Цвет неслучившегося

– И после лечения показатель падает.

– Иногда.

– У Мельникова почти до нуля.

– Да.

– Вы спасли ему жизнь и забрали способность менять ее?

Марков посмотрел через стекло на женщину, выбиравшую ответ мужу.

– Если бы всё было настолько просто, я бы закрыл клинику сам.

Вера хотела спросить, что может быть сложнее.

На экране участницы появилось сообщение:

«Мама снова просит приехать в воскресенье. Мы договаривались провести день вдвоем. Что ответишь?»

Три варианта.

Женщина выбрала второй.

Программа отметила его зеленой галочкой еще за долю секунды до прикосновения пальца.

Вера увидела это совершенно отчетливо.

– Она еще не нажала.

– Знаю.

– Галочка появилась раньше.

– Знаю.

– Почему?

Марков выключил экран.

– Потому что иногда мы не предсказываем выбор.

Он повернулся к Вере.

– Иногда выбора уже нет.

Глава 6

Лев две недели пытался доказать себе, что красное платье Марины не имеет никакого отношения к метро.

Получалось плохо.

Он начал с того, что составил таблицу. В первой колонке – предмет. Во второй – оттенок. В третьей – человек, которому предмет принадлежал. В четвертой – история. Таблица быстро стала выглядеть как документ, который психиатр мог бы использовать вместо беседы.

Красное платье Марины.

Желтая кружка Саши, которую тот купил после увольнения из банка.

Зеленая дверца шкафа в квартире матери. Когда Льву было девять, она хотела перекрасить кухню, но отец сказал, что зеленый выглядит дешево. После развода мать всё-таки перекрасила одну дверцу и на этом остановилась.

Синяя обложка старой тетради самого Льва, где в семнадцать лет он записывал адреса художественных училищ. Он ни в одно не подал документы.

Последний пункт заставил его закрыть таблицу.

Он поступил на экономический. Через год бросил. Потом учился на монтаже, потом пришел в цветокоррекцию. Художественное училище ничего бы ему не дало, решил он. Значит, никакой трагической непрожитой жизни здесь нет.

Синяя обложка оставалась серой.

Лев отвез тетрадь в лабораторию к знакомой Саши – физику Аде Козиной, которая работала с музейными пигментами и относилась к просьбам друзей как к внезапным нападениям на расписание.

– Я не буду диагностировать тебе зрение через спектрометр, – сказала она.

– Я уже был у врача.

– Тогда тем более.

– Просто измерь.

Ада положила обложку под прибор.

– Отражение соответствует синему пигменту. Ультрамариновая зона нормальная. Ничего необычного.

– Ты видишь синий?

– Да.

– Сфотографируй.

Она сфотографировала на свой телефон.

– Синий.

Передала экран Льву.

Для него обложка была серой.

– А теперь странная часть, – сказал он.

– До этого была нормальная?

– Смотри.

Он открыл фотографию на своем телефоне. Серый.

Ада взяла телефон у него из рук.

– Синий.

Они замолчали.

– Значит, дисплеи показывают разное, – сказала она.

– Один и тот же дисплей.

Ада снова посмотрела на его экран, потом на него.

– Лев, прежде чем мы начнем изобретать новую физику, я хочу задать неприятный вопрос. Ты принимаешь что-нибудь?

– Только решения, которые потом оспариваю.

– Я серьезно.

– Нет.

Она поставила телефон на стол.

– Тогда придется делать скучную вещь. Повторять эксперимент.

Они повторили его двадцать три раза.

Меняли освещение. Экраны. Камеры. Цветовые пространства. Смотрели через зеркало, поляризационный фильтр, матовое стекло. Ада видела синюю обложку. Лев – серую.

На двадцать четвертом повторе Ада внезапно сказала:

– Подожди.

– Что?

– Сейчас серый.

Лев посмотрел на нее.

– Где?

– Тетрадь.

– Что изменилось?

Ада нахмурилась.

– Ничего.

Через несколько секунд она снова увидела синий.

Лев записал время.

18:12.

В 18:14 ему пришло сообщение от матери.

«Нашла твои рисунки. Выбросить?»

Он посмотрел на сообщение и неожиданно вспомнил то, о чем не думал много лет.

Когда ему было семнадцать, отец принес домой буклет экономического факультета. Лев сказал, что подаст документы в художественное училище. Отец не запрещал. Он даже не спорил. Просто посмотрел на него и спросил:

«Тебе обязательно каждый раз доказывать, что ты не такой, как все?»

На следующий день Лев выбросил заявление.

Не потому, что передумал.

И не потому, что согласился с отцом.

Он не подал его именно для того, чтобы отец не мог считать его решение подростковым вызовом.

То есть отец всё равно определил выбор.

Только с другой стороны.

Лев сел на лабораторный стул.

– Как называется, когда ты делаешь не то, чего от тебя хотят, но всё равно из-за того, чего от тебя хотят?

Ада посмотрела на него поверх очков.

– Взросление, если тебе повезло заметить.

– Очень смешно.

– Я не шутила.

Лев ответил матери: «Не выбрасывай».

Синяя обложка тетради стала чуть темнее.

Ада ничего не заметила.

Глава 7

Ирина Павловна отказалась от клиники сразу.

– Нет.

– Ты даже не дослушала.

– Потому что ты говоришь голосом, которым продаешь людям страховку.

– Я не продаю страховку.

– Именно поэтому у тебя этот голос особенно смешной.

Они сидели на кухне. На столе остывала запеканка, которую Ирина Павловна всегда пересушивала и никогда не признавала этого. Вера привезла буклет клиники, распечатки исследований и форму предварительной заявки. Всё лежало в сумке.

– Есть экспериментальная программа по твоему диагнозу.

– Нет.

– Там хорошие результаты.

– У тебя волосы опять лезут в глаза.

Вера раздраженно заправила прядь за ухо и тут же заметила движение.

Мать ничего не сказала.

Вера вынула руку из волос.

– Мам, я серьезно.

– И я. Я не хочу быть лабораторной... как это...

– Крысой.

– Я знаю слово.

Вера промолчала.

– Не поправляй меня, – сказала Ирина.

– Я не поправляла.

– Ты подумала.

– Этого я пока не умею не делать.

Мать отвернулась к окну.

Болезнь делала их отношения хуже и честнее одновременно. Раньше Ирина Павловна могла часами объяснять дочери, почему та неправильно устроила жизнь. Теперь длинные конструкции распадались, и оставались короткие формулы.

«Не нравится».

«Не надо».

«Ты опять».

Вере иногда казалось, что болезнь снимает с матери слой воспитания и оставляет чистое недовольство.

Потом ей становилось стыдно за эту мысль.

– У тебя есть шанс замедлить процесс, – сказала Вера. – Возможно, вернуть часть функций.

– Сколько стоит?

– Есть квота.

– Сколько стоит?

Вера назвала сумму.

Ирина Павловна засмеялась.

– За эти деньги можно купить мне хорошее слово.

– Какое?

– Не знаю. Какое я забуду последним.

Это была удачная шутка. Вера поняла, что должна улыбнуться. Не улыбнулась.

– Я видела пациента с терминальным раком. У него регрессия.

– И?

– Это работает.

– Тогда лечись сама.

– От чего?

Мать посмотрела на нее долго и почти доброжелательно.

– Найдешь.

Вера ушла раньше, чем собиралась.

В машине она десять минут сидела с выключенным двигателем. Слова матери крутились в голове не потому, что были мудрыми, а потому, что точно попали в старую систему координат: Ирина оценила, Вера отреагировала.

Она открыла телефон, нашла фотографию себя на кухне матери – сделанную месяц назад. Синие серьги, подарок коллеги, были серыми.

Вера увеличила снимок.

Серый металл.

Она сняла серьгу с уха. В руке она была синей.

На фотографии – серой.

Вера включила камеру и сфотографировала серьгу.

Синяя.

Открыла старое фото.

Серая.

Снова сфотографировала.

Синяя.

Она вспомнила, как покупала эти серьги. Коллега вручила сертификат и сказала: «Тебе надо иногда носить что-то заметное». В магазине Вера хотела выбрать желтые. Потом представила, как мать скажет, что желтый дешевит кожу, и взяла синие.

Вера посмотрела на серьгу в ладони.

– Чушь, – сказала она вслух.

За стеклом машины по парковке прошла женщина в желтом пальто.

Пальто было настолько ярким, что Вера почти рассердилась.

Она завела двигатель и поехала обратно к клинике.

В этот раз на проходной попросила не Маркова.

– Мне нужен человек, который занимается вашим индексом вариативности.

Администратор уточнила фамилию.

Вера повторила:

– Не знаю фамилию. Мне нужен тот, кто придумал измерение.

Через сорок минут в переговорную вошла невысокая женщина с седыми волосами, тяжелым серебряным кольцом на большом пальце и выражением лица человека, которого отвлекли от гораздо более интересной задачи.

– Ананья Рао, – сказала она. – Нейрокогнитивная группа.

– Вы придумали PDI?

– Нет. Я придумала, почему ему нельзя доверять.

Вера впервые за неделю почувствовала, что разговор может оказаться полезным.

Глава 8

Ананья Рао говорила по-русски почти без акцента и с интонацией преподавателя, который давно перестал надеяться, что студенты прочитают статью до семинара.

– Вы видели исчезновение цвета? – спросила она.

Вера не ответила.

Рао кивнула.

– Значит, видели.

– Откуда вы знаете?

– Потому что люди начинают задавать вопросы о вариативности только после двух вещей. После необъяснимого улучшения здоровья и после цвета. Здоровье вы уже наблюдали.

Вера положила телефон на стол.

– На фотографии серьги серые. В реальности – синие.

– Они ваши?

– Да.

– Выбор был ваш?

– Это допрос?

– Нет. На допросе я была бы вежливее.

Вера рассказала про магазин.

Рао слушала без комментариев.

– Можно увидеть снимок?

Вера открыла фотографию.

– Синие, – сказала Рао.

– Для вас.

– Хорошо.

Она попросила отправить файл на лабораторный сервер. Через несколько минут на экране появился спектральный анализ изображения. Пик синего канала был на месте.

– Значит, проблема в восприятии.

– Не совсем.

Рао загрузила другую программу и включила модель машинного описания изображения.

На экране появилось: «Женщина на кухне, темные волосы, сережки серого цвета».

Вера перечитала строку.

– Модель тоже видит серый.

– Эта – да.

– Почему?

Рао открыла вторую модель.

«Синие серьги».

Третью.

«Металлические серьги, цвет не определен».

– Мы три года спорим, является ли это ошибкой измерения, – сказала Рао. – Проблема в том, что ошибка ведет себя социально.

– Что это значит?

– Некоторые системы дают ответ в зависимости от того, на чьих данных они обучены, кто запрашивает результат и какой контекст связан с объектом. Физические значения цвета сохраняются. Но доступность цвета для интерпретации меняется.

– «Доступность цвета» звучит как способ ничего не объяснить.

– Так и есть. Это рабочее выражение.

Вера посмотрела на сережку в старой фотографии.

– Почему именно цвета?

– Не знаем. Возможно, цвет – побочный канал. Возможно, мы просто замечаем его легче всего. Если у стула изменится вероятность того, что вы на него сядете, вы не скажете: «У стула исчезло пять процентов причинности».

– Причинности?

Рао откинулась на спинку стула.

– Марков уже рассказал про восстановление закрытых физиологических состояний?

– Да.

– Он всегда начинает с тела. Так людям спокойнее.

– А с чего надо начинать?

– С того, что закрываются не состояния тела. Закрываются продолжения.

Вера молчала.

– Представьте дерево решений, – продолжила Рао. – Только не в компьютерном смысле. Каждое действие не создает отдельную вселенную. Оно меняет пространство следующих возможных действий. Вы вышли из дома на десять минут позже – не появилось второе мироздание, где вы вышли раньше. Но ваша система причин и ограничений стала другой.

– Очевидно.

– Не совсем. Мы обнаружили, что некоторые отвергнутые продолжения оставляют измеримый след. Не энергию. Не материю. Скорее остаточную доступность.

– И клиника ее использует.

– Клиника научилась заставлять организм вести себя так, будто определенные продолжения еще не полностью закрыты.

– За счет чего?

Рао посмотрела на дверь.

– Марков не разрешил вам эту часть.

– Мне не нужен его допуск.

– В этой комнате нужен.

– Тогда зачем вы со мной разговариваете?

– Потому что вы уже видите серые серьги. После этого человек либо начинает строить религию, либо ищет данные. Я предпочитаю второе.

Вера постучала ногтем по столу.

– Я не верю в сущности, карму и энергетических паразитов.

– Отлично. Я тоже.

– Вы из Индии и у вас за спиной книга про Упанишады.

Рао повернулась к полке.

– Еще у меня есть инструкция к центрифуге. Я не поклоняюсь центрифуге.

Вера впервые улыбнулась.

Рао продолжила:

– Древние системы интересны не потому, что они «всё знали». Они не знали. Но люди давно замечали, что поступок иногда действует дольше самого поступка. В индийской философии есть разные способы говорить о следах действий – самскарах, карме, в некоторых школах об апурве как о невидимой связующей силе действия и результата. Нельзя просто взять эти слова и объявить их нашей физикой. Это было бы дешевым фокусом. Но история человеческих попыток описать причинность полезна хотя бы тем, что показывает: мы очень любим превращать механизм в мораль.

– «Ты поступил плохо, поэтому тебя наказали».

– Именно. Гравитация не судит человека, который выпал из окна.

– А это?

Рао ответила не сразу.

– Я не уверена, что «это» вообще различает людей так, как различаем их мы.

– Что значит «это»?

Рао вздохнула.

– Вот теперь у нас проблема.

Она встала, подошла к шкафу и достала тонкую папку без маркировки.

Внутри лежали фотографии лиц.

На первой – мужчина в метро.

Вера почувствовала неприятное узнавание. Не конкретного человека. Манеры смотреть.

– Кто это?

– Если бы вы спросили двадцать людей, получили бы двадцать ответов.

– Фотография одна.

– Да.

– Тогда ответы должны совпасть.

– Не совпадают.

Вера перевернула снимок.

На обороте было написано от руки:

ОБЪЕКТ НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН. ВНУТРЕННЕЕ ОБОЗНАЧЕНИЕ: НОЛЬ.

– Почему ноль?

– Потому что каждый раз, когда мы включаем его в модель, предсказание становится хуже случайного.

Глава 9

Лев согласился встретиться с Адой в кафе только потому, что она отказалась обсуждать результаты по телефону.

– Я нашла еще троих, – сказала она вместо приветствия.

– Троих кого?

– Людей, у которых исчезают цвета.

Лев сел.

– Ты кому-то рассказала?

– Я спросила коллег, встречали ли они спектрально нормальные объекты с субъективно отсутствующим оттенком. Один решил, что я пишу грант, и прислал мне странные кейсы.