Дневник недалёкого будущего

— В каком смысле? — не знаю для чего переспросил я. Ведь прекрасно понимал, о чём он.

— Например, что-то перестало быть таким же ярким для вас, как было до нашего знакомства. А что-то, наоборот, начало нравиться.

— Вообще всё, что мне раньше нравилось — ну или мне так лишь казалось, — сейчас кажется каким-то серым и будничным. Зато наоборот, мне стало нравиться смотреть на океан и звёзды, на луну. Порой я даже пытаюсь их изобразить.

— Насколько я знаю, в вашем случае, как и в случае всех офисных работников или людей, связанных с математическими вычислениями, сильнее угнетена левая часть мозга, в то время как правая — переразвита. И ещё один вопрос: помнишь ли ты детство?

Почему-то я не ожидал этого вопроса. Меня охватило волнение. Я остолбенел. Ответить мне было явно нечего. В это время по модельке мозга прокатывались одна за другой волны.

— Ясно, — сказал Филипп. Он ничуть не волновался. Для него это было максимально предсказуемо. Видимо, я был далеко не первым, кто не смог ответить на этот вопрос.

На этом осмотр закончился. С меня сняли обод. Рон налил мне чай, который готовил из трав, взятых у знахарки, обитавшей на несколько этажей ниже. Спустя полкружки я снова стал приходить в себя. Нега в теле прошла, а ум постепенно прояснился.

Когда я окончательно пришёл в себя, мне стали намекать, что пора расходиться. Мне дали ещё трав и несколько книжек, по-видимому очень занятных. В конце вечера я почему-то решил спросить:

— А кто вы такие вообще?

— Мы лишь необходимая балансировка, частичный остаток прошлого, которое настоящее с удовольствием задушило бы. — Филипп всегда умел отвечать на вопрос так, чтобы лукавить, но делать это частично и аккуратно. Давать частичный ответ, но и не утомлять враньём собеседника. — Другая сторона весов, не более того.

— И когда ты выйдешь отсюда, всё должно остаться так же. Сугубо между нами, — добавил Билл, который всё ещё не переставал во мне сомневаться. — И смотри, не забреди по дороге никуда!

До двери провёл меня он же. Когда я уже стоял в коридоре, добавил:

— Надеюсь, мы друг друга поняли.

После чего захлопнул дверь.

Странно, но пока я шёл до лифта, я всё думал про его глаз. За время общения с ним я точно убедился: глаз Билли — это не травма, а снятый глазной имплант. Глаз не мог сам так деформироваться. Впадина, разделяющая глаз ровно на две половины, — точно хирургическое вмешательство.

Я дошёл до лифта. Позади послышались шаги. Попутчиков я не хотел, поэтому дожидаться не стал.

Когда я был уже дома, я не мог заснуть. Из головы не выходила эта троица. Всё вспоминались они. В самом деле, никогда не мог себе представить, что противники строя выглядели вот так. Филипп — образованнейший человек, эрудит широких взглядов, член комиссии директоров по развитию. Блондин с бельмом на глазу, как будто прошедший солдатскую муштру. И толстяк, который лишь кажется простым — ну или пытается, по крайней мере сегодня у него это не вышло.

Но тем не менее в последнее время такая компания, наверное, была всем, о чём я мог мечтать. Люди, с которыми можно говорить обо всём, от которых не ждёшь доноса в Нейролинкер, и которые слушают не чтобы ответить, а чтобы понять. Наверное, это было первое неформальное общение с кем-то кроме Рэкхэма. Это можно было даже назвать дружбой. Я впервые говорил о своём прошлом, о себе, о своих чувствах. И почему-то мне было от этого хорошо. В обществе, которое последнее время до того разобщено, где все, кто выше по должности, презирают тебя, а кто ниже — завидует, самый главный наркотик — простое человеческое общение. Найди себе подобное. Даже ИИ не мог такого предложить.

Я сам не заметил, как задремал.

Лишь одиночество,

Для техники оплот,

Прыжок нас вёл к падению,

Так бесчестно толкнул нас к разобщению,

Лишь в хаос верит новый Моисей,

И к хаосу ведёт...

Глава 4 — Воспламенение

Билли говорил, что книга изменена до неузнаваемости. Он говорил, что у Иисуса не было чипа, и что он ничего не имел против свобод. Что он боролся с грехом, а не поощрял его. Да если бы он увидел, как трактуют его слово сейчас, он наверняка ужаснулся бы. Но в Бога Билли не верил. Он постоянно говорил мне о боге в себе, о медитациях, о самопознании, о разговорах с собой. Также он рассказывал мне о других духовных практиках.

Позже мне раскрыл его историю Филипп.

Билли стал участником одной из корпоративных войн. Там он получил ранения и вернулся уже другим человеком. Потом у него начался психоз. Он стал шататься по улицам, почти стал бездомным. Тогда Филипп его и встретил. Помог ему снять все импланты. Конечно, это было нелегально, и чип они тоже удалили. Порой Билли подхрамывал на левую ногу — под одеждой было незаметно, но нога была цельнотитановая. Такие импланты устанавливали без лицензии, и их можно было легко пересобирать, зная, что при этом не нарушаешь ни одного закона.

Сам Филипп за времена, пока учить и учиться новому можно было по своему желанию, успел многое. Раньше он был профессором. Преподавал информационную безопасность, при этом сам любил литературу и искусство. На полках у него стояли тучи книг — без цензуры, настоящие, в первом издании. Они были своеобразным приветом из прошлого, ещё не очернённого настоящим. Сам он тоже писал, но не художественные произведения, а небольшие заметки. Всё равно творить было не для кого, но растрачивать попусту остроту ума причиной это не было. Как ни странно, писал я очень плохо. В основном в офисе я больше диктовал, да и то редко. В основном это была бумажная волокита или монотонные вычисления.

Билли рассказал, что в определённый момент от образованных людей стали избавляться. Они стали основной угрозой существующего строя. Они совершили главное преступление против настоящего — помнили прошлое, могли его описать, а ещё хуже — оставить в строках. Профессор — так называл Филиппа Билл — просидел около двух недель в изоляторе распределительного центра, а потом случайно вышел из-за новой поправки. За то время, пока он был на свободе, он успел подделать личность. Старые знакомства ему в этом помогли. Но насовсем исчезнуть с радаров он не смог. Его снова поймали, но на этот раз вместо одного кнута предложили ещё и пряник: либо ссылка на плавучее производство, либо работа в Нейролинкере. Конечно, он выбрал второе. Друзья близко, враги ещё ближе.

После этого разговора Филипп прошелся по комнате, сел за компьютер — хотя общепринято он назывался вычислительной машиной старого времени, — что-то пропечатал на клавишах, после чего его внешность резко изменилась. Из старичка он превращался в молодого парня и наоборот. Подобного рода вещи он проделал при нашем первом знакомстве.

Поближе я познакомился и с Роном. По рассказам, всё детство он провёл на ферме, которую не затопило — а такое было большой редкостью. Позже корпорации стали расширяться, начали вводить контроль качества пищи. Хорошей пищей считалась та, которую производили они. Этим они думали лишить фермеров экономической самостоятельности. Но так как за лишними благами фермеры не гнались, а всё себе нужное производили сами, план провалился. Тогда компании приступили к более радикальным мерам: они понижали стоимость ферм, выкупали их по дешёвке, а тех, кто не хотел продавать, отодвигали «законным» способом.

Ферму родителей Рона просто сожгли. Они не успели вывести всю скотину, поэтому часть её сгорела заживо. Рон говорил, что до сих пор помнит эти звуки — какое-то отчаянное мычание, как мольба, монотонная и постепенно нарастающая. С тех пор для него агенты хуже ведомых, потому что ведомые руководимы Агентотделом, от чего не задумываются, что делать. После очередной поправки в диктате детей стали забирать у родителей. Рона это тоже не обошло. Он оказался в муниципальном интернате, откуда корпорации набирали себе работников по способностям. Рон специально заваливал тесты, чтобы оставаться здесь. Так он дотянул до шестнадцати лет. После чего его забрал профессор. Способности у Рона всё-таки были, пускай он и тщательно их скрывал.

Почти всё свободное время я проводил у них. Днём я брал книги у Филиппа, шёл к себе читать, а вечером возвращался к ним. Именно в такие вечера я с ними и знакомился по-настоящему. Впервые за двадцать лет у меня появилось ощущение, что я занят чем-то важным. У меня впервые появились единомышленники. Даже не побрезгую употребить этот антикорпоративныйтермин — друзья.

Благодаря случайной встрече — а точнее двум — я наконец-то начал понимать хотя бы что-то. Начал видеть, как тысячи бесправных, по-рабски услужливых, волочат своё существование во благо кого-то. Хотя для них оно кажется чем-то невероятным. Им даже в голову не может прийти, что они живут плохо, и что у строя где-то есть противники, пока ещё не заявившие о себе.

Сравнить я их могу лишь с животными, выращенными в зоопарке. Родители их были дикими — наверное, под словом «дикий» в этой аллегории скрывается смысл слова «невыгодный». Они были выловлены из дикой природы и отчётливо понимали, что зоопарк — тюрьма, а люди, которые их кормят, делают это не из добрых побуждений, а лишь из личной выгоды, эксплуатируют их ради наживы. Но животные, которые росли уже в зоопарке, не знают о дикой природе. Им кажется, что их кормят, убирают клетки, содержат их в чистоте только из добрых намерений. И со второго поколения аналогия «зоопарк — тюрьма» уже не проводится, ведь свобода существовала лишь в памяти прошлого поколения, а для нового поколения зоопарк — родной дом.

Вот в таком зоопарке жил я, пока меня не перепрошил профессор и не подарил мне тем самым возможность ясно мыслить. Откатил меня до первого поколения. Не знаю, был ли он сам из него, но в его памяти явно ещё аккумулировались мысли о свободе.

Я старался отвлекаться от своих размышлений. Порой получалось, порой нет. Филипп всё это видел. Однажды вечером он подошёл ко мне и сказал:

— Я подарил тебе возможность видеть. Не чтобы ты изводил себя изо дня в день.

Порой я задумывался, что стало причиной появления неравенства. Жадность? Но что стало причиной появления жадности? Наверное, неравенство.

На это он отвечал:

— Боюсь, это и есть столпы человеческого общества. Так сложилось очень давно. Но всегда находилось сопротивление.

В такие моменты я думал: если бы не диктат, кем бы мы были? Мы бы наверное даже не встретились. Рон бы спокойно вёл свою ферму, помогал родителям. Профессор бы вёл лекции. Билли наверняка вляпался бы в какую-нибудь историю — видимо, война никого не отпускает и не прощает, а может быть, он бы туда не попал. Что бы делал я? Наверное, провёл бы всю свою жизнь в офисе. Потом вошёл бы в статистику смертности в результате суицида офисных рабочих. В общем, ничем бы и не выделился. Прожил умеренную, серую жизнь. А теперь у меня хотя бы был шанс отличаться. Тогда этого не было — до встречи с Филиппом.

У них у всех было что-то, чего не было у меня. Странно давило на меня это ощущение пустоты. Им что-то нравилось, они что-то помнили, они знали, чего хотят. А я не знал. Неопределённость — она, мне кажется, навсегда за гранью человеческого понимания. Её не обложить эквивалентом. Её не задокументировать. Да и есть ли она вообще? Она как цифра ноль. Ею можно апеллировать, но сделать с ней ничего нельзя. Но тем не менее и отрицать тоже не получится.

Я пытался вспомнить, что я любил в детстве. Но напрасно. Не помнил я ни себя в прошлом, ни детство. Всё как будто бы в тумане — очертания, образы, ощущения. Но я не могу собрать их в единую картину. А они одновременно есть, и их одновременно нет.

Меня смешило то, что порой я думал, будто меня родила или собрала корпорация. Одно из его предприятий неустанно трудилось ради того, чтобы я появился на свет. А теперь я должен отплатить. Вместо этого я совершаю антикорпоративную деятельность, которую необходимо будет пресечь. Методы пресечения пока не определены, но я всё равно пожалею о своём выборе.

Память затирали всем. Как позже объяснил профессор, это было более чем обычной процедурой: по достижении восемнадцати лет часть гиппокампуса удалялась, туда же вживлялся чип. Как корпоративные хирурги выяснили, что и куда вживлять, и как организм и его ткани будут взаимодействовать с куском металла, я и знать не хотел.

Я читал книги. Ум становился всё яснее и острее. Читал я разное: от книг по психологии до нотных тетрадей, которые откуда-то были у Филиппа. Очерки, мемуары, проза, даже научные работы — всё я впитывал. Из всего хотел я черпнуть то, что без помощи никогда бы не узнал. Но всё это как-то ускользало от меня.

Когда мозг освободился до двух процентов поражённой коры от искажённых чипом нейронов и восьми активных, я наконец-то достиг нужного результата — состояния, к которому стремился. Профессор снова усадил меня на то же кресло. На меня надели обод. В этот раз он был смазан каким-то жидким, противным, но всё равно необходимым веществом. Холодные лапы снова обхватили мои виски, на секунду завибрировали. Я понял, что тело меня не слушается. После чего окончательно ушёл в забытье.

Ночной костёр ущелья не потух,

И снова тёплым пламенем он освещает стены,

На камне коих я оставил след,

И не забыты старого бытия темы,

Но и не растаял лёд,

Которого осколки изранят ещё многих...

«Стимулированный сон», как называл его профессор, представлял собой маленький и тесный мирок. Всё в нём было криком души, но я не мог понять — моей или чужой. В моём сне гуляли образы, аккумулировали понятия, звучала музыка. Я не помнил часть. Что-то я узнавал, что-то казалось не моим. Мне казалось, что я — это два разных человека. Один сейчас сидит в кресле с обручем на голове. А второй — через призму собственных сновидений — глядит на самого себя.

Глава 5 — Хаймве

Вдруг я оказался один. Мне стало казаться, что я одновременно сижу и лежу. Я попытался подняться, но поднялся я лишь во сне — настоящий я сидел сейчас неподвижно. По телу расходилась приятная нега. Вокруг меня песок, за ним идут волны. Внезапный ветерок обдаёт меня летней прохладой, неожиданной, и от этого такой приятной. Я приоткрыл глаза. В зените стоит солнце. Мы смотрим друг на друга. Оно не обжигает мои глаза, позволяет мне взглянуть на него — идеально ровный круглый диск, вокруг него несколько маленьких ободков света, они всё колеблются. Солнце было какое-то мягкое. Всё здесь было мягким. Одновременно любимое и памятное.

От этого на душе становилось отчасти тоскливо и одновременно радостно. Я почему-то испугался чувств, захотел поскорее избавиться от обруча, протянул руку и хотел было его сдернуть. Но рука мне принадлежала только во сне. Она тут же грохнулась на песок. Её обдало теплом. Песок за мгновение впитал её в себя. Я встал. Ноги мои мгновенно обожгло, но боль эта была чем-то родным. Я пошёл по побережью, лазурно чистая вода, на песке под ней играют лучи, везде яркое солнце, сеточки отражений. А внутри этого мира лучей и тепла, ими подаренного — я, уже давно одинокий, позабывавший, что такое тепло, радость, чувства, да и в общем обо всём, что действительно важно. А это место напомнило мне всё то самое важное. Я был здесь. Я не помню когда, я не помню почему, но точно знаю: это место для меня нечто большее, чем вода и песок. Это место и есть крупица меня. Я изо всех сил всё это время к нему тянулся, а теперь восстановил его в своей памяти.

Я шёл и чувствовал, как песок проминается под моими ступнями. Каждый шаг оставлял след — и след этот не исчезал мгновенно, как в моей прежней жизни. Он оставался, пусть на секунду, но оставался. Я остановился. Опустился на колени, потом сел, чувствуя, как горячий песок принимает вес моего тела. И в этот момент я понял, как же я устал.

Не просто физически — той тупой усталостью, что копилась годами в офисе, когда я вставал, шёл, работал, возвращался и снова вставал. Нет. Я устал по-настоящему. До костей. До самой сути. Словно всё это время я бежал, даже не зная, что бегу, и только сейчас, когда сел и позволил себе остановиться, я осознал это. Мышцы, которые я не чувствовал годами, вдруг заныли. Глаза, которые привыкли смотреть сквозь, вдруг зажглись болью от яркого света. Голова, которая всегда была заполнена чужими мыслями, чужими планами, чужими голосами — опустела. И в этой пустоте я впервые услышал себя.

Я лёг на спину. Песок был горячим, но не обжигающим. Он держал меня, как когда-то держали руки матери — я не помнил этого, но чувствовал, что так должно быть. Я смотрел в небо и дышал. Просто дышал. Вдох — выдох. И каждый выдох уносил с собой кусочек той тяжести, которую я носил внутри, сам того не замечая. Я не знаю, сколько я так пролежал. Минуту. Час. Вечность. Время здесь текло иначе — оно не торопилось, не давило, не напоминало о дедлайнах и сменах. Оно просто было.

И в этой тишине я впервые задумался: когда я в последний раз просто лежал и ничего не делал? В детстве? В другой жизни? Я не мог вспомнить. Но теперь я делал это. И это было самое важное, что я сделал за последние годы.

Я закрыл глаза. Солнце светило сквозь веки, окрашивая мир в тёплый оранжевый. Где-то вдалеке шумели волны — мерно, успокаивающе, как дыхание огромного живого существа. Я чувствовал, как моё тело медленно отпускает напряжение. Как плечи опускаются, как челюсть разжимается, как пальцы рук, сжатые в кулаки, распрямляются. Я дышал. И с каждым вдохом я становился легче. Словно с меня снимали слои — слой за слоем. Сначала офисный костюм, который я носил не на теле, а в голове. Потом нейролансер, который всё ещё казался ухом, хотя его там уже не было. Потом страх. Потом привычка бояться.