Развод в 60: Бумеранг в Спину

Они стояли у фуршетной линии.

Павел выглядел безупречно. Темная графитовая рубашка, легкий кашемировый джемпер с V-образным вырезом. Никаких мешковатых пиджаков. Он держал в руке маленькую чашку кофе и улыбался чему-то, что говорил ему отец одного из мальчишек. Со стороны он казался воплощением успешной, зрелой уверенности. Человеком, который твердо держит жизнь за горло.

Но я знала биомеханику этого мужчины тридцать лет. Моя хирургическая оптика включилась сама собой, сканируя его позу в поиске погрешностей.

Павел улыбался, но левая рука, державшая блюдце, была напряжена чуть больше обычного. Он стоял у высокого барного стула, и казалось, что он просто небрежно опирается на него бедром. Но я видела, как он перенес почти весь свой вес на левую ногу. Его правая нога - та самая, с оперированным в молодости мениском - была выпрямлена неестественно жестко, как деревянная подпорка. Когда собеседник обходил его сбоку, Павел не разворачивался на носках, как делал это обычно. Он переступал всей стопой, тщательно избегая скручивающего движения в правом суставе.

Значит, утренняя тренировка на манеже все-таки выстрелила ему в сустав. Он мог заглушить боль химией, проглотив таблетку противовоспалительного, но законы физики обмануть невозможно. Хрящ терся о кость, и его тело рефлекторно берегло изношенный механизм. Эта иллюзия молодости, которую он так отчаянно транслировал залу, была для меня абсолютно прозрачной.

Рядом с ним стояла Анфиса.

Она была в широких, модных джинсах и белом кроп-топе, открывающем полоску плоского, тренированного живота. На ногах - массивные кроссовки. Она не стояла на месте. Она пружинила на пятках, постоянно меняла позу, что-то громко рассказывала, жестикулируя свободной рукой. Вторая ее рука по-хозяйски, с легкой небрежностью лежала на плече Павла. Она была органична в своей роли, в ней бурлила та самая избыточная, шумная энергия тридцати лет, которой не нужно экономить ресурс.

Я смотрела на них, ожидая, что внутри шевельнется привычная женская ревность или обида. Но вместо этого я почувствовала лишь холодную, почти клиническую отстраненность. Рядом с солидным, застывшим в своей скрытой боли Павлом эта суетливая девичья пластика выглядела странно. Словно дорогую, тяжелую шестеренку от старых швейцарских часов попытались встроить в яркий, жужжащий механизм детской игрушки. Они не совпадали по ритму.

Уровень углекислого газа в моей крови словно повысился. В лофте стало невыносимо душно. Музыка, крики детей, фальшивые улыбки соседок по столу - все это слилось в один густой, давящий шум. Я посмотрела на свои тонкие часы на запястье. Половина пятого. Я решила, что дождусь выноса торта, ради Витика, поаплодирую и тихо уеду домой. Больше получаса в этой камере с чужим кислородом я физически не вытяну.

Я потянулась к стакану с минеральной водой. Стекло запотело от контраста температур. Я сделала глоток, чувствуя, как спасительная, жесткая прохлада опускается по пищеводу, снимая спазм в горле.

И в этот момент, опуская стакан, я снова посмотрела на фуршетную линию.

Мой взгляд пересекся со взглядом Анфисы.

Она не отвела глаза. Напротив, на ее лице появилась широкая, абсолютно лишенная смущения улыбка. Она что-то весело шепнула Павлу, слегка похлопав его по спине. Я увидела, как его плечи дернулись, он попытался удержать ее за локоть, явно поняв ее намерения, но опоздал.

Анфиса отделилась от его безопасного периметра. Огибая стайки гостей, она направилась прямо к моему концу стола. Ее массивная обувь бесшумно, но тяжело ступала по наливному полу лофта. В каждом ее движении читалась снисходительная уверенность человека, который считает себя прогрессивным и готовым на широкие жесты по отношению к "проигравшей" стороне.

Атмосферное давление за моим столом словно скакнуло вниз. Соседка Марина осеклась на полуслове, уставившись в свою пустую тарелку. Воздух вокруг меня внезапно приобрел плотность тяжелой, стоячей воды.

Я не стала отодвигать стул или пытаться встать. Мои ступни плотно уперлись в пол. Мышцы пресса рефлекторно, повинуясь старой спортивной памяти, сжались в тугой, жесткий корсет. Именно так тело группируется за секунду до того, как удариться о ледяную поверхность воды при прыжке с десятиметровой вышки.

Я плотно сомкнула губы, глядя, как молодая женщина уверенно сокращает метры между нами. Спрятаться в этот раз не получится. Столкновение было неизбежно.

Глава 8. Хирургический разрез

- У вас очень напряженные плечи, Владислава. Прямо каменные.

Голос прозвучал сверху, звонко и абсолютно уверенно. Я не вздрогнула. Не попыталась суетливо отодвинуться или испуганно вскинуть голову. Мой позвоночник, плотно прижатый к жесткой деревянной спинке стула, сохранил идеальную вертикаль. Я просто медленно подняла глаза.

Анфиса стояла вплотную к моему месту. На ней были те самые широкие светлые джинсы и белый укороченный топ, открывающий полоску безупречно плоского тренированного живота. От нее исходил плотный, осязаемый жар молодой, бесперебойно работающей кровеносной системы. Но этот естественный запах здорового тела перекрывался другим фоном, от которого у меня мгновенно пересохло в горле. Сладкая вата, разогретый пластик детских батутов, кофе и резкий, въедливый дух камфоры. Тот самый медицинский запах, который я почувствовала в нашей спальне в ночь перед уходом Павла.

Где-то на периферии моего зрения, метрах в десяти от нас, лавируя между снующими детьми и аниматорами, двигался мой бывший муж. Он торопился. Он явно понял, что его идеальный сценарий, в котором две его женщины вежливо и незаметно существуют в разных концах зала, дал критическую трещину. Но он не мог бежать. Я с холодной, почти научной отстраненностью фиксировала его биомеханику. Его правая нога, та самая, с оперированным мениском, не разгибалась до конца. Он инстинктивно берег сустав, перенося вес на левую сторону, отчего его обычно прямая, гордая спина приобрела легкий, сутулый наклон. Он физически не успевал предотвратить столкновение.

Атмосферное давление за моим столом упало до критической отметки. Соседка Марина, еще секунду назад щебетавшая о прелестях лофта, подавилась воздухом и замерла, уставившись в свою пустую бумажную тарелку. Остальные гости инстинктивно вжали головы в плечи. Люди всегда так реагируют на приближающуюся катастрофу - пытаются стать невидимыми.

- Я ведь вижу, как вам тяжело, - продолжила Анфиса, и в ее голосе не было издевки. В нем звучала та самая непробиваемая, токсичная эмпатия молодости, которая считает себя вправе лечить чужие раны просто по факту своего превосходства. - Мы все взрослые, современные люди. Этот стресс, эти блоки в теле... они же разрушают изнутри. Ради Насти, ради Витика, нам всем нужно быть экологичнее друг к другу.

Она запустила руку в глубокий карман своего фисташкового пиджака и достала ярко-синий моток кинезиотейпа - эластичной спортивной ленты.

- У вас жесточайший мышечный спазм в трапеции. Это психосоматика, тело реагирует на потерю привычной среды, - Анфиса шагнула еще ближе, ее массивная кроссовка почти коснулась моего полуботинка. - Давайте я вам быстро наклею аппликацию. У меня ножницы с собой. Кровоток улучшится, сразу отпустит шею. Я же врач, мне не сложно.

Она потянулась своими теплыми, уверенными руками к воротнику моей блузки.

Мозг человека в стрессовой ситуации часто принимает решения быстрее, чем сознание успевает их вербализовать. Мое тело, затянутое в плотную смесовую шерсть, сработало на старых, вбитых десятилетиями тренировок рефлексах. Я не стала бить ее по рукам. Не стала вскакивать, опрокидывая стул, не стала шипеть "убери свои руки", как сделала бы героиня дешевой мелодрамы. В плавании любое резкое, неконтролируемое движение в воде создает брызги и гасит твою скорость.

Я сделала короткий, контролируемый выдох через нос, расслабила поясницу и плавно, всего на пару сантиметров, сместила центр тяжести назад, вдавив лопатки в спинку стула.

Пальцы Анфисы разрезали пустоту, так и не коснувшись моей ткани. В эту же секунду ее лицо дрогнуло, отразив мимолетное замешательство. Она не ожидала такого хирургически точного, безмолвного отказа.

- Анфиса, не нужно.

Голос Павла прозвучал тяжело и сипло. Он наконец-то подошел к столу. Одной рукой он намертво вцепился в спинку свободного стула рядом со мной. Костяшки его пальцев побелели от напряжения - он перенес почти весь свой вес на руки, чтобы разгрузить пульсирующее болью колено. В его выцветших голубых глазах не было ни следа той благородной уверенности, с которой он уходил из моего дома. Там плескалась паника. Паника стареющего режиссера, чьи актеры внезапно отказались играть по его сценарию.

- Влада, извини, - тяжело дыша, произнес бывший муж. Капельки пота блестели на его висках, контрастируя с идеальной укладкой. - Мы просто хотели поздороваться. Анфиса иногда бывает слишком... инициативной в профессиональном плане.

Я смотрела на них снизу вверх. Молодая, пышущая здоровьем женщина с мотком синей ленты в руках, искренне верящая, что может заклеить пластырем чужую тридцатилетнюю жизнь. И седой, опирающийся на стул мужчина, глотающий таблетки, чтобы соответствовать ее ритму.

Мои ступни жестко упирались в наливной бетонный пол лофта. Я чувствовала фактуру ткани на своих бедрах, чувствовала, как ровно бьется пульс где-то в районе ключиц. Кислорода было мало, но мне хватало. Я не собиралась давать им то, за чем они пришли. Им нужно было мое тихое, покорное раздражение, которое подтвердило бы их статус победителей.

- Сядь, Паша, - произнесла я ровно. Голос прозвучал негромко, но в этой искусственной, напряженной тишине стола его услышали все. - Тебе больно стоять.

Павел вздрогнул, словно я ударила его хлыстом по лицу.

Я перевела взгляд на Анфису. Она все еще держала свой кинезиотейп, но ее снисходительная улыбка уже начала таять, уступая место инстинктивной тревоге.

- Ты кинезиолог, Анфиса, - мой тон был абсолютно стерильным, лишенным малейших вибраций гнева или обиды. Так хирург констатирует неоперабельность опухоли на консилиуме. - Ты работаешь с биомеханикой. И ты должна прекрасно знать базовый закон физиологии: нельзя вылечить глубоко изношенный, разрушающийся механизм, просто наклеив на него сверху яркий эластичный пластырь.

Я сделала паузу, позволяя моим словам повиснуть в тяжелом воздухе. Соседка Марина справа от меня, казалось, вообще перестала дышать.

- Мою спину тридцать лет держит мышечный корсет пловчихи, а не стрессовый блок, - продолжила я, глядя ей прямо в глаза. Я видела, как расширяются ее зрачки. - Поэтому оставь свою камфору и свои ленты для Павла. Его правый мениск сегодня кричит громче, чем твоя совесть. Он хромает от самых дверей, Анфиса. Он глотает мощные противовоспалительные таблетки перед тем, как выйти с тобой в люди, чтобы ты могла и дальше играть в иллюзию, будто спишь с мужчиной без возраста. Но хрящ трется о кость. И никакая твоя молодость, никакие твои прогрессивные разговоры об экологии отношений этот процесс не остановят.

Слова входили точно в цель, не встречая сопротивления. Это была не женская истерика, не ревность покинутой жены. Это была медицинская, биологическая правда, которую Анфиса, ослепленная своим превосходством и эгоизмом, упорно не замечала. А Павел отчаянно пытался скрыть.

Лицо молодой женщины вытянулось. Синяя катушка тейпа в ее руках внезапно показалась нелепой, дешевой игрушкой. Она медленно повернула голову к Павлу, словно впервые посмотрела на него не как на статусный трофей, а как на пациента.

Павел посерел. Цвет его кожи слился с оттенком его дорогой итальянской рубашки. Я на глазах у всех, на глазах у его новой, молодой любовницы, сорвала с него маску нестареющего спринтера, безжалостно подсветив его физическую немощь. Его экзистенциальный страх старости, ради бегства от которого он разрушил нашу семью, был выпотрошен и разложен на столе между грязными бумажными тарелками и стаканами с недопитым морсом.

- Влада... - прохрипел он, и его пальцы на спинке стула дрогнули.

- Поправляйся, Паша, - сказала я, обрывая его жалкую попытку сохранить лицо.

Я не дала им времени на перегруппировку. Плавно, контролируя каждое движение поясницы, я поднялась со стула. Плотная ткань брюк тяжело и прохладно скользнула по бедрам. Никто за длинным столом не шелохнулся. Я видела опущенные глаза общих знакомых. Они ждали спектакля с битьем посуды, а получили тихую, ледяную казнь, после которой каждый из них почувствовал себя соучастником чего-то мерзкого.

Я взяла свою кожаную сумку. Повернула голову и посмотрела в другой конец зала.

Там, у стены, застыла Настя. Моя дочь прижимала к груди картонную коробку с салфетками. Ее лицо было бледным, глаза расширены от ужаса. Она слышала не все, но она видела расстановку сил. Она видела, как ее идеальный, авторитетный отец ссутулился под моим взглядом, а его молодая "партнерша" замерла в растерянности. Иллюзия экологичного развода, в которую Настя так отчаянно хотела верить, рассыпалась в пыль.

Я не стала подходить к ней. Не стала бросать упреков или требовать извинений за этот унизительный эксперимент. Я просто коротко кивнула ей, беззвучно артикулируя губами: "С днем рождения Витика". Мой долг бабушки был выполнен. Моя роль удобной декорации - окончена.

Я повернулась и пошла к выходу.

Шаги казались тяжелыми, словно я шла по дну бассейна в свинцовых ботинках, но спину я держала идеально прямо. Тяжелые, вибрирующие басы музыки били в пол, отдаваясь в подошвах моих полуботинок, но они больше не сбивали мой ритм. Воздух в лофте был отравлен, он был липким от пота, парфюма и чужого лицемерия. Я двигалась сквозь толпу, и люди инстинктивно расступались, чувствуя исходящий от меня холод.

В гардеробе было тихо. Хмурый юноша молча забрал мой номерок и протянул мне темное осеннее пальто из драпа. Я накинула его на плечи. Вес ткани привычно лег на трапеции - те самые мышцы, которые Анфиса собиралась лечить своими лентами. Я застегнула пуговицы, поправила воротник и взялась за металлическую ручку входной двери.

Металл был холодным. Я толкнула тяжелую створку.

Октябрьский вечер обрушился на меня влажной, стылой прохладой. На улице уже сгустились ранние сумерки. Воздух пах мокрым асфальтом и прелой листвой. За спиной мягко, отрезая гулкие басы и суету детского праздника, захлопнулась железная дверь.

Я осталась одна на бетонном крыльце.

Сделала первый, жадный вдох. Кислород хлынул в легкие, обжигая трахею ледяным потоком. Я выдохнула.

И в эту самую секунду, как только мой мозг зафиксировал, что я покинула враждебную территорию и нахожусь в безопасности, моя физиология взяла свое. Адреналин, который держал мои мышцы в состоянии абсолютной боевой готовности последние двадцать минут, рухнул вниз, как оборвавшийся лифт.

Колени предательски дрогнули. Синовиальная жидкость словно испарилась из суставов, превратив ноги в ватные, непослушные обрубки. В ушах внезапно зазвенело - тонкий, высокий звук, похожий на писк сломанного секундомера. Желудок свело болезненным, тугим спазмом.

Я инстинктивно подалась в сторону. Моя правая рука вцепилась в шершавую, холодную кирпичную стену здания. Ногти царапнули по застывшему цементу шва. Я закрыла глаза, прижимаясь лбом к стылому кирпичу, и пыталась заставить себя дышать ровно.

Я не стала королевой. Моя победа там, внутри, не далась мне легко по мановению волшебной палочки. Это была не магия, это был чудовищный, разрушительный расход внутренних ресурсов. Мое тело трясло крупной, мерзкой дрожью от перенапряжения. Я выстояла, я не позволила им вытереть о себя ноги, но цена этой выдержки сейчас пульсировала тошнотой в моем горле.

Нужно было дойти до машины. Всего пятнадцать метров по гравийной парковке. Сделать вдох, оттолкнуться от стены и просто переставлять ноги. Потому что если я останусь стоять здесь, если кто-то из гостей выйдет на крыльцо и увидит, как меня трясет - все мои слова потеряют свой вес.

Я плотнее сжала челюсти, чувствуя под пальцами жесткий рельеф холодного кирпича. Дыши, Влада. Просто дыши.

Глава 9. Инстинкт самосохранения

Физиология не терпит кредитов и неоплаченных счетов. За каждую минуту идеальной выдержки, за каждую ровную, лишенную эмоций фразу, брошенную в лицо бывшему мужу на глазах у толпы, нервная система выставляет чек с двойными процентами. И оплачивать его приходится немедленно.

Как только тяжелая железная дверь лофта захлопнулась за моей спиной, отрезая гулкие басы детского праздника, мой позвоночник словно лишился внутреннего стержня. Я сделала пару шагов по бетонному крыльцу и была вынуждена прижаться плечом к шершавой кирпичной стене здания.

Адреналиновый откат обрушился на меня с жестокостью упавшей бетонной плиты. В ушах стоял мерзкий, высокий писк. Колени стали абсолютно ватными, синовиальная жидкость в суставах словно испарилась, оставив после себя лишь звенящую, тошнотворную пустоту. Мое плотное осеннее пальто и шерстяной костюм, которые там, внутри, служили мне надежным архитектурным каркасом, теперь казались тяжелым, влажным от холодного пота скафандром. Жесткая ткань давила на плечи, воротник блузки врезался в шею, мешая сделать полноценный вдох.

Я закрыла глаза, чувствуя под дрожащими пальцами ледяной, застывший цемент между кирпичами. Мне хотелось сползти по этой стене вниз, сесть прямо на грязный асфальт и завыть. Но я знала: если кто-то из гостей Насти сейчас выйдет покурить и увидит меня согнувшейся пополам - все мои слова, вся та ледяная, хирургическая правда, которой я отхлестала Анфису и Павла, потеряют всякий вес.

Дыши, Влада. Вдох на два счета, выдох сквозь плотно сжатые зубы на четыре.

Я заставила себя выровнять пульс. Оттолкнулась от стены и, переставляя непослушные ноги в строгих полуботинках, пошла по хрустящему гравию парковки к своему кроссоверу.

Салон машины встретил меня запахом дорогого пластика и холодной кожаной обивки. Я села за руль, нажала кнопку блокировки дверей и немедленно завела двигатель. Сухой щелчок замков отсек меня от враждебного внешнего мира. Климат-контроль тихо зашуршал, направляя потоки теплого воздуха на мои закоченевшие руки.

Куда теперь?

Разум диктовал логичный маршрут: домой. Заварить крепкого чая, залезть под тяжелое одеяло и попытаться уснуть. Но мой мозг с пугающей ясностью нарисовал эту картину. Дом Логвиновых. Сто пятьдесят квадратных метров идеального ремонта. Огромный, стерильный коттедж, где в полутьме гудит фильтр аквариума, на дне которого покоится утопленный секундомер Павла.

Если я переступлю этот порог сейчас, гравитация пустых стен меня расплющит. Я лягу на диван и начну бесконечно прокручивать в голове сегодняшние взгляды общих знакомых, испуганное лицо Насти, снисходительную улыбку Анфисы с ее дурацким мотком синей ленты. Тишина дома станет для меня могильной плитой. Мне категорически нельзя было возвращаться в статику.

Организм, помнящий молодость, внезапно подал голос из-под слоев правильного быта. Меня давила сила тяжести. Значит, нужно было найти среду, где гравитация работает иначе.

Я выжала педаль тормоза, перевела рычаг коробки передач в режим драйва и резко выехала с парковки.

Дорога до ближайшего крупного торгового центра заняла около двадцати минут. Я двигалась в плотном потоке субботних машин, механически фиксируя стоп-сигналы и переключения светофоров. Внутри меня пульсировала абсолютная, кристальная ясность человека, который точно знает, какое именно лекарство ему нужно.

Торговый центр встретил меня типичным вечерним гулом, ярким люминесцентным светом и суетой покупателей с шуршащими бумажными пакетами. Я не стала блуждать по этажам. Прошла мимо витрин с дорогим нижним бельем и модных бутиков женской одежды. В бульварных романах брошенная женщина в этот момент обязательно покупает себе красное платье с глубоким вырезом, чтобы почувствовать себя желанной. Мне было шестьдесят, и я точно знала, что красное кружево не лечит мышечные спазмы и экзистенциальную тошноту.

Я уверенно зашла в просторный спортивный гипермаркет. Запах новой резины, синтетики и картона ударил в нос.

Никаких долгих выборов и примерок. Я подошла к стойкам с экипировкой для плавания. Мои руки сами нашли нужную фактуру. Базовый слитный купальник темно-синего цвета из плотного полиэстера, устойчивого к разрушительному воздействию хлора. Спина с широкими перекрестными лямками - чтобы не сковывать движения лопаток. Никаких легкомысленных рюшей или декоративных молний. Это была не одежда, это была рабочая амуниция.

Я не была дилетантом, чтобы забыть о мелочах. В пластиковую корзину полетели простые резиновые сланцы, компактное полотенце из микрофибры и крошечный дорожный флакон геля для душа. Последними я взяла силиконовую шапочку и профессиональные стартовые очки с жестким пластиковым уплотнителем. Такие "стекляшки" больно врезаются в кожу вокруг глаз, оставляя красные круги, но зато они не слетают при резком рывке с тумбы.

Я расплатилась на кассе картой. Приложила пластик к терминалу, дождалась короткого писка одобренной операции. Скомкала чек и оставила его в урне на выходе.

Через полчаса мой кроссовер уже парковался у старого, массивного здания городского спорткомплекса "Олимпиец". Того самого, где в одном крыле Павел с секундомером гонял своих юниоров по тартану, а в другом располагалась лучшая в городе пятидесятиметровая ванна.

Улица дышала сырым, промозглым октябрем. Я вышла из машины, сжимая в руке фирменный пакет. Ветер неприятно хлестнул по лицу, но я даже не попыталась поднять воротник пальто.

Потянув на себя тяжелую пластиковую дверь комплекса, я шагнула внутрь.

В фойе меня мгновенно обдало волной густого, теплого воздуха. И запахом.

Специфический, въедливый, плотный дух хлорки. Для обывателей это просто агрессивная химия, от которой режет глаза. Но для меня, чьи нейронные связи формировались на мокром кафеле тридцать пять лет назад, этот запах сработал как медицинский нашатырь. Он мгновенно прочистил дыхательные пути.

В этом резком амбре не было места социальной фальши. Хлорированная вода абсолютно справедлива. Ей плевать, бросил ли тебя муж ради молодой выскочки. Ей плевать на возраст в твоем паспорте, на твои морщины и на то, насколько ты сегодня "экологична". Вода не терпит оправданий, она требует только одного: правильного захвата, мощного гребка и ритмичного выдоха.

Я подошла к стойке дежурного администратора. Молодая девушка, уткнувшаяся в экран телефона, лениво подняла на меня глаза.

- Одно разовое посещение бассейна, пожалуйста, - произнесла я. Мой голос звучал ровно и твердо.

Она кивнула, пробила оплату и положила на стойку синий резиновый браслет с магнитным чипом. Я взяла его, чувствуя приятный, пружинящий холодок пальцами.

Подошла к турникету, приложила чип к считывателю. Механизм издал короткий, разрешающий щелчок. Металлическая штанга плавно провернулась, пропуская меня на территорию, где не было силы тяжести. Я шла по длинному, гулкому коридору в сторону женской раздевалки, на ходу расстегивая тугие пуговицы своего пальто.

Пора было снимать гражданскую броню.

Глава 10. Гравитация и дно

Хлор - великий уравнитель. В отличие от тяжелого, сладкого парфюма или въедливой медицинской камфоры, запах хлорной извести в общественной раздевалке убивает любую социальную иерархию. Ему абсолютно плевать, приехала ты сюда на старом скрипучем автобусе или на дорогом комфортном кроссовере, бросил ли тебя муж ради молодой амбициозной любовницы или ты сама по неосторожности разрушила свою жизнь. Хлор просто хладнокровно дезинфицирует реальность, выедая из нее всю эмоциональную грязь и оставляя только голую физиологию.

Я подошла к узкому металлическому шкафчику с номером, выбитым на синем резиновом браслете. Замок сухо щелкнул. Сначала я сняла свое прямое осеннее пальто из темного драпа, повесив его на крючок. Следом отправился графитовый шерстяной костюм, который еще час назад служил мне надежным архитектурным каркасом на дне рождения внука. Снять его было чистым физическим облегчением. Плотная ткань насквозь пропиталась липким потом стресса и душным воздухом арендованного лофта. Я стянула шелковую блузку, оставшись в прохладной тишине пустой раздевалки один на один со своим шестидесятилетним телом.

Никаких иллюзий. Я посмотрела на свое отражение в мутном зеркале над рядом раковин. Кожа давно потеряла былую упругость, у коленей наметилась легкая возрастная отечность, а плечи, когда-то широкие и рельефные, сгладились под слоем безжалостного времени. Я достала из шуршащего пластикового пакета купленные полчаса назад вещи. Бросила на деревянную скамейку компактное полотенце из микрофибры и крошечный дорожный флакон геля для душа. Правила гигиены в советских спорткомплексах вбивались в подкорку намертво - в воду нельзя без предварительного душа.