Восьмой контур

Артура рядом не было. Его половина постели осталась идеально ровной, без единой складки или вмятины, словно на ней никто и никогда не спал в эту ночь. Я села на кровати, чувствуя, как от сна в неестественном, судорожном напряжении у меня ломит всё тело. Мышцы шеи затекли, а на ладонях остались глубокие багровые полумесяцы от ногтей — немое свидетельство моей ночной борьбы за то, чтобы не выдать себя перед существом, которое называло себя моим мужем.

Я быстро опустила ноги на пол. Паркет под ступнями показался сухим, шершавым и каким-то безжизненным, словно старая прессованная фанера. С трудом преодолевая липкий, парализующий страх, я подошла к панорамному окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Мой взгляд упал вниз, и сердце пропустило удар.

На улице не было подъездной дорожки. Не было фонарного столба, который я отчетливо видела вчера. Наш аккуратный, ухоженный газон обрывался ровно в трех метрах от фундамента дома. Дальше начиналась бесформенная, медленно шевелящаяся серая масса. Она лениво перекатывалась, словно живое, дышащее тесто, и в ней угадывались те самые бледные волокна, которые я заметила ночью. Они пульсировали в каком-то чуждом, замедленном ритме, словно втягивали в себя последние остатки осязаемого пространства.

— Этого не может быть, — прошептала я.

Мое собственное горячее дыхание не оставило даже крошечного следа пара на оконном стекле. Оно осталось девственно прозрачным.— Это сон. Затянувшийся, тяжелый психоз. Я просто должна выйти наружу, сделать вдох, и всё пройдет.

Я накинула тяжелый шерстяной кардиган прямо на шелковую пижаму и бросилась вниз по лестнице. Дом вел себя тихо, но эта тишина давила на барабанные перепонки, отдаваясь глухим звоном. Спустившись в прихожую, я первым делом посмотрела на комод. Пиала стояла на месте, идеально чистая. Зеркало на стене висело ровно, но когда я мазнула по нему испуганным взглядом, мне показалось, что мое отражение повернулось ко мне спиной на долю секунды позже, чем нужно. Я заставила себя зажмуриться и отвернуться.

Я подбежала к входной двери, судорожно схватилась за латунную ручку и потянула ее на себя. Тяжелая дубовая створка поддалась на удивление легко, без малейшего звука и сопротивления, словно ничего не весила.

В лицо мне ударил поток воздуха. Но у него не было запаха. Ни сырости, ни осеннего ветра, ни морозной свежести утра. Он был абсолютно стерильным, сухим и мертвым, как воздух в запечатанной тысячелетней гробнице.

Я сделала шаг за порог, ступая босыми ногами на бетонное крыльцо. На третьей, последней ступеньке я остановилась. Прямо у моих пальцев бетон обрывался рваным, неровным краем. Дальше не было земли. Там лежал тот самый серый туман. Я слегка наклонилась, всматриваясь в серую глубину. Туман не имел дна. Он казался бездонным колодцем, заполненным овеществленной, плотной пустотой, которая лениво лизала края фундамента.

— Рита, не стоит этого делать, — тихий голос Артура раздался откуда-то справа, из-за угла.

Я вскрикнула, отшатнувшись назад, и едва не потеряла равновесие на самом краю бетонного обрыва. Артур стоял у стены дома, у самой кромки небытия. На нем были те же домашние брюки и легкий серый джемпер. Он держал в руках большие садовые ножницы и аккуратно, методично срезал сухие ветки с куста роз — единственного уцелевшего фрагмента нашего сада, который чудом держался на крошечном клочке земли у самого цоколя.

Он повернулся ко мне, и на его бледном лице снова заиграла эта безупречная, любящая, успокаивающая улыбка. Но его глаза… огромные черные зрачки по-прежнему занимали всё пространство глазниц, полностью поглотив серую радужку и белки. В дневном сером свете это выглядело по-настоящему жутко и противоестественно.

— Артур… что это? — мой голос сорвался на хрип. Я указала дрожащей рукой на серую стену тумана, которая медленно облизывала край нашего крыльца. — Где дорога? Где город? Где всё, Артур?!

Он аккуратно положил тяжелые ножницы на бетонный парапет и сделал шаг ко мне. Его движения были плавными, почти скользящими. Он не шел, он словно перемещался в пространстве, даже не тревожа воздух вокруг себя. Шерсть его джемпера оставалась неподвижной.

— Родная, ты снова пропустила прием лекарств, — сокрушенно произнес он, качая головой. В его тоне слышалось легкое, мягкое порицание, какое бывает у заботливых родителей, поймавших ребенка на мелкой шалости. — Доктор Хэррис ведь предупреждал нас в клинике. Когда ты отказываешься от терапии, твои полушария теряют синхронизацию. Из-за посттравматического синдрома твой мозг просто отключает восприятие внешней среды. Мир никуда не исчез, Рита. Это ты исчезаешь из него. Твой синдром сенсорной изоляции прогрессирует. Тебе кажется, что за порогом пустота, но это лишь слепое пятно в твоем зрительном нерве, которое разрастается из-за стресса.

Он подошел вплотную, протягивая ко мне свои длинные бледные руки. От него исходила волна такого сильного, пронизывающего холода, что у меня перехватило дыхание, а на шерстяном воротнике моего кардигана выступили крошечные, едва заметные капли инея.

— Не верь своим глазам, Рита. Верь мне, — прошептал он, и его ледяные ладони легли мне на плечи, увлекая обратно, в темный, удушливый зев прихожей. — Пойдем в дом. Я приготовлю завтрак. И мы обязательно выпьем твои таблетки. Иначе это слепое пятно поглотит и наш дом тоже. А я так долго собирал его для тебя. По кусочкам.

Я позволила ему увести себя внутрь, потому что стоять на краю этой бескрайней бездны было выше моих сил. Но внутри меня, под панцирем ужаса, кричала дикая, яростная догадка. Он лгал. Каждое его слово было безупречно выстроенной, математически точной защитной стеной. Он не пытался вылечить мою память после аварии. Он пытался удержать меня в этой крошечной, разрушающейся клетке. И если я выпью таблетки, серый туман на улице исчезнет лишь потому, что мой разум окончательно ослепнет и перестанет замечать, как эта пустота пожирает остатки моей настоящей жизни.

Глава 4: Голоса мертвых частот

Артур ушел на кухню, и вскоре оттуда донесся монотонный, убаюкивающий стук ножа о деревянную доску — он резал овощи для завтрака. Этот звук должен был успокаивать, но для меня он звучал как тиканье часового механизма на бомбе. Время уходило. Пространство за окнами сужалось, и мне позарез нужен был хоть один мостик во внешний мир. Хоть какое-то доказательство того, что за пределами этой серой клетки есть живые люди.

Я осталась в прихожей. Мои босые ноги все еще помнили могильный холод бетонного крыльца. Стараясь не шуметь домашней одеждой, я скользнула вглубь коридора, к узкой двери под лестницей. Там, в глубокой темноте под скошенным потолком, находилась наша кладовая. Место, куда годами складывали старый хлам, коробки от бытовой техники и вещи, которые «жалко выбросить».

Дверь кладовой поддалась с сухим, протестующим скрипом. Я замерла, вжав голову в плечи и прислушиваясь к звукам с кухни. Стук ножа не прекратился. Артур продолжал готовить, словно не заметив этого звука. Или… словно его программа не позволяла ему отвлекаться от заданного действия.

Я нырнула в прохладную темноту кладовой, пахнущую пылью и сухим деревом. Здесь серого марева не было, но темнота казалась неестественно плотной, почти осязаемой, как черная вата. Я включила фонарик на своем мобильном телефоне. Экран мобильника по-прежнему показывал «Нет сети», а вместо цифр времени на дисплее застыли три странных колеблющихся нуля. Но светодиод работал, прорезая мрак узким желтым лучом.

Я начала судорожно перебирать коробки. Старый тостер, завернутый в пупырчатую пленку. Набор елочных игрушек. Пыльные стопки журналов пятилетней давности. И вдруг, в самом дальнем углу, под кучей старых зимних курток, мой луч выхватил угловатый пластиковый корпус с длинной металлической антенной.

Это был старый радиоприемник моего дедушки. Тяжелый, обтянутый потертой искусственной кожей, с аналоговой шкалой частот и круглыми пластиковыми ручками. Настоящий, механический прибор, собранный задолго до того, как мир вокруг меня начал разваливаться на куски.

Я вытащила его за ручку. Он был удивительно тяжелым, словно внутри него находился не пластик и платы, а кусок цельного свинца. Я села прямо на пыльный пол, прижала приемник к коленям и крутанула ручку включения.

Раздался громкий, отчетливый щелчок.

Из динамика мгновенно вырвалось яростное, грязное шипение статического треска. Белый шум. От этого внезапного звука у меня перехватило дыхание, и я испуганно прикрыла динамик ладонью, боясь, что Артур услышит. Но с кухни по-прежнему доносился все тот же ритмичный, неизменный стук ножа.

Дрожащими пальцами я начала медленно вращать колесико настройки, перемещая красную пластиковую стрелку по шкале мегагерц. Каждое движение отзывалось свистом, хрипом и воем пустых частот. Никакой музыки. Никаких голосов дикторов. Никаких местных новостей. Только бесконечный, бездушный шторм радиопомех.

Я почти отчаялась, когда стрелка замерла где-то на границе средних волн. Шипение вдруг стало тише, глубже, словно радио волна пробивалась сквозь толщу воды. И из динамика донесся звук.

Это был не человеческий голос. Это был ритм.

«Тук… тук… тук…»

Низкий, глухой, размеренный стук. Он повторялся с идеальными интервалами в одну секунду. Я замерла, боясь пошевелиться, и прижала ухо ближе к пыльной сеточке динамика. Звук был невероятно знакомым. Это был стук человеческого сердца. Но он не был живым — он звучал так, словно его транслировали через медицинский монитор в палате интенсивной терапии.

Вдруг стук прервался длинным, протяжным, пищащим звуком — тем самым, который издает аппарат ИВЛ, когда у пациента останавливается сердце. Прямая линия.

У меня внутри всё заледенело. Из динамика, сквозь этот мертвый писк, прорвался далекий, едва различимый шепот. Мужской голос, искаженный тысячами километров помех, звал кого-то:— …Рита… ты слышишь меня?.. Пульс падает… Рита, не уходи… держись за…

Слово оборвалось. Радиоприемник в моих руках внезапно стал обжигающе горячим. Я вскрикнула и отдернула руки. Пластиковый корпус дедушкиного радио прямо на моих глазах начал плавиться, деформироваться и оседать на пол, превращаясь в ту самую густую, ядовито-серую субстанцию, которую я ночью смывала в раковину. Металлическая антенна бессильно согнулась и растворилась в серой жиже без малейшего звука.

Через секунду на полу кладовой не осталось ничего, кроме сухого пятна пыли. Как будто никакого прибора никогда не существовало.

— Нашла что-нибудь интересное, родная? — мягкий, тихий голос раздался прямо над моей головой.

Я резко подняла глаза. Артур стоял в дверном проеме кладовой, полностью блокируя своим телом единственный выход. Он смотрел на меня сверху вниз, и в темноте его расширенные черные зрачки казались абсолютно круглыми, заполняющими все его лицо. В руке он держал кухонный нож, с лезвия которого медленно стекал густой, прозрачный сок порезанных овощей.

Глава 5: Манипуляция холодом

Я заставила себя не смотреть на кухонный нож в его руке. Это было трудно — массивное, идеально заточенное лезвие из тусклой нержавеющей стали притягивало взгляд, словно магнит. По металлу медленно, тягуче стекал густой, прозрачный сок порезанных овощей. Он падал на деревянный порог кладовой с едва слышным, тяжелым шлепком. Каждая клетка моего тела требовала сжаться в комок, закричать, броситься вглубь спасительной темноты завала из старых курток, но разум, обожженный только что услышанным мертвым писком из радио, скомандовал: «Притворяйся. Твоя единственная защита — это ее полное отсутствие».

Я поднялась с пыльного пола, демонстративно отряхивая колени, и обхватила себя руками за плечи. Мои зубы застучали — на этот раз совершенно искренне, без капли актерской игры. Холод, исходивший от Артура, больше не был просто температурным явлением. Он ощущался как плотная, физическая субстанция, заполнившая узкий дверной проем.

— Артур, мне… мне стало очень холодно, — мой голос дрожал, срываясь на неестественно высокие ноты. Я надеялась, что он спишет эту дрожь на мою прогрессирующую болезнь, на сломленную психику. — Наверху, в спальне, просто ледник. И здесь тоже. Прости, я… я просто спустилась в кладовую, чтобы найти свои старые зимние куртки или какое-нибудь теплое одеяло. Наш термостат опять сломался? Ты не мог бы прибавить отопление?

Я сделала шаг вперед, целенаправленно сокращая расстояние между нами. Это был безумный, отчаянный блеф. Мне нужно было, чтобы он подошел вплотную. Мне нужно было, чтобы он увидел воротник моего кардигана. Крошечные, хрупкие кристаллы инея, которые выступили на жесткой шерстяной ткани от его ледяного присутствия в коридоре, всё еще поблескивали в слабом, угасающем луче фонарика на телефоне.

В голове лихорадочно крутилась одна мысль: если этот мир — плод моего больного воображения, как он утверждает день за днем, то мой мозг не мог сам выдумать физический холод, способный замораживать ткань внутри обитаемого, запертого дома. Мой мозг не стал бы убивать самого себя переохлаждением. Иней был настоящим. А значит, Артур — лгал.

Артур замер. Его фигура в дверном проеме казалась неестественно массивной, вырезанной из куска черного гранита. Нож в руке застыл в паре сантиметров от его бедра. Его взгляд, полностью лишенный белка и серой радужки, медленно, с пугающей механической задержкой переместился с моих глаз на воротник кардигана.

На секунду — всего на одну короткую, призрачную секунду — мне показалось, что на его безупречном, красивом лице отразился глубокий внутренний сбой. Это было похоже на то, как сложный, многоуровневый компьютерный алгоритм натыкается на неразрешимую логическую ошибку в коде и на долю секунды зацикливается, выдавая системный артефакт. Его левое веко едва заметно дернулось, а кожа на скулах натянулась так сильно, что стала похожа на тонкий, полупрозрачный пергамент. В глубине его черных глазниц что-то шевельнулось — крошечная, белая точка, которая тут же исчезла в бездне зрачка.

Затем он поднял левую руку — ту, в которой не было оружия. Его бледные, длинные пальцы, лишенные ногтевых лунок, медленно, почти нежно коснулись заиндевевшей ткани моей одежды. Под его подушечками кристаллы льда даже не подумали растаять, как это случилось бы при прикосновении любого живого человека. Они не превратились в капли воды. Они просто с сухим, хрустальным звуком осыпались мелкой белой пылью на деревянный пол, исчезая в темноте у его ног.

— Холодно? — тихо, на самом выдохе повторил он.

Он произнес это слово так, словно примерял его на себя, пытался перевести его механический, абстрактный смысл на свой собственный, чуждый язык.— Да, конечно. На улице ухудшилась погода. Циклон. Я займусь термостатом в подвале сразу после завтрака. Нам нужно поддерживать стабильную среду, Рита. Постоянство — залог твоего выздоровления.

Он сделал медленный шаг назад, плавно освобождая узкий проход из кладовой. Нож в его руке слегка качнулся по дуге, и прозрачный, липкий сок овощей упал на полированный паркет коридора. Я скользнула мимо него, стараясь не коснуться его плечом, но даже через плотную шерсть кардигана почувствовала, как от его тела веет той самой могильной, космической стужей, от которой мгновенно немеют кончики пальцев. Это был холод вакуума. Холод места, где никогда не было солнца.

— Иди к столу, Рита. Завтрак готов. Нельзя нарушать режим, — добавил он мне в спину. Его голос мгновенно перестроился, снова став идеально мягким, округлым, лишенным недавнего странного эха. — И не забудь, что после еды нас ждет доктор Хэррис. Мы проведем внеочередной сеанс по видеосвязи. Он очень беспокоится, что твоя пространственная дезориентация и отказ от препаратов мешают тебе видеть реальность. Он сказал, что если симптомы не отступят, нам придется скорректировать дозу. Или сменить локацию.

Я остановилась посреди коридора, спиной к нему, не в силах сделать следующий шаг. Слова «сменить локацию» ударили меня под дых. В его устах это звучало не как переезд в другую больницу, а как полная утилизация этого маленького, шаткого мирка, который он выстроил вокруг меня.

Доктор Хэррис. Человек в белом халате, которого я ни разу не видела лично после моей так называемой выписки из клиники. Он существовал для меня только через плоский, мерцающий экран четырнадцатидюймового ноутбука Артура. Экран, на котором изображение всегда шло с легкими, вертикальными помехами, а голос доктора — сухой, монотонный, лишенный человеческих интонаций — странно напоминал тот самый гул трансформатора, который вибрировал в груди моего мужа.

— Хорошо, Артур, — ответила я, заставляя себя говорить спокойно, ровно, послушно. — Я сейчас приду. Только вымою руки. Мне нужно смыть пыль.

Я пошла по коридору в сторону кухни, но каждый шаг отзывался в моей голове оглушительным набатом. В ушах всё еще стоял этот жуткий, ломаный звук из расплавившегося в кладовой радиоприемника: «Пульс падает… Рита, не уходи… держись за…». Кто-то там, за пределами этой серой, замерзающей, фальшивой коробки, отчаянно пытался удержать меня на краю настоящей жизни. Они боролись за меня в какой-то реальной больнице, пока существо, называющее себя моим мужем, методично и ласково заталкивало меня в могилу, заставляя поверить в собственное безумие.

Я вошла на кухню. На столе уже стояли две тарелки. На них лежали идеально ровные, глянцевые дольки томатов и огурцов, политые маслом. Но у этой еды не было запаха. Вообще. Я приблизила лицо к тарелке — пахло только стерильной чистотой и лавандовым освежителем воздуха, который Артур распылял по всему дому.

Я посмотрела на окно. За стеклом серая масса тумана подобралась еще ближе. Она уже лежала на подоконнике с наружной стороны, медленно, бесшумно наваливаясь на толстые стекла, словно пыталась выдавить их внутрь комнаты. Границы нашего мира сжимались с каждым часом, и сеанс с доктором Хэррисом, судя по всему, должен был стать точкой невозврата. Либо я найду способ пробить эту стену лжи, либо этот дом сотрется окончательно, похоронив меня внутри чужого, ледяного разума.

Глава 6: Симуляция заботы

Артур зашел на кухню, бесшумно поставил на стол ноутбук в серебристом корпусе и открыл крышку. Экран мгновенно вспыхнул резким, мертвенно-белым светом, который на секунду ослепил меня. В этом электрическом сиянии лицо моего мужа показалось еще более бледным, почти прозрачным.

— Садись, Рита. Доктор Хэррис уже на линии, — Артур мягко, но уверенно надавил мне на плечи, заставляя опуститься на стул прямо перед экраном.

На дисплее появилось окно видеосвязи. На меня смотрел пожилой мужчина в безупречно отглаженном белом халате. У него были аккуратно зачесанные седые волосы, тонкие роговые очки и глубокие, сочувствующие морщины вокруг губ. За его спиной виднелся типичный больничный кабинет: стеллажи с медицинскими картами, жалюзи на окне, сквозь которые пробивался мягкий дневной свет, и край какого-то прибора с мерцающими зелеными лампочками. Всё выглядело настолько осязаемым, правильным и нормальным, что на долю секунды мой разум снова дрогнул.

— Доброе утро, Маргарита, — голос доктора Хэрриса полился из динамиков.

Он звучал ровно, профессионально и мягко. Но я тут же почувствовала, как по коже побежали мурашки. Этот голос... в нем не было дыхания. Человек на экране говорил длинными, сложными фразами, но его грудная клетка под белым халатом оставалась абсолютно неподвижной. Он не делал пауз, чтобы набрать воздух. Звуки просто генерировались, накладываясь на картинку.

— Доброе утро, доктор, — через силу выдавила я, не сводя глаз с экрана.

Артур сел рядом, положив свою ледяную ладонь поверх моей руки. Его пальцы слегка сжались, безмолвно приказывая мне сидеть смирно и говорить то, что от меня ждут.

— Артур передал мне, что у тебя снова был тяжелый приступ пространственной дезориентации, — Хэррис сочувственно покачал головой. — Ты видела аномалии в доме? Опять казалось, что стены меняют форму, а за пределами участка ничего нет? Рита, это классический синдром отрицания травмы. Твой мозг пытается построить защитный барьер, метафорическую стену между тобой и воспоминаниями о той страшной аварии. Чем сильнее ты сопротивляешься лечению, тем сильнее сужается твой воспринимаемый мир. Тебе нужно пить капсулы.

Пока он говорил, я заставила себя смотреть не на его лицо, а на детали за его спиной. Мой взгляд зацепился за часы на стене больничного кабинета. Круглый белый циферблат. Черная секундная стрелка.

Она двигалась. Но она двигалась странно. Она делала три шага вперед — раз, два, три, — а затем на долю секунды замирала и дергалась назад, возвращаясь на исходную позицию. Раз, два, три — назад. Раз, два, три — назад.

Я перевела взгляд на зеленый индикатор медицинского прибора на заднем плане. Три лампочки вспыхивали строго по очереди: левая, средняя, правая. Затем картинка на экране едва заметно, на миллисекунду, подернулась мелкой рябью, и цикл повторился. Левая, средняя, правая. Стрелка: раз, два, три — назад.

У меня перехватило дыхание. Это не была живая трансляция. Это была зацикленная, пущенная по бесконечному кругу иллюзия. Кто-то или что-то соткало это изображение доктора Хэрриса, наложило на него голос и заставило эту марионетку разговаривать со мной. Морок Артура начинал сбоить, ткань его фальшивого мира рвалась прямо на моих глазах.

— Рита, ты меня слышишь? — спросил Хэррис на экране, и его губы двигались в идеальной синхронизации со звуком, но секундная стрелка за его ухом продолжала свой безумный танец. — Почему ты молчишь?

Я медленно повернула голову к Артуру. Он сидел, уставившись на экран, и на его губах блуждала всё та же любящая, заботливая улыбка. Но теперь я видела подвох. Он не смотрел на доктора. Он внимательно, немигающим взглядом следил за моей реакцией. Он ждал, замечу ли я ошибку.

— Да, доктор, — сказала я, глядя прямо в черные бездны зрачков своего мужа. — Я вас слышу. Я просто подумала... какая красивая у вас ручка на столе.

На экране, прямо перед Хэррисом, лежал дорогой перьевой паркер.

— Спасибо, Маргарита. Это подарок коллег, — мгновенно отозвался голос.

Но доктор на видео даже не опустил взгляд на стол. Его глаза оставались направлены строго в объектив камеры, а секундная стрелка на стене за его спиной в очередной раз дернулась назад, стирая прожитое время.

Этот «сеанс связи» был создан только для одного — заставить меня поверить в собственное безумие и принять яд. Но они допустили ошибку. И теперь я знала наверняка: доктора Хэрриса не существовало.

Глава 7: Тяжелое лезвие

Когда пластиковая крышка ноутбука наконец опустилась, издав сухой, короткий щелчок, кухонный стол словно лишился единственного источника тепла. Хотя свет от экрана до этого был мертвенным, белым и резким, его исчезновение заставило серые сумерки кухни мгновенно сгуститься. Наступившая тишина оказалась настолько плотной, осязаемой и тяжелой, что я физически ощутила, как она давит на барабанные перепонки, вызывая глухой, нарастающий звон в ушах.

Артур не двигался. Он продолжал сидеть справа от меня, опасно близко. Его левая рука всё еще накрывала мою ладонь, и этот контакт ощущался как наложенный на голую кожу кусок сухого льда. Я не убирала руку. Я заставила свои пальцы оставаться расслабленными, послушными, мертвыми. Каждое неверное движение сейчас могло разрушить ту хрупкую маску покорности, которую я так бережно выстраивала.

— Ну вот видишь, — его голос прозвучал удивительно мягко, почти интимно, легко разрушая вакуум застывшей комнаты. — Доктор Хэррис полностью подтверждает мои слова, Рита. Твое сознание просто строит защитные барьеры, родная. Это естественная реакция на шок. Тебе не нужно бояться этой серой мглы за порогом, не нужно выбегать на крыльцо. Это всего лишь слепое пятно в твоем восприятии. Как только синапсы восстановятся, как только лекарство подействует, мир вокруг вернется на свое привычное место. Город, кондитерская старого Савельича, дороги, наши друзья — всё снова станет осязаемым, твердым, настоящим. Нужно просто набраться терпения. И довериться мне. Ты ведь доверяешь мне?

Он слегка повернул голову, и его огромные, угольно-черные зрачки, в которых полностью растворились серые радужки и белки, уставились на меня в упор. В них не было бликов от кухонной люстры. Они поглощали свет, как две миниатюрные черные дыры. На его безупречно красивом, бледном лице заиграла та самая заботливая, любящая улыбка, от которой у меня по затылку и лопаткам побежали ледяные мурашки.