Фиктивный брак. Тень за ее спиной

Федор понял это уже в первую ночь. После того как она ушла, он долго стоял в прихожей. Не потому что ждал, что вернется через минуту. Нет. Он слишком хорошо видел, как она держала чемодан. Как не оглядывалась до середины улицы, как сказала свое последнее — страшное — признание так, будто сама себя ударила этим словом.

Я уже влюбилась в тебя. Хуже некуда.

Он не имел права держать ее после этого. Идти следом. Превращать ее уход в еще одну сцену. Поэтому остался у калитки. И смотрел, как она уходит, пока мог различать силуэт.

Потом вернулся в дом. На кухне все было по-прежнему. Скатерть. Чашки. Полотенце на спинке стула. На столе лежали деньги, которые она так и не взяла. И это почему-то добило. Не потому что гордая. Потому что не позволила ему даже этим смягчить разрыв. Отрезала. Все честно.

Екатерина не вышла сразу. Наверное, услышала шаги, поняла по тишине, что Олеся ушла.

Появилась позже. В халате. Без платка. Совсем домашняя и оттого особенно уставшая.

— Ушла? — спросила она.

— Да.

— Дал ей уйти?

Он кивнул. Екатерина долго молчала. Потом подошла к столу, увидела деньги и покачала головой.

— Ты даже тут решил быть правильным.

— Это не про правильность.

— А про что?

Федор посмотрел в темное окно.

— Про то, что я не мог превратить это в новую клетку.

Мать села. Очень медленно. Так, будто ее внезапно прибавилось лет десять.

— Ты дурак, Федя.

— Знаю.

— Нет. Не знаешь. Если бы знал, был бы хотя бы злой. А ты сейчас похож на человека, которому вырезали кусок жизни, а он все еще пытается говорить «ничего страшного».

Он ничего не ответил. Потому что мать, как всегда, попала точнее всех.

Спать он лег поздно. Очень. Сначала проверил замки. Еще раз двор. Сообщения от Андрея. Номер гостиницы в городе — просто чтобы знать, где свободные комнаты. Вдруг придется срочно переехать. Зачем-то зашел в веранду. Там было тихо. Слишком.

Лампа выключена. Стол вытерт. Кисти убраны в стакан. Записи в тетради аккуратные, почти злые своей четкостью. На полке стояли банки с гелями, выстроенные по оттенкам. Ее порядок был не похож на его. В нем не было холодной схемы. Он был живым. Женским. Рабочим. И оттого отсутствие Олеси здесь ощущалось почти физически.

Федор провел пальцами по спинке ее кресла и сразу отдернул руку. Как будто даже это было уже лишним.

В спальне было хуже.

На стуле не висел ее халат. На тумбочке не лежала резинка для волос. Ее одеяло было сложено ровно. Как будто она не спала здесь вовсе. Аккуратное отсутствие.

Он лег. Не раздеваясь. И только тогда понял, до какой степени привык слышать ее дыхание за спиной. Даже когда они не касались друг друга. И когда ссорились. Чужое присутствие уже стало фоном, без которого ночь не собиралась наступать. Сон не пришел.

Утром он встал раньше света. По привычке налил воду в стакан и поставил на тумбочку с ее стороны. Только потом заметил. Постоял. Посмотрел. Взял стакан обратно и отнес на кухню.

Вот тогда пустота стала окончательной. Екатерина встретила его за столом молча. Чай уже был заварен. Каша стояла в кастрюле. Все как обычно. И совершенно не как обычно.

— Позвонил? — спросила она.

— Написал.

— Ответила?

— Да.

— И все?

— И все.

Мать долго мешала ложкой чай. Потом поставила чашку.

— Так. Я сейчас скажу страшную вещь. Не как мать. Как женщина.

Он поднял взгляд.

— Ты ее потерял не вчера.

Федор ничего не ответил.

— Ты начал терять ее в тот момент, когда решил, что твою правду можно выдавать порциями. Потом — когда решил отойти в одиночку. Потом — когда позволил ей уйти без плана. И только после этого уже вчера.

— Я не мог...

— Мог. Просто не умел. И не захотел научиться.

Он очень медленно поставил чашку.

— Спасибо.

— Не за что. И не делай такое лицо. Я не добиваю тебя. Пытаюсь получить хоть какую-то пользу от твоей прекрасной мужской трагедии.

Он усмехнулся. Слабо. Без воздуха.

— Ты всегда беспощадна.

— Зато живая. В отличие от вас обоих, в последние дни.

После завтрака он поехал в отдел. Не потому что хотел работать. Потому что дома было невозможно. Каждая комната говорила о ней. Кухня — тем, как она сидела у окна. Веранда — светом лампы. Гостиная — тем, как она однажды засмеялась в ответ на материну фразу и сразу изменила весь вечер. Даже двор напоминал о ней слишком буквально.

В отделе пахло бумагой, кофе из автомата и старым линолеумом. Кирилл сидел у стола с папкой в руках. Увидел Федора и сразу отложил бумаги.

— Ты как?

— Рабочий вопрос, — ответил Федор.

— Ага. Значит, плохо.

Он не стал спорить. На это не было сил.

— Есть новости? — спросил он.

Кирилл сдвинул папку.

— По Петрову — пока ничего нового. По его старым контактам тоже тишина. Но тишина мне не нравится.

— Мне тоже.

— А у тебя что?

Вот это было сложнее. Даже не потому, что больно. Смешно. Как объяснить взрослому мужику, бывшему коллеге, что ты развалил фиктивный брак. Потому что он стал настоящим?

— Ушла, — выдохнул он.

Кирилл не стал изображать удивление.

— Когда?

— Вчера.

— Дал уйти?

— Да.

— Правильно.

Федор поднял глаза.

— Серьезно?

— Да. Неправильно было все, что было до этого. А дать уйти — как раз правильно.

Очень удобно. Все вокруг сегодня были мудрыми. Спасибо. Кирилл посмотрел внимательнее.

— Но тебе от этого не легче.

— Нет.

— Любишь?

Вот это слово в кабинете отдела прозвучало почти абсурдно. Лепесток на бетонном полу.

Федор помолчал. Потом ответил:

— Да.

Кирилл кивнул. Просто принял.

— Тогда у тебя проблемы.

— Спасибо. Еще один точный аналитик.

— Я серьезно. Если любишь, а она ушла. Скорее из-за того, что ты считал себя самым умным. Теперь придется делать что-то, чего ты обычно не делаешь.

— Например?

— Не контролировать. А заслужить.

Федор посмотрел в окно. На серый двор, машину без колеса. На людей, которые не знали, что за одним из столов сидит мужчина, потерявший женщину. Не потому, что не любил. А потому, что слишком долго любил неправильно. Вот дурак!

— Я—дурак, — растеряно сказал он.

Кирилл закрыл папку.

— Вот и начнешь с этого.

Он ушел только к вечеру. Без результата и новостей. День не принес ничего, кроме усталости. По дороге домой подъехал к гостинице. Не вышел из машины. Постоял на другой стороне улицы. Старое здание. Бледные шторы. Вывеска с облупившейся буквой. Он не знал, за каким именно окном она сейчас живет. Правильно. Он не имел права знать все.

Но уехать сразу тоже не смог. Постоял. Подождал. Уехал. Дома было по-прежнему пусто. Екатерина сидела в кресле и вязала. Точнее, держала спицы. Не вязала она уже минут десять. Это было видно по одной и той же вытянутой петле.

— Был там? — спросила она.

— Где?

— Не ври матери, у которой больное сердце. У гостиницы.

Федор снял куртку.

— Да.

— Поднимался?

— Нет.

— Уже хорошо. Значит, не совсем потерял разум.

Он нахмурился. Усталость сидела в спине, плечах. Даже в челюсти.

— Я не понимаю, что делаю, — вдруг потеряно сказал он.

Мать подняла голову. Ее лицо выражало столько любви, что стало почти больно.

— Наконец-то.

— Что наконец-то?

— Ты перестал думать, что все можно решить усилием. Это уже большой шаг.

Он провел ладонью по лбу.

— Мне не нужен шаг. Мне нужна она.

Екатерина положила вязание на колени.

— Нет. Сначала тебе нужна честность с собой. А потом уже она.

— Я уже был честен.

—Ты всегда честен после. А женщине надо, чтобы ты был честен до.

Фраза прозвучала так просто, что спорить стало невозможно. Вечером он зашел в веранду еще раз. Не потому что хотел себя мучить. Там было проще дышать. Все было о ней и без нее одновременно. Лампа, кресло, ножницы, баночки, палитра.

На столе лежала записная книжка. С записью клиенток. Он открыл и сразу закрыл. Не его. Даже сейчас — не его. Но взгляд зацепился за маленький листок, зажатый под уголком лампы. Короткий список. Ее почерк.

Купить:

обезжириватель

перчатки

масло

новые пилки 180/240

кофе для мамы

Он застыл.

Кофе для мамы.

Не для себя. Не для дома вообще. Для мамы.

Вот тут пустота ударила особенно сильно. Не красивая романтическая тоска. Самая бытовая. Страшная. Она уже жила здесь будущим. Даже в списках покупок. Уже думала, какой кофе нравится Екатерине. Уже вписывала чужую женщину в свои обычные дела. А он все это время считал, что успеет разобраться позже.

Федор сел в ее кресло. Очень осторожно. Будто и это надо было заслужить. На столе лежала одна из пилок. Он взял ее в руки. Пластиковая. Легкая. Абсолютно бессмысленная для него вещь. Но пальцы сжались ее. Последний оставшийся след.

Он сидел долго. В полутьме. Без света и телефона. И впервые за много лет позволил себе не быть собранным.Не рассыпаться — нет. Этого он не умел даже сейчас. Но хотя бы перестать держать спину как на допросе.

— Я потерял ее, — сказал он вслух.

Тишина ничего не ответила.

— Что теперь?

Вот это уже было не про Олесю. Не только про нее. Про него. Человек, который всю жизнь шел от задачи к задаче, от угрозы к решению, от вины к дисциплине. И вдруг оказался в точке, где нельзя было составить схему. Нельзя и все.

Она ушла не от страха. От того, что рядом с ним уже нельзя было дышать в полсилы. Он вернулся в спальню глубокой ночью. Лег. Не раздеваясь до конца. Смотрел в потолок. На ее стороне кровати лежало второе одеяло. Их последний смешной рубеж. Договор в текстиле.

Протянул руку и коснулся края ткани. Утром надо будет проснуться. Поехать в Москву или поднять всех здесь. Проверить Петрова, Анну, старые связи. Но это завтра. Сегодня у него впервые за долгое время не было сил быть человеком системы.

Он был просто мужчиной, который слишком поздно понял цену женщине. Которая могла бы стать его домом. Идиот.

Глава 17. ВЫБОР

Утро началось без надежды.

Без трагедии. Не в смысле красивого мужского отчаяния, которое потом удобно вспоминать под музыку. Гораздо хуже. Обыденно. Как начинается день у человека, который понимает, что жизнь изменилась. И прежним способом уже не получится.

Федор проснулся раньше будильника. Полежал несколько секунд, глядя в потолок. Потом перевел взгляд на второе одеяло. Оно все еще лежало на ее стороне. Сложенное. Ненужное. И при этом невыносимо важное.

Он встал. Оделся. Застегнул часы. Вышел на кухню. Екатерина уже сидела у окна с чаем. Не вязала. Просто держала чашку двумя руками. Услышав шаги сына, подняла голову.

— Ты сегодня с лицом человека, который решил перестать быть идиотом, — приветствовала она.

Федор налил себе кофе.

— Не рано ли для комплиментов?

— Это не комплимент. Осторожная надежда.

Он молчал. Потом сказал:

— Я поеду в Москву.

Екатерина не удивилась.

— За ней?

— Нет.

— Врешь.

— Не только за ней.

— Так лучше.

Он провел ладонью по чашке. Кофе был слишком горячий. Но это даже помогало.

— Андрей нашел еще одну нитку по Петрову. Старый юрист, который оформлял часть его имущества через подставных людей. Если надавить, может заговорить.

— А если не заговорит?

— Тогда придется поднимать то, что я не хотел трогать.

Екатерина внимательно посмотрела на сына.

— Свои старые связи?

— Да.

— И ты этого не хочешь.

— Нет.

— Почему?

Он усмехнулся криво.

— Потому что слишком хорошо знаю цену таких одолжений.

Мать кивнула. Медленно. Она знала эту часть его жизни хуже, чем хотелось. Но лучше, чем он думал.

— Значит, цена наконец стала меньше, чем риск потерять ее.

Федор поднял взгляд.

— Да.

Вот оно. Без мужского красивого молчания. Просто -- да.

Екатерина поставила чашку.

— Тогда поезжай. И не вздумай делать это ради чувства вины. Только ради выбора.

— Разница есть?

— Огромная. Вина всегда хочет искупить себя. А выбор — сохранить другого человека, даже если потом за это не простят.

Фраза осталась с ним, когда вышел во двор. И когда заводил двигатель. Потому что мать снова сказала ровно то, что он сам уже почти понимал. Но еще не решался назвать вслух.

Он ехал не за оправданием. И не за тем, чтобы красиво вернуть женщину. Рядом с Олесей опасность уже перестала быть абстракцией. Петров был жив. И она ушла не из истерики, а для ясности. И если Федор хотел когда-нибудь снова быть рядом, сначала надо было убрать тень. Не обещаниями. Делом.

Москва встретила его холодным ветром, пробками и серым небом. В этом городе все выглядело так, будто человеку некогда чувствовать. Удобно. Почти родное.

Сначала — Андрей. Они встретились не в отделе. В старой кофейне возле Таганки, где раньше можно было сидеть часами и никому не быть интересным. Андрей пришел без формы, папки, видимой спешки. Только по глазам было ясно, что ночь тоже прошла не в отдыхе.

— Выглядишь паршиво, — сказал он вместо приветствия.

— Спасибо.

— Это не критика. Наблюдение.

Очень смешно. Все вокруг наблюдатели. Федор сел. Взял кофе. Даже не почувствовал вкус.

Андрей достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Вот адрес юриста. Вот схема, через которую Петров гонял часть активов. А вот фамилия человека, который мог помочь ему исчезнуть из системы на бумаге.

Федор пробежал глазами.

— Судмедэксперт?

— Бывший. С долгами. И с любовью к хорошей наличке.

— Прекрасно.

— Нет. Но предсказуемо.

Федор отложил лист.

— Мне нужно больше.

Андрей посмотрел внимательно.

— В смысле?

— Не архивы или подозрения. Мне нужен реальный доступ. К тому, что вы сейчас официально поднимать не хотите.

Вот тут Андрей замолчал. Надолго.

— Ты понимаешь, о чем просишь?

— Да.

— Это потянет за собой старые имена. Старые услуги и хвосты.

— Да.

— И может всплыть та история.

Федор не отвел взгляд.

— Да.

История. Невинный человек, погибший во время операции. Тогда Федор слишком поздно понял, что группа ведет не тех и не туда. Неправильный приказ. Случайная чужая смерть, которую он с тех пор носил под кожей. Как ржавое железо.

Андрей выдохнул.

— Ради нее?

Федор очень медленно кивнул.

— И ради Петрова.

— Нет. Не ври хотя бы мне. Петров — повод. А толчок другой.

Федор не спорил. Впервые за долгое время не было ни сил, ни смысла прятаться за общую формулировку.

— Да, — сказал он. — Ради нее.

Андрей покачал головой.

— Вот теперь ты точно попал.

— Уже знаю.

— Ладно. Тогда слушай. Есть один человек. Я бы сам к нему не ходил. Но ты, кажется, уже дошел до той точки, где выбора нет.

Федор взял новый листок. Адрес. Имя. Короткая пометка.

«Миронов. Не любит должников. Любит правду и деньги. В таком порядке редко»

— Он поможет? — спросил Федор.

— Если поймет, что ты пришел не за славой и не за игрой в героя.

-- А за чем?

Андрей посмотрел на него очень прямо.

— За женщиной, которую впервые не хочешь спасать насильно. А хочешь удержать рядом на равных. Такие вещи люди вроде Миронова чуют сразу. И, как ни странно, иногда уважают.

Федор встал.

— Спасибо.

— Не за что. И еще.

— Что?

— Когда закончишь с Петровым, не пытайся вернуть ее тем же способом, каким все испортил. Схема уже не сработает.

Федор кивнул. Это он и сам понимал. Теперь — наверняка.

Юрист оказался скользким. Толстые пальцы. Дорогая ручка. Сначала врал. Потом раздражался. Смеялся и отмахивался пухлыми ручками. Потом понял, что перед ним не журналист и не следователь на пенсии. Человек, который пришел без желания торговаться.

— Вы не понимаете, — твердил уже третий раз. — Я обслуживал десятки клиентов. С чего вы взяли, что именно Петров...

Федор положил на стол фотографию. Не Олесину. Другую. Снимок одной убитой девушки. Из старого дела. Андрей дал на всякий случай.

Юрист осекся. И вот это было лучше любого крика.

— Слушайте внимательно, — Федор говорил очень тихо. — У меня нет ни желания, ни времени играть с вами в процедурную вежливость. Этот человек жив. И если вы еще раз выберете удобное молчание, следующая девушка на фото появится быстрее, чем вам захочется.

Юрист побледнел.

— Я не...

— Не надо. Я вижу, что вы поняли.

Юрист снял очки. Протер лоб.

— Деньги шли через троих, — сказал он наконец. — Один уже умер. Второй уехал в Турцию. Третий здесь. Лебедев. Он держал медицину, охрану и пару «серых» документов. Если Петров выходил из-под контроля системы, без него не обошлось.

Федор записал имя.

— Адрес.

Юрист продиктовал. Потом вдруг спросил:

— Он вернулся за женой?

Федор поднял взгляд.

— Почему вы так решили?

Тот нервно усмехнулся.

— Такие, как он, всегда возвращаются не за деньгами. За тем, что считают своим. Особенно, если это, свое, пытается сбежать. Он будет загонять ее, как дичь.

Фраза резанула сильнее, чем хотелось. Потому что была правдой.

К вечеру у Федора уже выстроилась цепочка. Лебедев. Судмедэксперт с долгами. Старый водитель Петрова, исчезнувший из Тверской области. И одна квартира в Подмосковье, оформленная через мертвую фирму. Оставалось одно. Самое неприятное.

Миронов.

Он жил за городом. В доме без вывески, но с камерами на воротах. Открыл не сам. Охранник с лицом человека, который слишком давно ничему не удивляется.

— По записи? — спросил он.

— Нет.

— Тогда вы ошиблись адресом.

— Скажите Миронову, что к нему пришел Ветровой. И что речь о Петрове.

Дверь не закрыли. Это уже было ответом.

Через пять минут его провели в кабинет. Большой. Теплый. Слишком тихий. Миронов сидел у стола в домашнем джемпере и выглядел не как опасный человек, а как интеллигентный профессор. У которого просто слишком много людей однажды пропали.

— Федор Ветровой, — проговорил он, смакуя звуки. — Бывший следователь. Тот самый.

Федор остался стоять.

— Да.

— И вы не любите просить.

— Нет.

— Но пришли.

— Да.

Миронов откинулся на спинку кресла.

— Из-за женщины?

Федор не ответил сразу.

— Из-за угрозы. Для нее.

— Это не отменяет первого.

Тишина.

— Да, — ответил Федор.

Миронов кивнул так, будто услышал именно то, что нужно.

— Вот теперь верю. Говорите.

Разговор занял сорок минут. Самых неприятных за долгое время. Потому что Миронов задавал не только правильные вопросы. Он видел насквозь.

Отчего именно сейчас. Почему официально не идешь дальше. Что готов отдать. Чем рискнешь. Готов ли поднять старые дела. Готов ли, если понадобится, сам выйти на свет и признать свою роль в той неудачной операции. Чтобы открыть доступ к архивам и людям, которые после этого снова вспомнят его имя не так, как хочется. Готов ли понести полную ответственность. Юридическую.

В конце Миронов спросил:

— А если она не вернется?

Федор смотрел прямо.

— Тогда хотя бы будет жива.

Миронов долго молчал. Потом нажал кнопку на телефоне.

— Саша, принеси мне папку Лебедева. И соедини с Тверью.

Он перевел взгляд на Федора.

— Я помогу. Но это не бесплатно.

— Деньги?

— Нет. Деньги скука. Я хочу, чтобы, когда все закончится, вы вернулись к одной старой подписи в архиве. И доделали то, от чего ушли. Не ради системы. Ради себя.

Удар в самое больное. Федор медленно кивнул.

— Хорошо.

— Не торгуясь?

— Нет.

Миронов усмехнулся.

— Значит, женщина стоящая.

-- Да. Стоящая. Более чем.

Из Москвы он выехал уже в темноте. В голове гудело. В телефоне были новые контакты, два адреса, имя человека. Который мог вывести на реальное местоположение Петрова. Понимание, что обратно он уже не вернется прежним. Слишком многое было задето и поднято со дна.

По дороге он остановился на заправке. Купил воду. Кофе. И почему-то — пачку мятных леденцов. Олеся любила мяту после чая. Не говорила об этом. Просто брала именно такие конфеты, когда они стояли в вазочке у Ларисы. Он заметил.

И вот теперь, держа эту глупую пачку в руках, Федор впервые за день позволил себе понять. Он делает все это не только ради абстрактной безопасности.

Ради нее. Ради того, чтобы у нее вообще был шанс однажды вернуться в дом. И чтобы тень за ее спиной – исчезла. Навсегда.

Он приехал в Камышинский под ночь. Дом уже спал. Только на кухне горел свет. Екатерина ждала. Ну. Конечно.

— Ну? — спросила она, когда он вошел.

Федор положил ключи. Потом документы. Следом телефон.

— Есть адреса, схема. Человек, который поможет дожать.

— А цена?

— Большая.

— Возьмешь?

Он посмотрел на мать. Усталость была такой, что хотелось просто сесть на пол прямо в прихожей.

— Да.

— Ради нее?

— Ради себя.

Екатерина долго молчала. Потом подошла и очень тихо коснулась его плеча. Как касаются не взрослого сына, а мальчика, который признал, что больно.

— Тогда иди до конца.

Он кивнул.

Спать не хотелось. Но он все равно пошел в спальню. Сел на край кровати. Посмотрел на второе одеяло, пустую тумбочку, ее сторону. Достал телефон, открыл чат.

Долго смотрел на белое поле. И написал:

«Я готов потерять всё, чтобы вернуть тебя.»

Прочитал. Закрыл глаза. Удалил.

Нет. Не так.

Слова без дела для нее уже ничего не должны были значить.

Он отложил телефон. Встал. Пошел в веранду. Там пахло ее кремом для рук и новой вытяжкой. На столе лежала тетрадь. На полке — баночки по цветам. Жизнь, которую она начинала здесь собирать, еще была на месте. И значит, все не окончательно.

Федор провел ладонью по столу. Очень медленно.

— Я готов потерять всё, чтобы вернуть тебя, — сказал он пустой комнате.

Тишина ничего не ответила. Но на этот раз фраза не звучала беспомощной.

В ней было решение.

Глава 18. ВСТРЕЧА

Олеся прожила в гостинице четыре дня.

Всего четыре дня. Но каждый из них оказался длиннее, чем весь их странный брак до этого. Наверное, потому что в доме Ветровых время шло через чувства людей. Чайник на кухне. Шаги Екатерины. Короткие фразы Федора. Ее работу на веранде. Окна, за которыми был все тот же двор, яблоня, калитка. А в гостинице время шло через стены. Шум за трубами. Голос телевизора у соседей. Свои собственные мысли, от которых некуда было деться.

Она работала. Каждый день. Клиенток перенесли в снятый ею угол при маленьком салоне на окраине. Владелица взяла процент и сделала вид, что ни о чем не спрашивает. Благородно. Или просто выгодно. В Камышинском такие вещи иногда совпадали. И слава богу.

Олеся держалась.

Не писала ему. Не спрашивала Екатерину, как он. Хотя хотелось. Очень. Но именно это «хотелось» и злило ее сильнее всего. После всего, что вскрылось ей следовало бы злиться чище. Проще. Громче. А вместо этого она то и дело ловила себя на том, что вспоминает самое тихое. Как он подавал воду, поправлял стул. Молча поставил лампу так, чтобы свет не бил в глаза. Стоял во дворе и ждал ее «да» раньше, чем прикоснуться.

Это было нечестно. Но память редко ведет себя прилично. На пятый день ей позвонила Екатерина. Олеся долго смотрела на экран. Потом все-таки ответила.

— Да?

— Не пугайся, — сказала мать Федора сразу. — Сердце у меня на месте. Борщ на плите. Никто не умер. Это уже хорошие новости.

Олеся невольно прикрыла глаза. Один звук знакомого голоса сразу раскрыл внутри что-то домашнее. Очень опасное.

— Тогда что случилось?

— Ничего. И это меня тревожит.

— Мама...

— Не вздыхай так, будто я сейчас полезу мирить вас пирогом. Я уже поняла, что пирогам не справиться.

Олеся села на край кровати. В номере пахло стиральным порошком и чужим воздухом.

— Что вы хотите?

— Хочу, чтобы ты встретилась с ним.

Она сразу напряглась.

— Нет.

— Не спеши.

— Я не спешу. Нет.

Екатерина помолчала.

— Тогда хотя бы дослушай. Он не просил меня звонить. Наоборот. Если узнает, что я это сделала, будет смотреть как на предателя. Но! Я устала смотреть, как два умных человека делают вид, что по отдельности легче.

Олеся молчала.

— Это не примирение, — продолжила мать тише. — Не сцена разговора на коленях. Просто встреча. В кафе. Днем. На людях. Сможешь уйти в любую секунду.

Олеся зажмурилась. Встретиться. Не в доме. На нейтральной территории. Как бывшие. Люди, которым очень много есть что сказать. Но от слов теперь уже мало пользы.