подбородок вздернут. Королева-мать в изгнании. Её утреннее появление в столовой Воронов-тауэр было шедевром перформанса. Мария Петровна не вошла — она материализовалась. Шелковый пеньюар цвета слоновой кости, ни одной складочки на ткани, хотя сама ночь явно прошла без сна. Лицо — гипсовая маска святой мученицы, принимающей страдания ради семьи.

— Я понимаю юношеский максимализм, детка, — голос Марии Петровны сочился патокой, способной отравить колодец. — Мы все проходили через бунтарство. Но кожа... это профессиональное? Или ты просто плохо спишь?

Ева вспомнила этот момент сейчас, стоя над раковиной в своем полуподвале, и уголок её рта дернулся в усмешке. Какая изящная формулировка. Намек на нищету («дешевые гостиницы») и обвинение в неблагодарности («ты плохо спишь»), упакованные в заботу. Высший пилотаж пассивной агрессии.

Она вытерла лицо полотенцем. Посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Зеркало было старым, пошло мутными пятнами у краев. Из амальгамы на неё смотрело чужое лицо. Бледное до синевы, с тенями под глазами, которые не скрыть никакой пудрой. Губы искусаны — след вчерашнего поцелуя в коридоре, когда они репетировали танец смерти. Нижняя губа слегка припухла.

Ева провела пальцем по стеклу, оставляя дорожку в испарине.

Из зеркала на неё смотрела Ева Лаврова. Двадцать восемь лет. Актриса погорелого театра. Содержанка поневоле. Девочка, которая слишком долго играла взрослую женщину и наконец-то сломала себе позвоночник под тяжестью этой роли.

Она отвернулась от зеркала. Ненавидела смотреть на себя по утрам. Слишком много правды.

Одежда лежала на кресле горой. Тот самый костюм Арлекина из сундука деда. Полосатые штаны, рубаха Пьеро. Вчера вечером эта ветошь казалась броней, оружием абсурда против мертвого этикета Вороновых. Сейчас это были просто грязные тряпки. Симулякры. Костюм шута для бала-маскарада призраков.

Ева прошла на кухню. Узкое пространство между плитой и холодильником. Лаборатория выживания.

На столе стояла турка. Медная, старая, помятая. Реликвия матери, привезенная из Одессы. Ева поставила её на огонь. Газ вспыхнул синим цветком.

Запах кофе наполнил комнату. Горький, густой, честный. Никаких ароматизаторов «лесной орех» или «ирландские сливки». Просто жареные зерна, вода и медная жесть.

Она насыпала две ложки с горкой. Залила кипятком из чайника. Поставила на крошечную электрическую плитку.

Пока вода нагревалась, она смотрела на свои руки. Тонкие запястья, длинные пальцы с коротко стриженными ногтями — некогда ухоженными, а теперь обгрызенными почти до мяса. Кожа на ладонях загрубела от холода и постоянного мытья посуды в холодной воде.

Руки помнили. Они помнили тяжесть серебряной ложечки Fabergé, которой она вчера утром размешивала сахар в чашке Версаче. Помнили гладкость мраморной столешницы в кухне Воронов-тауэр. Помнили шершавость твидового пиджака Максима, когда она висела на нём в библиотеке, целуя так, словно хотела выпить его досуха.

Электрический чайник щелкнул, выключаясь. Ева вздрогнула. Звук собственного быта казался оглушительным после акустики особняка, где каждый шаг поглощался коврами ручной работы.

Она заварила растворимый кофе. Самый дешевый. Тот, что пахнет пережженным цикламеном и химией. Налила кипяток. Размешала пластиковой ложечкой.

Села за стол. Обхватила горячую кружку обеими руками, пытаясь согреть окоченевшие пальцы.

Голод пришел внезапно, выбив остатки транса. Спазм желудка скрутил внутренности узлом. Ева ненавидела это чувство. Голод означал потерю фокуса. Потеря фокуса означала смерть. Профессиональная деформация каскадерской школы — тело всегда должно быть заправлено топливом под завязку.

Она встала. Достала хлеб. Сыр. Масло. Механика движений отработана годами. Открыть холодильник — хлопок. Отрезать — скрип ножа. Намазать — ровный слой. Собрать бутерброд.

Она села. Поднесла еду ко рту. Откусила.

Прожевала.

Проглотила.

Хлеб на вкус напоминал влажный картон. Сыр — кусок безвкусного пластика. Организм принимал топливо, но мозг отказывался регистрировать удовольствие. Рецепторы забастовали. Солидарность с бастующим разумом.

Ева положила вилку. Смотрела на свою тарелку. Обычная керамика из масс-маркета. Синее пятно по краю. Когда она успела разбить посуду? Не важно.

Всё вокруг казалось подделкой. Декорациями спектакля, в котором забыли написать реплики.

Она посмотрела на часы. Десять утра.

За окном серые сумерки переходили в серый день. Москва продолжала переваривать людей, машины и снег, даже не подозревая, что империя Вороновых балансирует на краю пропасти.

Ева встала. Прошла в спальню. Упала на кровать лицом вниз. Закинула руку за голову, закрыв глаза.

Адреналиновый отходняк после вчерашнего вечера накрывал тяжелой бетонной плитой. Каждая мышца ныла тупой, фантомной болью. Тело требовало разрядки, которой не случилось. Поцелуй в кабинете не принес облегчения. Он добавил огня в топку, превратив тревогу в чистое, неразбавленное топливо. Теперь оно жгло изнутри, не находя выхода.

Она перевернулась на спину. Уставилась в потолок. Лепнина пошла мелкими трещинами. Паутина в углу трепетала от сквозняка.

«Мы банкроты», — подумала она. Слово не вызвало страха. Оно констатировало факт. Как прогноз погоды.

Они банкроты. Не только финансово. Банкротство души страшнее цифр на мониторе. Когда твой внутренний сейф взломан, а золото эмоций украдено человеком, который смотрел на тебя так, будто собирался либо убить, либо выкупить весь мир — возвращаться к прежним настройкам невозможно.

Она протянула руку к тумбочке. Нащупала телефон. Старая Nokia, купленная в переходе метро неделю назад. Контрактный смартфон Vertu остался в спальне Воронов-тауэр. Хорошая девочка не носит бриллианты на завтрак к врагам.

Экран мигнул. Сети нет. Только одна палочка экстренной связи Iridium — подарок Марка, воткнутый в самодельный ретранслятор, собранный ею же из деталей разобранного ноутбука Макса. Связь будет рваной. Но она есть.

Ева открыла мессенджер. Диалог с Максом. Последнее сообщение от него датировано 03:15 ночи.

[Максим]: Коттедж затоплен. Марк перекрыл периметр. Жди инструкций.

Ни ответа на её ночное фото заснеженного двора. Ни вопроса, добралась ли она. Ничего. Сухой протокол операции.

Ева уставилась на зеленую точку «Онлайн» рядом с его аватаром. Он был там. Сидел в своем стеклянном гробу на сто пятидесятом этаже. Пил коньяк. Или считал убытки. Или смотрел на ту самую запись камер наблюдения, где она висит на нем в коридоре, впиваясь зубами в воротник.

Пальцы сами набрали сообщение. Короткое. Без приветствий.

«Склад "ТрансЛогистик". Восточный терминал. Склад №4. Папка "Архив-98" в полу под третьей половицей слева от входа. Код — дата твоего рождения».

Отправить.

Сообщение ушло. Одна синяя галочка. Прочитано. Две синие появились через секунду.

Ответа не последовало.

Ева отложила телефон.

Она больше не была девочкой из коммуналки, играющей в бедность.

И она не была фарфоровой куклой Воронов-тауэр, играющей в жену.

Она достала из-под кровати спортивную сумку. Затолкала туда смену белья, зубную щетку, старый кнопочный телефон. Документы. Те самые, копии которых она сделала ночью в архиве отца Максима, пока он думал, что она спит.

Затем она подошла к шкафу. Достала вешалку. Черный брючный костюм Max Mara. Строгий, асексуальный, идеальный для похорон чьей-то карьеры. Белая блузка. Никаких украшений. Никакого жемчуга.

Только тяжелые ботинки Dr. Martens на толстой подошве. Удобная обувь для бега по пересеченной местности.

Ева оделась. Застегнула пуговицы. Поправила воротник. Проверила карманы. Ключи. Телефон. Зажигалка.

Она взяла куртку. Натянула капюшон.

Подошла к двери. Положила ладонь на холодный металл ручки.

За спиной, в глубине комнаты, на стене плясали тени от единственной лампочки. Театр теней имени Анны Карениной.

Ева выдохнула. Открыла дверь. Шагнула в ледяной ад подъезда.

Вой ветра в лестничном пролете показался ей аплодисментами.

Занавес поднялся. Улица ждала свою приму.

Часть 2. Фабрика грез скучающих людей (10:15 – 12:30)

Театр «Синтез» на окраине города всегда напоминал Еве склеп, в котором забыли похоронить труппу. Запах здесь стоял специфический — смесь застарелой пыли, клея ПВА, прелой шерсти и дешевого кофе из аппарата в холле, который переваривал желудки актеров быстрее, чем критики их роли.

Сегодня этот запах казался особенно удушливым.

Ева стояла за кулисами малой сцены, прижавшись виском к шершавому дереву задника. Сквозь тяжелую бархатную портьеру доносился гул зрительного зала — не тот восторженный рокот премьеры, а сытое, ленивое жужжание полусонных спонсоров, пришедших отсидеть положенное время ради галочки в благотворительном отчете. Сегодня давали сборный концерт «Золотые имена провинции». Благотворительность для своих. Сборная солянка из забытых звезд сериалов про ментов и студентов театральных вузов четвертого курса, готовых грызть паркет за право выйти на сцену.

Она должна была читать монолог Сони из «Дяди Вани».

«Мы, дядя Ваня, будем жить...»

Текст Чехова сейчас звучал как издевательство. Самая жестокая насмешка драматурга над людьми, запертыми в коробке с пыльными обоями.

— Соня! — голос помощника режиссера прозвучал прямо над ухом, заставив Еву вздрогнуть. — Твой выход через минуту. Где ты ходишь? Опять курила?

— Дышала, — ровно ответила Ева, не поворачиваясь. Она смотрела на свои руки. На костяшке указательного пальца темнела свежая ссадина — след вчерашней репетиции во флигеле, когда она слишком сильно сжала древко кочерги. Руки помнили тяжесть металла. Помнили холод стекла оранжереи под босыми ногами.

— Давай, соберись, — помощник похлопал её по плечу. Жест был механическим. — Третий звонок. Иди работай.

Он ушел, шаркая стоптанными кроссовками. Ева осталась одна.

Она закрыла глаза. Попробовала войти в предлагаемые обстоятельства. Представить себя... где? Кем?

Соня. Докторская дочка. Увядшая роза уездного уезда. Ожидание лучшей жизни, которое само по себе становится болезнью.

Раньше это срабатывало. Стоило закрыть глаза, сделать вдох поглубже, и реальность отступала. Театр был наркотиком. Выход на сцену — инъекцией морфия. Страх перед выходом трансформировался в электричество, которое било в кончиках пальцев, делая тело легким, почти невесомым. Ты переставала быть собой. Позволяла персонажу сожрать тебя заживо, заполнить изнутри своим голосом.

Сейчас ничего не происходило.

Она открыла глаза. Посмотрела на свою ладонь. Та дрожала мелкой, противной дрожью. Не от волнения. От нехватки сахара в крови и переизбытка кортизола. Организм требовал бежать. Бороться. Замирать. Древние инстинкты рептилии кричали о хищнике за спиной, но вокруг были только пыльные кулисы и мигающая красная лампа дежурного освещения.

Ева шагнула на сцену.

Свет ударил в лицо ослепительным софитом. Жар прожекторов опалил кожу. Из зала пахнуло душным теплом человеческих тел, запахом мокрой обуви и нафталина.

Она дошла до центра. Остановилась. Сделала ту самую паузу, которой учили в ГИТИСе. Пауза ожидания. Мхатовская пауза, которая должна держать зал в кулаке.

Зал молчал. Сыто, тяжело. Кто-то в третьем ряду громко зевнул, прикрыв рот программкой.

— «Надо верить, что если мы сами не будем лгать...» — начала Ева. Голос прозвучал хрипло. Чужой. Звук вернулся к ней эхом от задних рядов и умер, не долетев до стен.

Она продолжила. Механически. Как заводная кукла. Шаг вперед. Поворот головы. Взмах ресниц. Всё было правильно. По учебнику. Мастерство сценической речи профессора Смольного. Артикуляция. Дикция. Поставленный посыл.

Но магии не было. Провода перерезало еще вчера ночью, там, в кабинете Воронов-тауэр, когда его пальцы впились в её затылок, вышибая дух вместе с паникой.

Здесь, на сцене, она была голой. Не потому, что платье просвечивало. А потому, что внутри было пусто. Абсолютный вакуум. Черная дыра вместо солнечного сплетения, втягивающая любой свет без остатка.

Она играла любовь. Играла надежду. Играла то самое знаменитое чеховское «надо работать», которое должно вызывать слезы очищения.

Внутри же разливалась лишь густая, черная желчь презрения. К этим людям в зале. К их норковым шубам, купленным на откаты. К их фальшивым бриллиантам Марии Петровны. К самой себе, стоящей здесь за еду и возможность спать в тепле.

— «Мы увидим всё небо в алмазах...» — прошептала она финальную фразу.

Голос дрогнул на слове «небо». Горло перехватило спазмом, но это была не эмоция персонажа. Это был спазм ярости. Желание разбить эти стеклянные звезды люстр тяжелым булыжником реальности.

Она опустила голову. Замерла. Финальная поза.

Тишина.

Густая, вязкая тишина полуподвала.

Где-то в темноте партера кашлянули. Потом еще раз. Неловко.

Затем раздались жидкие, вежливые аплодисменты. Похлопывания по карманам в поисках программки. Шарканье ног.

Ева стояла неподвижно. Ждала команды помрежа. Но её не было. Про неё забыли. Свет так и бил в лицо, превращая её в темное пятно на фоне декораций.

Она медленно подняла голову. Посмотрела в зал.

Там, в полумраке, сидели люди. Они смотрели на неё, но не видели. Для них она была функцией. Эмоциональным суррогатом. Способом почувствовать себя живыми, не вставая с кресел.

Ева сорвала с шеи микрофон-петличку. Резкий треск пластика разорвал тишину.

Она швырнула его на планшет помощника режиссера, лежавший на стуле сбоку. Экран планшета вспыхнул белым и погас.

— Заводи давай, — бросила она осветителю, проходя мимо рубки. — Или туши эту лампаду. Глаза болят.

Не дожидаясь ответа, она пошла за кулисы. Спустилась по металлической лестнице в трюм. Под сцену. Здесь пахло сыростью, мышами и машинным маслом. Родной запах подвала. Настоящий запах дна.

Она села на перевернутый ящик из-под лимонада. Обхватила колени руками. Уставилась в бетонную стену, покрытую потеками влаги.

Пульс медленно замедлялся, переходя из режима «паника-бей» в режим глубокого анабиоза.

Адреналиновый шторм спектакля схлынул, оставив после себя выжженную пустыню и звон в ушах.

Она достала из кармана сигарету. Закурила. Выпустила дым в низкий потолок подземелья. Сизые клубы поплыли между трубами отопления.

Всё потеряло вкус.

Кофе утром — картон. Хлеб — бумага. Любовь Максима — высоковольтный разряд, оставивший ожоги третьей степени. Даже страх стал пресным. Она так долго боялась остаться на улице, что привыкла к этому чувству, как привыкают к хронической боли в суставе. Перестаешь замечать, пока не пойдет дождь.

Телефон в кармане завибрировал. Коротко, дважды. Сигнал экстренного канала.

Ева достала Nokia. Экран мигнул зеленым. Одно слово:

[МАРК]

Объект активен. Вышел на связь.

Максим. Живой. Сидит в своем аквариуме. Считает убытки. Или смотрит порно. Или пьет.

Какая разница.

Она затушила сигарету о бетонную колонну. Поднялась. Отбросила плед, которым укрывалась плечи.

Нужно было ехать домой. В Марьино. В студию, которая стоила дешевле, чем пуговица на манжете Макса. Там ждал Барс. И остывший чайник. И счета за коммуналку, которые придут завтра и которых нечем будет оплатить.

Ева поправила волосы, глядя в мутное зеркало над ржавой раковиной в углу. Пригладила выбившуюся прядь. Поправила воротник платья.

Натянула маску обратно. Ту самую, которую носила последние пять лет. Маску профессиональной актрисы. Девушки, у которой всё под контролем.

Она вышла из театра через черный ход.

На улице мело. Снег забивался за шиворот, таял, стекая ледяными ручейками по позвоночнику.

Ева подняла воротник пальто, которого у неё не было — оно осталось в особняке Вороновых, брошенное на диван в гостиной.

Ничего. Холод полезен для цвета лица.

Она дошла до остановки. Залезла в битком набитый автобус. Повисла на поручне, зажмурившись от запаха чужого парфюма и перегара.

Обычная жизнь. Обычное дно.

Только теперь она знала, что где-то там, в башне из стекла и бетона, сидит человек, который умеет выключать звук мира одним нажатием кнопки.

И он обещал научить её стрелять.

Часть 3. Температурный шок (16:00)

Дом встретил её мертвым молчанием подъезда. Лампочка на первом этаже моргала в предсмертной агонии, отбрасывая на стены рваные тени. Старый лифт кашлял и скрипел, поднимая её на седьмой этаж, словно старый гроб, застревающий между мирами.

Замок щелкнул сухо. Электронный писк показался оглушительным.

Квартира дышала холодом. Радиаторы сипели, выдавая капли ржавой воды, но тепла не было. Экономия. Режим консервации жилого фонда.

Ева вошла внутрь и сразу содрала с себя уличную одежду. Бросила ботинки в угол. Стащила свитер. Прошлепала босиком на кухню.

Холод плитки обжег ступни, приводя в чувство лучше нашатыря.

Она включила воду. Повернула кран до упора. Горячая вода шла тонкой, жалкой струйкой, отдавая запахом тухлых яиц — старые трубы опять травили воздух сероводородом.

Ева подставила ладони под ледяную струю. Сжала-разжала пальцы. Вода покраснела — кожа на ладонях была стерта в кровь веревками страховочного пояса вчера в оранжерее. Смешно. Спасая империю стоимостью в миллиарды, она сорвала себе руки о грязный трос пожарной лестницы.