Полная версия
У меня подкосились ноги.
Я стояла в чужом доме, при женихе, в перчатках до локтя, и смотрела на мужчину, который через три дня будет целовать меня в плечо и шептать, чтобы я не боялась. А ещё через неделю придёт ко мне накануне свадьбы и отдаст свою родовую вещь и вторую жизнь в придачу. Я помнила его руки. Помнила, какой он тёплый, и какой тяжёлый, и как он смеялся мне куда-то в волосы под утро. Помнила его приятный запах и грубую кожу на кончиках пальцев, дарящих нежную щекотку.
От воспоминания у меня поплыло перед глазами. Хорошо, что за спиной была колонна.
Он повернул голову и посмотрел прямо на меня.
Надо было опустить ресницы. Любая девица в этом зале опустила бы, и я это знала.
Я смотрела.
Первым он взгляд не отвёл. Что-то в нём поменялось, не в лице, лицо осталось прежним, а в том, как он стоял. Развернулся чуть-чуть, вполоборота, будто примеривался.
Потом между нами вплыла Корнелия с приветствиями, и я наконец вдохнула.
— Ты покраснела, — сказал Дэмиан над ухом. — Испугалась?
— Здесь душно.
— Выйдем?
Мы вышли на террасу. Пахло мокрым камнем, с балюстрады капало. Я держалась за перила и пыталась вспомнить, как дышат нормальные люди.
Дура.
В зал я вернулась притихшая и остаток вечера смотрела в пол.
У чаши с пуншем меня нагнала Селестина.
— Вам нехорошо? Вы бледная.
— Немного душно.
— Я тоже не выношу такие вечера. — Она вздохнула и понизила голос. — А правда, что коменданта поместили в восточном крыле?
— Не знаю, где его разместили.
— Как же так, вы ведь почти хозяйка дома.
Почти. Еще свадьба, милая, и я стану хозяйкой этого дома. А потом ею можешь стать ты, всего-то и надо будет меня закопать.
— Я здесь гостья, — сказала я. — До свадьбы.
— Ну да. До свадьбы. — Она улыбнулась и посмотрела через зал, туда, где стоял Дэмиан.
Мгновение, и ресницы опустились обратно.
В прошлой жизни она весь вечер была со мной ласкова, а я потом писала отцу, какая славная девушка младшая Арджент. Кто же знала, что она станет причиной моей и моего сына смерти.
Их разговор я видела от колонны.
Корнелия говорила первой и говорила долго. Улыбалась, разводила руками, склоняла голову набок. Дэмиан кивал рядом с матерью, а один раз показал на меня взглядом, будто выводил лошадь на торг.
Комендант слушал.
Он стоял неподвижно, и понять по нему было нельзя ничего. Потом Корнелия замолчала.
Он повернул голову и нашёл меня через весь зал.
Смотрел долго. Я успела сосчитать до восьми, и он всё смотрел. У меня взмокли ладони под перчатками, и я стояла и твердила себе одно: не отворачивайся, пусть смотрит, тебе это и нужно.
Потом он сказал что-то короткое. Одно слово, может, два.
Корнелия просияла и присела в глубоком реверансе.
Ушёл он почти сразу. Не танцевал и больше ни с кем не говорил.
У самых дверей, не оборачиваясь, бросил одно слово:
— Холт.
Человек в такой же тёмной форме отделился от стены, у которой простоял весь вечер, и вышел следом.
Дэмиан подошёл ко мне только через полчаса, с двумя бокалами, и один протянул мне.
— Матушка говорила с ним.
— Я видела.
— Он согласился. — Дэмиан смотрел куда-то поверх моего плеча. — Завтра.
Какая же ты скотина, милый. Хоть бы вид сделал, что ревнуешь. Куда мои глаза смотрели?
Я взяла бокал. Пальцы не дрожали, и это меня саму удивило.
— Хорошо, — сказала я.
— Ты замечательная, Амалия.
Да. Настолько, что ты решишь от меня избавиться.
***
Весь следующий день в доме мыли полы.
Прислуга носилась, экономка охрипла, из погреба таскали вино. Корнелия сама проверяла, как накрыли стол в восточном крыле, и дважды переставляла цветы. Никто не говорил вслух, зачем всё это, но горничная, которая помогала мне одеваться, шептала другой на лестнице, что комендант уже второй день не выходит из покоев и что к нему не велено соваться даже с водой.
Гон.
Я слушала этот шёпот, стоя за дверью, и у меня подгибались колени.
За мной пришли вечером.
Меня мыли в горячей воде с розовым маслом, растирали кожу чем-то сладким и жирным, расчёсывали волосы, пока они не заскрипели. Надели сорочку из белого шёлка, тонкую до неприличия, сверху халат.
Фелму ко мне не пустили. Она стояла в дверях, красная, с полотенцем в руках, и её выставили в коридор, и я слышала через дверь, как она там спорит с экономкой. Потом всё стихло.
Я порадовалась, что её увели. Она бы посмотрела мне в лицо и всё поняла.
Ей полагалось увидеть, как её госпожу ведут на заклание. А госпожа стояла посреди чужой купальни, кусала губы и думала не о том, о чём положено думать девице в такую минуту.
Служанки молчали. Их взяли из здешних, и они знали, куда меня поведут.
Корнелия зашла напоследок, оглядела меня с головы до ног и осталась довольна.
— Не бойтесь. И не спорьте с ним ни в чём, дитя моё. Что бы он ни велел.
Она сама подала мне руку и повела в восточное крыло.
Двадцать шагов по коридору, поворот, лестница в двенадцать ступеней. Галерея. Ещё поворот. Я прошла этой дорогой один раз в жизни, и она снилась мне полтора года, заставляя сердце трепетать.
Как сейчас.
Тогда я плакала всю дорогу и один раз чуть не села на ступеньки.
Сейчас внутри у меня всё дрожало и обрывалось от предвкушения. Я шла к мужчине, который был со мной ласков, когда от него ожидалась безжалостность зверя. Я знала, какие у него руки, знала, как он придерживает ладонью затылок, и от одной этой мысли у меня подгибались колени. Дышала я через рот и остановиться не могла.
У дверей стоял караульный в тёмном, не из наших. Он посмотрел сквозь меня и отступил в сторону.
Корнелия отпустила мою руку.
— Ступайте.
Комнату освещали два магических огня в изголовье. Кровать была разобрана. На столике стоял графин с водой и лежала маленькая коробочка.
Он стоял у окна спиной ко мне, ещё в мундире.
— Закрой дверь.
Я закрыла. Он повернулся.
Между нами было шагов десять, и на этих десяти шагах меня рассмотрели сверху вниз, медленно, будто прикидывали цену и находили её завышенной. Ни удовольствия на лице, ни интереса. Халат вдруг сделался очень тонким.
В прошлый раз он встретил меня у порога и сказал: «Не трясись. Я не кусаюсь». Забрал у меня из рук халат, усадил, дал вина и говорил со мной, пока я не перестала стучать зубами.
Сейчас он молчал.
— Развяжи, — велел он.
Сердце глухо забилось в груди. Он серьезно?
Я развязала пояс. Халат соскользнул с плеч на пол.
Он не двинулся ко мне. Взял со столика коробочку, открыл, вынул что-то мелкое и белое и швырнул через всю комнату.
Пилюля упала мне под ноги.
— Пей.
Голос был ровный и глухой, будто он распоряжался насчёт лошадей.
Я наклонилась и подняла её. Круглая, шершавая, лёгкая. В прошлой жизни мне её тоже дали, и я так тряслась, что уронила, и она укатилась в щель между половицами, а сказать вслух я побоялась.
Я налила себе воды.
— Ты слышала, что я сказал?
Что не так? Почему он такой грубый?
— Да, ваша светлость.
Он смотрел ещё секунду. Потом расстегнул ворот мундира и ушёл в купальню.
Я опустилась на колени у кровати. Щель нашлась сразу, третья половица от ножки, тёмная полоска в палец шириной. Пилюля ушла в неё легко и беззвучно.
Воду я выпила до дна и поставила стакан ровно.
За стеной шумело.
Кажется, в этот раз он принял меня не за трусливую невесту, а за продажную девку.
Ну и пусть. Пусть, что хочет думает.
Прости меня. Не знаю, кому это я, но прости, другого способа тебя вернуть у меня нет.
Он вышел через четверть часа в одних брюках, с мокрыми волосами. По груди и плечам шли старые белые шрамы. Пахло от него чем-то терпким.
Я стояла у кровати.
Он подошёл вплотную, взял меня за подбородок и поднял мне лицо. Пальцы были горячие. Зрачок разошёлся почти на всю радужку, и от золота осталась тонкая каёмка.
— Хоть что-то у тебя бывает не на продажу?
— Ваша светлость...
— Молчи.
Пальцы соскользнули с подбородка на горло и легли поперёк, не сжимая. Я задрала голову и стояла, боясь глотнуть.
Он повёл ладонью вниз, по ключице, поддел пальцем ворот сорочки и потянул. Шёлк треснул от горла до плеча, и звук вышел неприлично громкий.
Я дёрнулась прикрыться. Он перехватил обе мои руки одной своей и отвёл в сторону, и второй рукой стащил разорванное с плеча, до локтя, и ещё ниже.
И стал меня рассматривать.
Долго. Молча. Так, что у меня жаром пошло по щекам и по груди, и я не знала, куда девать глаза, и смотрела в стену поверх его плеча.
Полтора года назад он в эту минуту накинул мне на плечи одеяло. Сказал, что в комнате холодно.
— Смотри на меня.
Я посмотрела. У него дёрнулась мышца на скуле, и он взял меня за талию, обеими руками, и сжал так, что я охнула. Пальцы у него были железные. Наверняка останутся синяки, подумала я, и додумать не успела.
Он поднял меня и бросил на кровать.
Он меня не целовал. Ни разу за всю ночь. Всё было жарко, быстро и грубо, без имени, без единого слова, без вопроса, больно мне или нет. Я ждала совсем другого. Я до последнего ждала, что он сейчас остановится, посмотрит на меня и всё станет как тогда.
Дважды я вскрикнула, и он замер на секунду, и на этой секунде мне показалось, что вот оно.
Магические огни погасли сами. В темноте не осталось ничего, кроме его рук и его жара, и я цеплялась за него и ненавидела себя за то, что цепляюсь. К середине ночи я перестала понимать, где кончаюсь я и начинается эта постель.
Так до самого рассвета, и ни слова.
Уснула я, когда за окном уже серело.
Разбудил меня шорох его одежды.
Всё тело болело. Простыня сбилась в жгут, на плече темнел синяк, второй на бедре. Я подтянула одеяло к горлу и села.
В комнате пахло нашим потом и близостью. На полу валялась моя разорванная сорочка, и халат там же, где я его вчера уронила.
Он застегнул последнюю пуговицу и обернулся.
Гон схлынул, это было видно сразу. Глаза стали прежними, золотыми и ясными, ни тумана, ни голода. Он посмотрел на меня, и я поняла: за всю ночь он ни разу меня толком не рассмотрел. А теперь рассматривал.
Он сунул руку за отворот мундира и бросил что-то на кровать.
Оно упало на одеяло у моих коленей и мягко звякнуло. Чёрная чешуя, матовая. Плата.
Как монету на стол шлюхе в трактире, развернулся и направился к выходу.
Я не притронулась к ней. Я смотрела ему в спину, и у меня горели уши.
— Ты об этом пожалеешь, Дориан де Варг.
Он остановился в дверях. Не обернулся.
— Ещё вчера пожалел.
И вышел.
Глава 3
Дверь за мной закрылась, и я осталась одна в галерее восточного крыла.
Дом ещё спал. За высокими окнами серело, внизу глухо гремела вёдрами кухня. Я стояла босиком на холодном паркете, в халате поверх разорванной сорочки, и в кулаке у меня лежала чешуя.
Она была тёплая. Я пронесла её через полдома, и она не остыла, будто я держала за палец что-то живое.
На повороте галереи мне встретился человек в тёмной форме, из свиты коменданта. С папкой под мышкой, с неприметным лицом.
Холт. Так его вчера окликнул комендант, уходя с бала, одним словом, через плечо, и другого имени у этого человека я не слышала.
Он посторонился, пропуская меня, и коротко наклонил голову. Ни любопытства во взгляде, ни ухмылки, а ведь по мне всё было видно: халат, босые ноги, распущенные волосы.
Я его запомнила. Наверное, потому, что он один во всём этом доме посмотрел на меня как на человека, а не на событие.
Фелма ждала у дверей моих покоев. Открыла рот, посмотрела мне в лицо и закрыла.
— Воды, — сказала я. — Горячей.
Пока грели воду, она стащила с меня сорочку и охнула.
Синяки уже проступили. На талии, с обеих сторон, по четыре тёмных пятна от пальцев. Ещё на плече. Ещё на бедре. Я посмотрела на себя в зеркало и отвернулась.
— Ирод, — прошептала Фелма. — Чтоб ему...
— Фелма.
— Молчу, молчу.
В лохани она тёрла меня осторожно, как после болезни, и вполголоса ругала всех подряд: дракона, Эшфордов, воду, что долго грелась, шёлк, что расползся. Я сидела, обхватив колени, и смотрела на чешую. Она лежала на табурете рядом. Самая дорогая вещь в этой провинции.
Плата за ночь.
В прошлой жизни он вручил её мне в руки. Взял мою ладонь, положил чешую и закрыл сверху моими же пальцами, а потом подержал так, недолго, будто грел. Он ничего тогда не сказал, только посмотрел, и от этого взгляда я неделю спала вполглаза.
Сегодня он бросил её на кровать, как шлюхе.
Ну и пусть. Пусть, пусть, пусть.
Голову она мне мыла молча, только раз, отжимая волосы, буркнула, что пятнышко на месте, не сошло и не выросло, и то хлеб.
На месте. Я сидела в остывающей воде, и по спине у меня шёл холод, к пятнышку никакого отношения не имевший. Всю эту ночь мои волосы были распущены и рядом были его руки, его глаза и его рот.
Видел или нет? Тёмная спальня, погасшие огни, ему было не до разглядывания. А если видел? Что оно ему сказало, это пятнышко, человеку, который читает людей по складкам на перчатках?
Я запретила себе об этом думать. Получилось как всегда.
Фелма закутала меня в простыню и всё-таки не выдержала:
— Обидел он вас, миледи?
Я посмотрела на неё. Милая, верная Фелма. Расскажи я ей правду, любую из моих правд, она бы поседела на месте.
— Нет. Так было нужно. Теперь всё будет хорошо.
— Дай-то небо. — Она начертила в воздухе охранный знак, по-деревенски размашисто. — А чешуйку куда денете? Небось в сейф велят отдать?
— Не велят.
Сама справлюсь. Эта мысль пришла ещё там, в спальне, когда за ним закрылась дверь, а к утру отлежалась и затвердела. Он ясно показал, кто я для него. Прекрасно, ваша светлость. Счастливого пути в столицу, дальше я как-нибудь без вас. Всё, что нужно было, вы мне уже дали.
К полудню дом гудел.
Слуги смотрели на меня во все глаза и кланялись ниже вчерашнего. Экономка лично принесла мне отвар и печенье. За обедом Корнелия сияла так, будто я привезла в дом победу с войны.
Собственно, я её и привезла. Просто война была лежачей.
Восточное крыло с утра стояло нараспашку: проветривали. Комендант съехал на рассвете, не простившись с хозяевами, и Корнелия за обедом дважды назвала это военной прямотой, а один раз, забывшись, хамством.
Меня о ночи никто не спрашивал. Невесту о ночи гона расспрашивать не принято, да и что тут спрашивать: жива, на ногах, честь дому принесла.
— Я послала за портнихой, дитя моё, платье пора подгонять, — говорила Корнелия, разливая кофе. — Списки гостей я взяла на себя, вы после взглянете. Ваш батюшка прибудет накануне торжества, он пишет, что дела не отпускают его раньше.
Вилка у меня в руке не дрогнула. Я донесла её до рта, прожевала и только потом разрешила себе услышать это по-настоящему.
Отец. Живой, тёплый, недовольный делами. Через пять дней я увижу отца.
— Чудесно, миледи, — сказала я.
После обеда Корнелия пришла ко мне с шалью. Тонкая работа, серый шёлк с серебряной нитью.
— Это шаль моей матери, дитя моё. Я хочу, чтобы она была вашей.
— Благодарю, миледи. Она прекрасна.
— Это вы прекрасны. — Она накинула шаль мне на плечи и расправила, и руки её задержались. — Вы даже не понимаете, что вы сделали для этого дома. Такая честь приходит раз в несколько поколений.
Я скромно опустила глаза. Честь. Четыре пятна с одного бока, четыре с другого и кровавое на простынях в гостевой комнате.
— Кстати, милая. — Голос у неё сделался лёгким, почти небрежным. — Такую вещь нельзя держать в спальне. Я распоряжусь, её уберут в сейф. У нас надёжный сейф, ещё от покойного лорда Эшфорда.
— Не нужно, миледи.
— Милая?
— По традиции чешуя вручается невесте и хранится у неё до алтаря. Как её приданое. — Я подняла глаза и улыбнулась. — Вы же сами учили меня чтить традиции. Я стараюсь быть хорошей ученицей.
Корнелия улыбнулась в ответ. Губы улыбнулись, взгляд сделался острым, как кинжал.
— Разумеется, дитя моё. До алтаря.
Она помолчала, поправляя на мне шаль, и добавила, глядя куда-то в узор:
— Вы повзрослели за эти дни, милая. Прямо на глазах.
— Благодарю, миледи.
— Это не был комплимент.
Мы посмотрели друг на друга. Наверное, впервые за обе мои жизни по-настоящему: две женщины, глаза в глаза. Что-то она во мне почуяла, старая лиса. Понять не поняла, но пальцы её сами нашли жемчуг на шее и погнали бусины по кругу.
— Отдохните перед ужином, — сказала Корнелия и вышла.
Она ушла, шурша юбками, и связка ключей на её поясе отзвенела вниз по лестнице.
Ардженты отбывали под вечер, с фонарями.
Бинейла расцеловала воздух у моих щёк и наказала беречь себя. Люциан склонился к моей руке.
— Берегите себя, дитя. — Губы у него были сухие, как бумага. — И своё приданое. Такие вещи меняют судьбы домов.
— Благодарю, милорд. Постараюсь оправдать.
Он поднял на меня глаза и секунду не отпускал мою руку. Мне показалось, он услышал в ответе больше, чем я туда положила. Потом выпрямился, и лицо у него снова стало прощальным.
Селестина обняла меня у самой кареты, порывисто, по-девичьи.
— Я так за вас рада, — зашептала она мне в ухо. — А правда, что у него глаза как у зверя? Вам было очень страшно? Расскажете потом, по секрету?
— Непременно.
— Теперь вы самая завидная невеста провинции. — Она отстранилась и посмотрела на меня ясно и ласково. — Дэмиану так повезло.
— Дэмиану повезло, — согласилась я.
Кареты тронулись. Мы с Корнелией стояли на крыльце и махали вслед, и я думала, что Люциан уже записал мою чешую в будущие активы. Дом Эшфордов, сейф Эшфордов. Всё, что входит в этот дом, он считает своим, потому что хозяйкой здесь будет его дочь.
Ему оставалось потерпеть полтора года и одну меня.
Перед ужином я попросила воздуха и вышла в сад.
Дождь перестал идти ещё днём. Я шла вдоль фасада по мокрому гравию и считала окна. Кабинет Дэмиана выходил на север: три окна во втором этаже, среднее с трещиной в нижнем стекле.
Под окнами тянулись шпалеры со старыми розами, решётка крашеная, местами ржавая.
Лазить по шпалерам я не собиралась. Я училась смотреть на этот дом как на задачу: где входы, где окна, кто когда спит.
Такое восприятие нравилось мне больше.
Дэмиан пришёл вечером.
— Отдай её матушке.
Я отложила книгу. Он стоял посреди комнаты, и от его медленной вежливости не осталось ничего: желваки, острые плечи, руки за спиной.
— Добрый вечер, Дэмиан.
— Амалия. Это теперь семейная реликвия. Ей место в сейфе, а не у тебя под подушкой.
— Она не под подушкой.
— Где она?
— У меня.
— Амалия. — Он потёр переносицу, собирая терпение. — Матушка сказала, ты ей дерзила.
— Я процитировала ей её собственный урок о традициях. Если это дерзость, значит, уроки были дерзкие.
— Она желает тебе добра. Мы все желаем тебе добра. Такая вещь притягивает воров, о ней уже говорит вся провинция, а ты носишь её при себе, как булавку.
— В этом доме завелись воры?
— В этом доме есть здравый смысл. — Он повысил голос и тут же придавил его обратно. — К чему эти капризы? Ты пугаешь матушку. Ты позоришь меня перед ней. Что подумают люди, если узнают, что невеста прячет чешую от рода?
— Люди подумают, что невеста знает традиции. — Я встала, чтобы не сидеть под ним. — Чешую вручают невесте, Дэмиан. Она моё приданое, и до алтаря её место у меня. Стану женой, и в доме появится чешуя. Неделя. Ты неделю не потерпишь?
Он схватил меня за запястье.
Пальцы легли точно на синяк, и я дёрнулась. Дэмиан посмотрел вниз. На моей коже, чуть выше его руки, темнел след чужих пальцев, шире и крупнее его собственных.
Он разжал руку, будто взялся за горячее.
— Прости. — Вежливость вернулась на место, как крышка на кастрюлю. — Я погорячился. Эти дни всем дались тяжело. Увидимся за ужином, дорогая.
И вышел.
Я стояла посреди комнаты и растирала запястье. Полсекунды. Он показал себя на полсекунды, и мне хватило бы этого, чтобы всё понять, будь у меня только эта жизнь.
За окном стемнело. Я отказалась от ужина, сославшись на слабость после высокой чести, и никто не настаивал: мне теперь многое прощалось.
Ночью я сидела у окна с чешуёй на ладони и раскладывала свою жизнь на два столбика, как приход и расход.
Можно уйти. Вернуться к отцу, упасть ему в ноги, разорвать помолвку. Скандал переживём, неустойку заплатим. А дальше? Рассказать ему про Люциана? Всё моё знание умещалось в один подслушанный разговор из жизни, которой ещё не случилось. Ни бумаги, ни имени свидетеля, ни одной цифры. Отец слушает меня, хмурится, зовёт лекаря: девочка перенервничала перед свадьбой.
А Люциан никуда не денется. Заговор будет готовиться в тишине, только теперь я даже не узнаю, в какой. Дверь в дом Эшфордов закроется, и я останусь снаружи, со своим знанием, бесполезным, как ключ от сгоревшего дома.
И Корнелия останется. Женщина, которая один раз уже сказала «Сайлас знает, что делать», скажет это снова, как только я стану ей мешать. Уехать от неё в отцовский дом означает всего лишь удлинить Сайласу дорогу.
Я положила ладонь на живот.
Пилюля осталась в половице. Если все получилось, то я уже беременна, и тогда уходить мне отсюда не одной. Да и уйти означает родить дракону дитя в отцовском доме, без мужа, через полгода после разорванной помолвки. Провинция маленькая. Считать умеют все.
Это в столбик расхода.
Теперь приход. Через шесть дней я стану Эшфорд. Женой, а не гостьей. Гостье не открывают дверей, жене открываются почти все, а к остальным жена может подобрать ключи, у неё много времени и мало надзора. Кабинет за светлым дубом. Счета. Обозы, которые ходят по ночам. Гости, которых не представляют. У Люциана уйдёт полтора года, чтобы подвести отца под суд. Значит, у меня есть полтора года, чтобы подвести под суд Люциана. И Эшфордов следом.
Плата за вход известна: свадьба. Кольцо от человека, который скажет «пусть так», когда его мать распорядится о моей смерти.
Я сидела и ждала, что внутри что-нибудь дрогнет. Не дрогнуло. Видимо, всё, что могло дрогнуть, осталось лежать в овраге за ельником.
Я зажгла вторую свечу, достала бумагу и написала отцу.
Письмо вышло короткое и глупое: здорова, погода дождливая, дом красивый, жду вас к свадьбе непременно, ваша любящая дочь. Я перечитала его дважды. Между строк не было ничего, и это было правильно: письма невесты из чужого дома читают раньше адресата.
Просто мне нужно было вывести слова «ваша любящая дочь» и посмотреть на них.
Чешую я решила держать при себе, и не в шкатулке: в этом доме от каждого замка есть второй ключ, и все вторые ключи звенят на одном поясе.
Я достала из корзинки с рукоделием ножницы, распорола подкладку дорожного корсета и уложила чешую вдоль планшетки. Шила при свече. Стежки выходили кривые, я дважды уколола палец и один раз сказала слово, которого леди знать не положено. Зато к третьему часу ночи приданое сидело под грудью, как влитое.
Пусть поживёт поближе к телу.
Была и третья дорога. Я запретила себе думать о ней ещё утром, в лохани, но к ночи она пробралась обратно: в прошлой жизни, накануне свадьбы, он пришёл ко мне сам.
Если придёт и в этой...
Я задула свечу. Не придёт. А придёт, так не открою.
Открою, конечно. В этом и беда.
Легла я под утро и уснула сразу.
Утром приехала портниха, и до самого обеда меня ставили на табурет, обкалывали булавками, поворачивали и снова обкалывали. Платье было цвета слоновой кости, тяжёлое от вышивки, и в нём я была очень красивая и очень чужая, как кукла в витрине к празднику. Корнелия сидела в кресле и руководила: здесь убрать, тут выпустить, ворот выше.
— Выше, — повторила она. — Ещё. Невеста должна быть скромной.
Булавка кольнула меня в шею, у самых волос, и я вздрогнула всем телом, так, что портниха отпрянула.
— Простите, миледи!
— Ничего.
Ничего. Просто кожа на шее у меня теперь дёргалась от любого касания, как у лошади от слепня. Я стояла на табурете, смотрела на себя в три зеркала сразу и дышала через раз.
Женщина в зеркалах выходила замуж через пять дней.
Вечером, расшнуровывая меня, Фелма болтала без умолку: на кухне только и разговоров, миледи, кухарка божится, а конюх сам видел.
— Что видел? — спросила я.
— Так коменданта же. — Она потянула шнуровку, и корсет наконец отпустил. — Никуда он не уехал, миледи. В городе остался, дом снял у ратуши. А люди его, говорят, второй день ходят по складам у реки и всё записывают.
Глава 4
Ночью я запретила себе думать про склады у реки.
