Волшебный город

Это была нянька. Она вернулась на день раньше, чем её ждали. Оказалось, что брат её привёз с собой жену, и они с нянькой не поладили, так что настроение у неё было прескверное. Она схватила Филипа за плечи и встряхнула, чего с ним никогда прежде не случалось.

— Ах ты гадкий, скверный мальчишка! — сказала она, продолжая трясти его.

— Но я же ничего не сломал, я всё поставлю на место, — сказал он, дрожа и сильно побледнев.

— Больше ты ко всему этому не притронешься, — сказала нянька. — Уж я прослежу. Завтра утром я сама всё уберу. Взял чужое без спросу!

— Но вы сами сказали, что я могу брать всё, что захочу, — возразил Филип. — Так что если это плохо, то виноваты вы.

— Врунишка! — крикнула нянька и ударила его по костяшкам пальцев. Прежде Филипа никто никогда не бил. Он побледнел ещё сильнее, но не заплакал, хотя руки болели порядком: нянька схватила для удара ту самую линейку, а она была жёсткая и с острыми гранями.

— Это вы трусиха, — сказал Филип, — и это вы врунья, а не я.

— Придержи язык, — сказала нянька и потащила его в постель.

— Ужина не получишь, вот так! — сказала она сердито, укладывая его.

— Не очень-то и хотелось, — сказал Филип, — и вообще я должен вас простить до захода солнца.

— Ещё чего, прощать! — фыркнула она и вылетела вон.

— Когда вам станет стыдно, вы поймёте, что я вас уже простил, — крикнул ей вслед Филип, чем, разумеется, разозлил её ещё больше.

Плакал ли Филип, оставшись один, не наше дело. Сьюзен, которая наблюдала за встряской и побоями, не смея вмешаться, позже прокралась к нему с молоком и бисквитами. Она нашла его уже спящим и говорила потом, что ресницы у него были мокрые.

Когда он проснулся, ему сперва показалось, что уже утро: так светло было в комнате. Но потом он понял, что это не жёлтый солнечный свет, а белое сияние луны создаёт эту яркость.

Сперва он не мог понять, отчего ему так тоскливо, а потом вспомнил, что Хелен уехала и как отвратительно вела себя нянька. И что теперь она разрушит его город, а Хелен так его и не увидит. И он никогда не сможет построить такой же красивый снова. К утру всё исчезнет, и он даже не вспомнит толком, как это было построено.

Лунный свет был очень ярким.

— Интересно, как мой город выглядит при луне? — сказал он.

И тут же, в один миг, он решил спуститься и посмотреть своими глазами.

Он накинул халат, тихонько открыл дверь, прокрался по коридору и вниз по широкой лестнице, потом через галерею в гостиную. Там было совсем темно, но он на ощупь добрался до окна, откинул ставень, и вот он, его город, залитый лунным светом, точно таким, каким он его себе представлял.

Он с восторгом смотрел на него, потом повернулся, чтобы прикрыть дверь. И тут ощутил лёгкое головокружение и на секунду замер, прижав руку ко лбу. Он снова повернулся к своему городу, и когда подошёл совсем близко, издал негромкий сдавленный крик, испугавшись, что кто-нибудь услышит и придёт, и отправит его обратно в постель. Он стоял, растерянно озираясь, всё ещё немного кружилась голова. Потому что город, в короткой вспышке света, за которой последовала тьма, исчез. Исчезла и гостиная. Исчез и стул, стоявший у стола. Вдалеке он видел очертания огромных гор, поднимающихся к небу, и лунный свет освещал их вершины. А сам он оказался посреди огромной плоской равнины. Под ногами была мягкая высокая трава, но не было ни деревьев, ни домов, ни изгородей, ни заборов, ничего, что нарушало бы это травяное безбрежье. Кое-где было темнее, чем в других местах, вот и всё. Это напомнило ему бескрайние прерии из книг о приключениях, которые он читал.

— Наверное, я сплю, — сказал Филип, — хотя не понимаю, как я мог заснуть прямо поворачивая дверную ручку. Но всё-таки...

Он замер в ожидании, что что-нибудь произойдёт. Во сне всегда что-нибудь происходит, хотя бы то, что сон заканчивается. Но ничего не происходило, Филип просто стоял и чувствовал тёплую мягкую траву у щиколоток.

Потом, когда глаза привыкли к темноте равнины, он разглядел вдалеке очень крутой мост, ведущий на тёмную высоту, чью вершину белила луна. Он пошёл к нему и, приблизившись, увидел, что это скорее не мост, а что-то вроде лестницы, поднимающейся на головокружительную высоту. Казалось, она упирается в скалу, вздымающуюся высоко в тёмном небе, а внутри скалы будто была выдолблена одна огромная тёмная пещера.

За ней виднелись смутные очертания, похожие на церкви и дома.

И вот он уже стоял у подножия лестницы. Ступенек у неё не было, только узкие выступы для рук и ног. Филип вспомнил Джека и бобовый стебель и с надеждой посмотрел наверх, но лестница была очень, очень длинной. С другой стороны, это было единственное, что вело хоть куда-то, а стоять одному на травяной равнине, где он, казалось, провёл уже очень много времени, ему порядком надоело. Так что он взялся руками и ногами за лестницу и начал подниматься. Подъём был долгим. Триста восемь ступеней, он их сосчитал. И ступеньки шли только по одной стороне лестницы, так что приходилось быть предельно осторожным. Он поднимался и поднимался, всё выше и выше, пока ноги не заболели, а руки не начали отваливаться от усталости. Он не мог смотреть далеко вперёд и не решался смотреть вниз вовсе. Оставалось только карабкаться и карабкаться, и наконец он увидел землю, на которую опиралась лестница, террасу, высеченную ровными линиями, будто прямо из цельной скалы. Сперва над краем показалась его голова, потом руки, потом ноги. Он спрыгнул с лестницы в сторону и бросился ничком на землю, холодную и гладкую, как мрамор. Так он и лежал, глубоко дыша от усталости и облегчения.

Кругом стояла глубокая тишина, и вскоре он поднялся и огляделся. Рядом была арка с толстыми колоннами, он подошёл к ней и осторожно заглянул внутрь. Похоже, это были огромные ворота, ведущие на открытое пространство, а за ними виднелись смутные очертания, похожие на церкви и дома. Но всё было пустынно: лунный свет и он сам были здесь единственными хозяевами этого места, каким бы оно ни было.

— Наверное, все спят, — сказал Филип и остался стоять, слегка дрожа, но очень любопытный и заинтересованный, в чёрной тени странной арки.