Ключ

Нина Дашевская

Ключ

© Дашевская Н.С., «Ключ», 2022

© Оформление. ООО «Издательский дом „КомпасГид“», 2026

Иллюстрация на обложке: Елизавета Рудакова

Полторы курицы

Я делаю математику и смотрю на снег. Снег летит прямо из фонарей – заметает машины, кусты и дерево. Да, у нас из окна видно только одно дерево. И оно всё в снегу. Красиво.

На самом деле всё не совсем так; я делаю не ту математику – тоскливую, школьную. Я решаю олимпиадные задачи, которые задали на кружке, я их люблю.

И ещё я смотрю в окно не на снег и не на дерево (уже насмотрелась), а на Митю.

В окне всё отражается – как Митя сидит в больших наушниках и щёлкает по клавишам.

И мне нравится всё это вместе – смотреть на Митю, на снег, на олимпиадные задачи и думать, что скоро Новый год. Всё это вместе – тихо и хорошо.

На прошлый Новый год Мите подарили электронное пианино. Мне тоже что-то подарили, но я не помню уже что.

На самом деле электронное пианино подарили всем нам. Потому что вообще-то у нас есть и обычное, огромное такое пианино «Лирика». Но когда Митя на нём играл – думать было ни о чём невозможно, он меня выгонял на кухню (я не могу при тебе заниматься!), но я с кухни всё равно слышала, как Митя злится на пианино, и мама слышала, и папа – вместе с Митей на пианино злилась вся квартира и, наверное, соседи тоже.

А сейчас он сидит в наушниках, и всем хорошо. И даже меня не прогоняет из комнаты.

Я не мешаю, я смотрю в окно и делаю математику. Олимпиадные задачи не решаются по образцу, в них всегда есть фокус, секрет. И нужно найти ключ. И иногда ты будто нашёл – вот он! И радуешься, но потом делаешь вид, что ты ещё ничего не решил и нужно всё проверить, записать… (На самом деле уже знаешь, что да! Но вдруг нет?)

В общем, берёшь этот ключ и начинаешь осторожно крутить, будто это не ключ, а отмычка, и замок старый, как у нас на даче, и нужно найти правильное положение – надавить плечом в нужную точку… Открываю дачную дверь обычно именно я. У всех остальных не хватает терпения. Они нервничают, возятся с этим замком, им кажется, что нужно с особой силой надавить. А никакой силы не нужно, нужна точность и терпение.

И я просто жду, хотя внутренне переживаю – вдруг они справятся без меня?

Но им надоедает, и папа говорит: пусть Дашка попробует.

И я спокойно так открываю, с третьего или четвёртого раза.

Так и с математикой. Нужно найти ключ и правильно повернуть его.

Я ищу этот ключ, а Митя колдует с пианино и компьютером, у него там сложное, непонятное. Я, конечно, ничего не понимаю в музыке, у меня слуха нет (так сказали в музыкальной школе). Но я понимаю, что ноты, которые у Мити стоят на подставке – Бах, – это совсем не то, что он сейчас играет.

Митя играет и играет, он неутомим. А я утомима, я давно уже бросила искать математические олимпиадные ключи. Вместо этого я пишу Кире в чат. Потому что я не понимаю, как Кира может быть такой умной… и при этом такой тупой!

* * *

Но Кира не собирается мне помогать. Она ругается: «Что за бред, полторы курицы! Как могут полторы курицы снести полтора яйца? Покажите мне эту курицу! Бред, бред!»

Мне обидно. Обидно за математику. Потому что есть люди – причём не дураки какие-нибудь; эти люди, например, знают, что такое оксюморон и синекдоха. Я гуглила, оксюморон поняла, а синекдоху – не очень.

И эти же самые люди не понимают, как в математике может быть полторы курицы!

Курица сносит три яйца за два дня, значит, в день она несёт полтора яйца. Это же теоретически – полтора яйца, просто для подсчетов очень удобно.

Нет же, Кира теперь пишет, что не бывает таких куриц, стабильных, как автомат. При этом – если бы все числа были целыми, она бы всё поняла и не возмущалась.

Чего вот люди так боятся дробей?

* * *

Всё это я пытаюсь написать в чат. И стираю, потому что… выходит так глупо, будто я умничаю и Киру чему-то учу. Хотя когда Кира говорит – анжамбеман! – я не думаю, что она умничает. Я просто гуглю и пытаюсь понять.

В итоге задачу я решила в полминуты, но объяснить в чате… как им объяснить?

Митька машет головой и ни о чём таком не думает. Он мне объяснил эти дроби ещё до школы. Когда я ещё не знала, что это сложно.

– Митя! Сбегай за картошкой!

Митя не слышит, он в наушниках, он занимается.

За картошкой иду я. Мне не сложно. Правда, жалко, что я иду за картошкой, а не смотрю на Митю, как он играет в своих больших наушниках. Но если он пойдёт – я тоже не смогу на него смотреть. Так что неважно.

«И яйца ещё купи», – сказала мама. И я всё равно забыла. Как можно всё время об этом думать и забыть? Пришлось возвращаться в магазин.

На улице снег, много снега. Я смотрю с улицы на наше окно – светится чуть-чуть, это Митин компьютер, он всегда сидит в темноте, если мне свет не нужен.

Когда я родилась, Митя предлагал назвать меня Гермионой. Вот был бы ужас.

Я возвращаюсь, отдаю пакеты маме (мама тоже сидит в наушниках и не слышит, как я пришла, мне приходится ее тормошить). Потом я возвращаюсь в комнату. На ходу я всё ещё пишу в чат – поэтому больно стукаюсь сначала о Митин стол, потом о его компьютер… хорошо, он не видит – его нет в комнате.

Я возвращаюсь к своим задачам, читаю их – но думаю о курице и математике. Вот есть люди, которые очень умны в математике – и относятся со снобизмом к гуманитариям. Типа они тупые все. Но и наоборот же! «В этой вашей математике всё бред», – говорит умная Кира. Хотя это оксюморон – сочетание несочетаемого. В математике не может быть бреда, там всё логично. И красиво. Как снег.

* * *

Митя вернулся, и… я не сразу поняла, в чём дело – зачем он включил звук? Но потом дошло… это я что-то там свернула, выдернула провод или что… а он не заметил, только громкость прибавил и играет… и не знает, что я всё слышу.

Я всё слышу.

Конечно, это не Бах. Митя играет в школьной группе, и я знаю все их песни – давно подписана на их паблик «ВКонтакте», они туда даже репетиции выкладывают.

Но это не то. Я прислушиваюсь. Пытаюсь уловить.

Тоника… субдоминанта. Всё очень просто, очень-очень просто.

У меня нет слуха, но я ходила в группу сольфеджио, целый год. Группа не помогла, в музыкальную школу меня не взяли. Но я запомнила тонику и субдоминанту и сейчас слышу их. Это очень просто. Три ноты, потом другие три ноты – просто и красиво.

Митя мне пытался объяснить дальше, но я ничего не поняла, а «Гугл» в музыке помогает не очень.

Митя мне тогда сказал, что тоника и субдоминанта – это слишком просто.

А сейчас сам играет эти три ноты. И всё равно выходит красиво.

…Потом ещё включается компьютер, и я слышу другой звук. Он записал несколько дорожек, наложил друг на друга, и всё это… всё это так волшебно.

Я понимаю, что это.

Это Митина музыка, он сам её сочинил.

И об этом никто не знает, об этом никому нельзя говорить, это секрет. Мама в наушниках, она не слышит.

…Потом пришёл папа, и мы ужинаем, едим картошку с грибами, а я все ещё слушаю эту Митину музыку, она теперь у меня в голове.

– Даже за картошкой Дашку отправил, по темноте тащить!

Митина музыка выключилась, включился звук кухни. Папа повышает голос. Оказывается, он ругает Митю, что тот сидит целый день в своём компьютере и ничего не делает по дому.

* * *

– За картошкой я сама пошла, – не выдерживаю я такой несправедливости. Как они могут? Как они вообще могут – ругать Митю?

Папа машет руками, берет сахарницу – швыряет сахарницу, переставляет с места на место тарелку с хлебом. Он всегда так делает, когда волнуется. На одном пальце его руки чёрный ноготь, и я всё смотрю на него, он летает как муха.

– Живешь на всём готовом, как так и надо! – продолжает папа.

– А ты в его возрасте что делал? – вдруг спрашивает его мама.

Папины руки останавливаются, муха замирает, и папа молча рассматривает вилку. Очень внимательно. А потом вздыхает:

– Я выпрямлял гвозди.

– Чего? – переспрашивает Митя.

– Выпрямлял гвозди. Не было гвоздей, понимаешь. И дед с работы принёс старые, гнутые, целый ящик.

– И ты их выпрямлял? Как это?

– Молотком. Тюк, тюк, – показывает папа. И я вдруг понимаю, почему у него ноготь чёрный. Наверное, с тех ещё времён.

– А потом что? – спрашивает Митя.

– Ничего. Потом этими гвоздями пол на даче прибивали.

– Да ладно!

Мне тоже не верится, что гнутыми гвоздями можно что-то делать. Как это – выпрямлять гвозди… бред какой-то.

– Ну и разве это хорошо? – спрашивает мама. – Ведь было бы гораздо лучше, если бы в магазине были гвозди, а ты бы в это время занимался тем, что тебе нравится.

– Мне нравилось выпрямлять гвозди, – возражает папа.

И я думаю, что тоже с удовольствием бы это делала. Молотком – тюк, тюк. И никто тебя не трогает, ты при деле.

– Вот ты до сих пор их и выпрямляешь, – говорит вдруг Митя. До нас не сразу доходит – а ведь точно! И мы смеёмся все вместе; папа – программист, он исправляет чужие программы, кривые. Выпрямляет гвозди.

* * *

– А ты? – спрашиваю я у мамы, – ты что делала, когда была как я?

– Я стояла в очереди, – говорит мама, – я всё время стояла в очереди. Меня отправляли стоять.

– За чем?

– Не помню, просто в очереди. Стояла, и всё.

– Тебе скучно было?

Я пытаюсь представить, как можно стоять в очереди без телефона. И как-то не получается.