Директор универмага 1988

Я подошёл к секции галантереи, где две продавщицы что-то обсуждали вполголоса.

Они замолчали.

Не испуганно, не демонстративно — просто замолчали и стали смотреть в сторону, и одна начала перекладывать коробки, которые не нужно было перекладывать.

Я пошёл дальше и понял, что случилось.

Я не наказал никого. В их системе координат это не могло значить «он добрый». Это могло значить только одно: он всё знает, он ничего не сказал и он ждёт. Директор, который не устроил разнос после такой инвентаризации, — это не милосердный директор. Это директор, который собирает материал.

Три ночи совместной работы я потратил за одно утро, задав три вопроса, на которые никто не смог ответить.

В этом мире начальник, задающий вопросы без ответов, готовится не разбираться. Он готовится сажать.

Гурьева осталась в кабинете, когда все вышли.

Она не села. Стояла у стола, сложив руки, и ждала, пока закроется дверь.

— Виктор Андреевич, — сказала она. — Можно откровенно?

— Нужно.

— Не портите людям жизнь.

Она говорила ровно, без злости, и от этого было тяжелее.

— Вы тут пять дней. Через месяц придёт ревизия, найдёт всё то же самое, что нашли вы, только с печатью. Вас снимут. Не потому, что вы плохой, а потому, что снимают всегда того, кто сидит в кресле, когда пришли. И пришлют следующего.

— Вероятно.

— Наверняка. Я четвёртого директора провожаю. Первый строил магазин и верил, второй пил, третий воровал, Копылов не делал ничего. Их всех сняли, и знаете, чем они отличались? Ничем. Ни один не досидел до пенсии.

Она чуть повела плечом.

— А женщины остались. Те же самые, у которых дети, ссуда за мебель и очередь на квартиру. Вы уйдёте, а им тут работать. Поэтому не надо их поднимать среди ночи, не надо задавать вопросов, на которые нельзя ответить, и — самое главное — не надо доводить до конца то, что вы нашли в ведомостях.

Я не изменился в лице. По крайней мере, старался.

— С чего вы взяли, что я что-то нашёл?

— С того, что вы сегодня никого не тронули, — сказала Гурьева. — Копылов бы тронул. Тарасюк бы тронул. Не трогают, когда знают.

Она помолчала.

— Найдёте до конца — сядет не тот, кто крал. Сядут материально ответственные лица. Все восемь. По коллективному договору. И работать станет некому, а недостача останется, где была.

И это была третья за час вещь, в которой она была абсолютно права.

Мне нечего было ей возразить, потому что возразить было нечем. Я и сам уже примерно неделю подбирался к этой мысли с другой стороны, и она мне не нравилась ровно так же.

— Спасибо, Нина Аркадьевна, — сказал я.

Она кивнула и пошла к двери.

— Нина Аркадьевна.

Она обернулась.

— Вопрос не по работе. Где в этом городе можно достать фломастеры?

Я даже не рассчитывал на ответ. Я спросил потому, что четвёртый день таскал в голове чужое обещание чужому ребёнку и уже успел выяснить, что директор универмага площадью три тысячи восемьсот квадратных метров не может достать своей дочери набор фломастеров.

Их не было у нас. Их не было в «Детском мире» на Первомайской, где вместо них стояла акварель «Ленинград» и наборы чертёжные. Их не было в культтоварах.

Гурьева ответила, не задумавшись ни на секунду.

— Венгерские, двенадцать цветов, приходили на базу в мае, две тысячи наборов. Ушли в облцентр и в Северный, по разнарядке, у них план по школьникам. К нам не попало ни одного, потому что мы в мае не выбрали фонды по культтоварам, и нам их срезали. Осенью будут чешские, шесть цветов, но плохие — сохнут. Если очень надо, у Кулакова на базе в третьем корпусе лежат наборы для черчения с фломастерами, венгерские же, но в комплекте с рейсшиной. Их никто не берёт, потому что рейсшины детям не нужны, а по цене выходит четыре рубля. Спишут к концу квартала.

Я стоял и слушал.

Она выдала это за двадцать секунд: партию, объём, разнарядку, причину, по которой нас обошли, прогноз на осень с оценкой качества и — до кучи — где именно лежит сейчас то, что мне нужно, и почему оно там лежит.

Ни одной бумаги. Ни одной паузы.

Три дня назад я три ночи подряд смотрел, как эта женщина диктует артикулы по картонной коробке, и думал, что она просто хорошо помнит товар.

Она не помнила товар. Она держала в голове всю область.

— Нина Аркадьевна, — сказал я. — Мне нужен список.

— Какой?

— Всего, что зависло на базах области. Что не берут, что спишут к концу квартала, что лежит третий год. По всем товарным группам. С объёмами, хотя бы примерно.

Гурьева посмотрела на меня и засмеялась.

Смеялась она коротко и почти беззвучно, и это был первый живой звук, который я от неё услышал за пять дней.

— Виктор Андреевич. Такого списка не бывает.

— Почему?

— Потому что его никто не пишет. Кто же такое пишет на бумаге? Написать — значит доказать, что база год держала неликвид. За такую бумагу с директора базы снимут стружку, а с того, кто её составил, — шкуру. Это не документ. Это разговор.

— И где он тогда есть?

Она взялась за ручку двери.

— В головах, — сказала она. — В моей, например.

Г