Переплёт

Олег Яковлев

Переплёт

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

РАСШИВКА

Расшивка — разъединение книжного блока на тетради с удалением старых нитей и клея. Производится в тех случаях, когда сохранение существующего переплёта невозможно или бессмысленно.

Из учебного пособия по реставрации документов

Глава 1

Ночная смена

В типографии всегда пахло одинаково — тёплой бумагой, спиртом и чем-то сладковатым, что Ася про себя называла запахом денег. Так пахнет свежая краска на мелованном листе в первые полчаса после печати, пока она ещё не встала. Через полчаса запах уходит, остаётся только бумага. Ася знала это, как женщина знает, сколько держатся её духи.

Было двадцать минут третьего.

Она стояла у приёмного стола четвёртой машины, и мастер Валера Гущин, немолодой, с ладонями цвета типографской краски, держал перед ней сигнальный лист так, как держат рентгеновский снимок — на просвет, чуть отставив.

— Гляньте, Анастасия Дмитриевна. Тридцать четвёртая полоса.

Она поглядела. Каталог сети гипермаркетов «Провиант», зимний выпуск, семьсот тысяч экземпляров, восемьдесят полос, полный цвет. Разворот с мясом. Кусок вырезки лежал на разделочной доске в окружении розмарина и был не красный, а лиловатый, будто мясо неделю пролежало на витрине и его подсветили из милосердия.

— Пурпур ушёл, — сказал Валера. — Мы дали компенсацию, вроде выправили, а через две тысячи оттисков опять поплыло. Резинка, наверное. Или у них файл кривой изначально, я профиль смотрел — там чёрт ногу сломит.

— Сколько уже отпечатали?

— Двадцать восемь тысяч.

Ася взяла лист сама. Поднесла к лампе. Мясо было мёртвое. Не то чтобы это кто-нибудь заметил — покупательница в Автозаводском районе, листающая каталог у почтового ящика, не разбирается в пурпуре и не должна. Но заказчик — Юля из маркетинга «Провианта», девочка двадцати шести лет с идеальным маникюром и абсолютной властью, — заметит обязательно, потому что ей за это платят, и заметит она это ровно на том развороте, куда положено смотреть.

Значит, вопрос был не в мясе.

Вопрос был в том, останавливать ли машину.

Остановить — это два часа простоя, перемывка, новые формы, смещение всего графика на сутки, ночная бригада на переработке и, скорее всего, срыв отгрузки в Киров. Не остановить — это риск, что Юля из «Провианта» найдёт лиловое мясо через неделю, когда весь тираж уже разъедется по складам, и тогда будет не два часа, а разговор про штраф в шесть процентов и «мы пересматриваем отношения с подрядчиком».

Ася считала это в уме и одновременно — с той второй, отдельной частью себя, которая работала всегда и никогда не выключалась, — считала кое-что ещё.

Что через семь часов у неё совещание.

Что дома в холодильнике осталась половина куриной грудки, и надо было по дороге заехать в магазин.

Что послезавтра ей исполнится тридцать семь.

— Валер, — сказала она. — Останавливаем.

Он посмотрел на неё с той особой благодарностью, которую испытывают к начальству, взявшему решение на себя.

— Тогда я Кольку подниму, он резинки поменяет.

— Поднимай. Я подпишу простой.

— Волин заругается.

— Волин заругается в любом случае, — сказала Ася. — Пусть заругается за то, чего не случилось. Это дешевле.

Она вышла в цех и постояла с минуту, ни о чём не думая.

Ночью типография была красива — по-настоящему, как бывает красив любой большой работающий механизм, если смотреть на него без цели. Четыре печатные машины стояли в ряд, длинные, как вагоны, и лампы над ними лежали ровными белыми полосами. Гудела вентиляция. С фальцевального участка доносился ритмичный, как метроном, стук. Пахло тёплой бумагой. Пахло деньгами.

Ася любила это место. Вот в чём была вся штука: она его любила. Ей нравилась точность, нравилось, что здесь всё можно измерить — плотность, влажность, линиатуру растра, отклонение по денситометру, — и что всякий спор здесь можно закончить, вынув прибор. Ей нравилось, что она за десять лет выучила это ремесло так, как женщины её круга учат языки, и знает про офсет больше, чем половина мужчин в этом цеху.

И ещё ей нравилось, что здесь она — Анастасия Дмитриевна, и когда она входит, разговор становится короче и точнее.

Она поднялась к себе на второй этаж, в стеклянный аквариум коммерческого отдела, и подписала акт о технологическом простое. Ручка была с логотипом «Гелиос-принт», их же продукции, из партии корпоративных сувениров, которые Ася три года назад придумала и до сих пор считала лишними.

Потом села и полминуты смотрела в чёрное окно, где отражался её собственный кабинет.

Женщина в отражении сидела прямо, потому что иначе к вечеру начинало тянуть между лопаток. Тёмные волосы собраны, чтобы не лезли в глаза у машины. Серый джемпер хорошей шерсти, купленный на распродаже в феврале. Всё в ней было в порядке. Настолько в порядке, что хоть в рамку ставь.

«Тридцать семь», — подумала Ася без всякого повода и удивилась, что подумала это дважды за ночь.

*

Домой она приехала в четверть пятого.

Двор спал. Их дом стоял на Верхневолжской стороне, не у самой набережной, но так, что если выйти на угол и пройти сто метров, открывался Откос и вся тёмная чаша заволжья с редкими огнями. Ася почти никогда туда не ходила. Вид, за который они переплатили при покупке, лежал в ста метрах от подъезда и был так же не использован, как абонемент в бассейн.

В квартире было темно и тепло. Она разулась в темноте, привычно, не включая свет, чтобы не разбудить.

Костя спал на своей половине, лицом к стене, подтянув колени. Он всегда спал так — компактно, аккуратно, занимая ровно свою часть кровати, как человек в поезде, который не хочет мешать попутчику. За четырнадцать лет он ни разу не разбросался во сне.

Ася легла и долго лежала на спине с открытыми глазами.

За стеной сосед сверху вставал в туалет, шумела вода. Потом стало тихо. Потом первый трамвай прошёл по Белинского, далеко, звук был мягкий, почти приятный.

Она попробовала уснуть привычным способом — разложить завтрашний день по пунктам, чтобы голова успокоилась, получив расписание. Совещание в десять. Волин, отчёт по марже за квартал. Разговор с Юлей из «Провианта» — обязательно позвонить самой, до того как позвонит она. Собеседование на менеджера в отдел. Записать машину на сервис. Продукты. Мама.

Пункты кончились.

И тогда в голове осталась одна фраза — короткая, ясная, не имеющая никакого отношения к пунктам, и лежала она там, как камешек в ботинке.

«А чего я хочу?»

Ася усмехнулась в темноте. Вопрос был подростковый, из тех, что печатают в глянце с пометкой «задайте себе». Взрослому человеку не полагается его задавать в половине пятого утра, имея ипотеку, должность и семьсот тысяч каталогов на складе.

Она честно попыталась ответить.

Хочу выспаться — это не то, это про усталость.

Хочу в отпуск — это тоже про усталость.

Хочу, чтобы «Провиант» подписал годовой контракт, — это не «хочу», это «надо», просто «надо» с хорошей маржой.

Она лежала и перебирала, и с каждым перебором становилось всё яснее, что где-то внутри, там, где у человека должен быть ответ, ничего нет. Не пусто в смысле боли — пусто в смысле тишины. Как в комнате, из которой вывезли мебель, и обои по краям темнее, чем в середине: видно, где стоял шкаф.

«Я не помню, чего я хочу», — подумала Ася.

И вслед за этим, спокойно, как диагноз:

«Я, кажется, не помню этого довольно давно».

Костя во сне вздохнул и повернулся. Ася замерла, чтобы не разбудить.

Заснула она в шесть, за час до будильника.

*

Утром всё было как всегда, и это было почти утешением.

В восемь она пила кофе стоя, у окна кухни, потому что сидя чувствовала, до какой степени не выспалась. Костя ел овсянку. Он ел овсянку четыре года, с тех пор как терапевт сказал про холестерин, и делал это с той же ровной обстоятельностью, с какой делал всё: разложил, посолил, съел, помыл тарелку, поставил в сушилку.

— Ты во сколько пришла? — спросил он.

— В пятом.

— Опять машина?

— Опять машина.

Он кивнул. Он всегда кивал. В этом не было равнодушия — Ася честно могла бы сказать под присягой, что равнодушия в этом нет. Костя пятнадцать лет проектировал схемы для приборостроительного завода и относился к жизни как к плате: если элемент работает, к нему не лезут. Жена приходит в пятом часу, потому что у неё производство. Элемент работает. Лезть незачем.

— В пятницу к маме твоей едем? — спросил он.

— Я хотела в субботу.

— В субботу у меня гараж. Мы с Сашкой договорились колёса менять.

— Тогда в пятницу, — сказала Ася.

— Тогда в пятницу, — согласился он.

Он взял ключи, поцеловал её в висок — быстро, без нажима, как ставят печать, — и ушёл.

Ася осталась стоять с чашкой.

Разговор занял сорок секунд и был исчерпывающим. Ни одного лишнего слова. Вообще ни одного слова, которое нельзя было бы отправить эсэмэской.

Она попробовала вспомнить, когда они в последний раз говорили дольше десяти минут не про логистику.

Вспомнилось такое: три года назад, в машине, застряли на мосту на полтора часа. Говорили про то, что если бы дали второе высшее бесплатно, кто бы что выбрал. Костя сказал — океанологию. Ася засмеялась и спросила почему, и он ответил очень серьёзно: «Потому что там всё ещё много неизвестного». Она это запомнила.

А что тогда сказала она? Что она выбрала бы?

Не вспомнилось.

Она вымыла чашку, поставила в сушилку и поехала на работу.

*

В одиннадцать, после совещания, на котором Волин двадцать минут говорил про «падение рынка коммерческой полиграфии на восемнадцать процентов» и ни разу не посмотрел на неё, Асе понадобилось на склад — проверить, отгрузили ли пробную партию по «Магнолии».

Склад был отдельным ангаром на задворках территории. Там всегда было холоднее градусов на пять и пахло уже не деньгами, а пылью и картоном.

Кладовщик Игорь Степанович нашёл ей паллету «Магнолии», отметил в накладной, и Ася уже пошла к выходу, когда увидела дальний угол.

Там стояли каталоги.

Не свежие — прошлого сезона. Осенний выпуск «Провианта», тот самый, восемьдесят полос, полный цвет, тираж семьсот тысяч. Не разъехавшиеся остатки, возврат. Паллеты стояли в три ряда, укутанные в стрейч-плёнку, и на каждой болтался жёлтый ярлык.

Ася подошла и прочитала:

МАКУЛАТУРА. ГРУППА МС-7Б.

Она стояла и смотрела.

Тут стояло тысяч тридцать экземпляров. За каждым — её звонки, её торг по цене за килограмм, её ночь у четвёртой машины в августе, когда точно так же поплыл пурпур, и она точно так же останавливала, и Валера точно так же смотрел на неё с благодарностью. Здесь лежала мелованная бумага сто пятнадцать граммов, шведская, которую они брали через Питер, потому что финская подорожала. Здесь была ультрафиолетовая лакировка на обложке. Здесь была её работа, аккуратная, точная, безупречная работа — тридцать тонн.

И вся она ехала в переработку по восемь рублей за килограмм.

Ася поняла простую арифметическую вещь, которую знала и раньше — но знала головой, а сейчас узнала всем телом, до холода в пальцах.

Средний срок жизни того, что она делает, — четыре дня.

Каталог кладут в почтовый ящик. Человек достаёт его вместе с квитанциями, несёт домой, листает две минуты, ищет, почём куриные бёдра, и кладёт на тумбочку. Через день его убирают. Через четыре дня он в мусоропроводе.

Четыре дня.

Десять лет по четыре дня.

Она стояла в холодном ангаре перед тридцатью тоннами лилового мяса, и ей было почему-то не горько, а тихо, — так тихо, как бывает, когда в квартире вдруг вырубают весь фон: холодильник, вентиляцию, все гудящие приборы, — и оказывается, что ты десять лет жил в шуме и не знал.

— Анастасия Дмитриевна, — окликнул Игорь Степанович от двери. — Закрывать?

— Да, — сказала Ася. — Закрывайте.

Она вышла на улицу.

Был ноябрь, тот его период, когда снега ещё нет, а свет уже зимний — плоский, без теней. Над забором торчали ржавые тополя. Из трубы котельной шёл пар и сразу ложился вниз.

Ася достала телефон, чтобы позвонить Юле из «Провианта», как собиралась, — и не позвонила. Постояла минуту, держа телефон в руке, как держат предмет, назначение которого забыли.

Потом позвонила. Разумеется, позвонила. Голос у неё был ровный и приветливый, и она первая, до Юли, сказала про тридцать четвёртую полосу, и про то, что они остановили машину, потому что «мы не отдаём то, за что нам потом будет неудобно», и Юля сказала: «Ой, Анастасия Дмитриевна, ну вы прям», и всё было отлично, и годовой контракт стал на четверть вероятнее.

А внутри, под этим разговором, ровно и негромко, как гудит трансформатор, шло другое.

Что ей послезавтра тридцать семь.

Что она не помнит, чего хочет.

И что где-то в этом здании, среди четырёх машин, восьмидесяти сотрудников и тридцати тонн лилового мяса, есть трещина, и она эту трещину только что увидела, и развидеть уже нельзя.

Так это начинается — не с решения, не с грома, не с того, что кто-то приходит и говорит: «Иди за мной».

Так это начинается: холодный ангар, жёлтый ярлык, четыре дня.

Глава 2

Тридцать семь

День рождения был в пятницу, и это оказалось удобно: всё равно ехали к маме.

Тамара Петровна жила в Советском районе, в кирпичной пятиэтажке шестьдесят третьего года, в квартире, где Ася выросла и где с тех пор ничего не сдвинулось больше чем на пять сантиметров. Тот же сервант с чешским хрусталём. Та же полка Большой Советской Энциклопедии, тридцать томов, купленная в семьдесят девятом по подписке. Тот же круглый стол под тяжёлой скатертью, которую вытаскивали по праздникам, и по нижнему краю у неё был штопаный ожог от утюга — Ася прожгла его в шестом классе и до сих пор, входя, автоматически проверяла глазами, там ли он.

Он был там.

— Проходите, разувайтесь, у меня натёрто, — сказала Тамара Петровна вместо здравствуйте, и это тоже было как всегда.

Она была маленькая, прямая, с короткой стрижкой и очень живыми глазами. В школе номер сорок один она тридцать четыре года вела русский и литературу и была из тех учителей, которых выпускники вспоминают через двадцать лет с придыханием, а собственные дети — с усталостью.

Стол был накрыт хорошо. Тамара Петровна это умела: селёдка под шубой слоями идеальной толщины, холодец, который она варила семь часов, пирог с капустой и яйцом, и торт — «Прага», разумеется, «Прага», покупная, из «Заречья», потому что «свою печь на одну тебя — не буду, ты всё равно не съешь».

— С днём рождения, доченька.

Она поцеловала Асю в обе щеки и отстранилась, придерживая её за плечи, и осмотрела — быстро, профессионально, как проверяют тетрадь.

— Похудела.

— Немножко.

— Не немножко. У тебя лицо. — Тамара Петровна произнесла это так, как произносят диагноз. — И серый цвет. Ты вообще спишь?

— Сплю, мама.

— По четыре часа — это не «сплю», это «дремлю». Костя, скажи ей.

— Я говорю, — сказал Костя миролюбиво и сел, куда посадили.

Ели. Тамара Петровна рассказывала про соседку Антонину Сергеевну, у которой сын наконец женился, слава богу, в сорок два, но на разведённой с двумя детьми, и про то, что в поликлинике опять всё через интернет и это издевательство над стариками, и про Славу Перевозчикова, своего выпускника девяносто восьмого года, который прислал ей на день учителя огромный букет из Мюнхена — «представляешь, из Мюнхена, через доставку, я плакала».

Костя ел холодец и кивал. Он вообще хорошо ладил с тёщей: ему было нетрудно кивать.

— А у тебя как на работе? — спросила Тамара Петровна.

— Нормально. Рынок падает, но мы держимся.

— Ну и слава богу. Держись за место. Сейчас такое время — держись за место.

Она сказала это, и Ася почувствовала знакомое, тысячу раз испытанное: мягкую тяжесть, будто на плечи положили пальто на два размера больше.

Держись за место.

Это была главная формула их дома, произносившаяся в разных редакциях с тех пор, как Асе исполнилось тринадцать. «Держись за место». «Сначала твёрдая почва, потом мечты». «Мечтать все умеют». И самая любимая, произносившаяся с особенной интонацией, почти нежно, как поговорка:

«Делать надо или как следует, или никак».

Ася выросла на этой фразе, как другие вырастают на молитве. Она и вправду делала всё как следует. Тридцать четыре года подряд.

Потом дошло до подарков. Костя подарил ей мультиварку — хорошую, ту самую, на которую она сама показала в августе в «Эльдорадо» и сказала «вот эту бы». Ася поблагодарила искренне: мультиварка была нужна и Костя честно запомнил, а помнить через три месяца — это, если разобраться, форма любви, просто не та, которую печатают в открытках.

Тамара Петровна подарила деньги в конверте — «сама купишь, что тебе надо, я не угадаю» — и это тоже было честно.

А потом она принесла из комнаты альбом.

— Я тут разбирала. Смотри, что нашла.

Альбом был старый, с коричневым дерматиновым переплётом, из тех, где фотографии вставляются в прорези по углам. Тамара Петровна открыла его на середине.

— Вот. Это тебе сколько? Восемь?

Ася наклонилась.

На фотографии была кухня — их кухня, с клеёнкой в жёлтую клетку. За столом сидел отец. Перед ним лежала раскрытая книга без обложки, стопка каких-то листов и что-то, придавленное двумя досками и стянутое верёвкой. Отец смотрел не в камеру, а на свои руки. А рядом, встав коленками на табуретку, чтобы дотянуться, сидела маленькая Ася и обеими ладонями давила на верхнюю доску.

Всем весом. С таким сосредоточенным лицом, будто от этого зависело всё.

Ася смотрела на фотографию, и с ней случилось что-то странное — раньше головы, в теле. Ладони. Ладони вдруг вспомнили дерево. Шершавую доску, тёплую снизу, и как надо давить не рывком, а ровно, и держать, пока папа затягивает верёвку, и как нельзя убирать руки раньше времени, потому что «поедет».