Дом, откуда я бежал

Дом, откуда я бежал

Глава

Пролог

21 мая 2024 год

Нью-Йорк

Лэндон

The New Yorker | Книги и культура

Лэндон Хейс и долгожданное возвращение нео-вестерна

Лэндон Хейс не отвечает на письма. Не постит сторис. Не дает интервью. В тридцать лет он уже не раз заставил литературный Нью-Йорк ахнуть, а сейчас просто выключил телефон. И все равно «Высота: восемь тысяч» — его новый роман — самый ожидаемый предзаказ. Критики называют Хейса «Буковски в седле» и «Палаником, который вышел из бара и зашел в сарай». Хейс не романтизирует Дикий Запад. Он вскрывает его. В его книгах нет героических дуэлей на закате — есть треск замерзшей воды в трубах, судебные тяжбы из-за прав на реку, тихое насилие, которое копится поколениями. «The Paris Review» писал: «Мастер-класс атмосферного саспенса». «The Guardian» добавил: «Он пишет не о Западе. Он пишет из его ребер без прикрас, показывая все изнутри». Сравнения с Буковски и Палаником звучат в каждом обзоре, но у Хейса кровь на страницах не для эффекта. Она — как ржавчина. Появляется сама, когда металл долго не смазывают.

Роман обещан на осень. Нью-Йорк ждет. А где-то на высоте восьми тысяч, вероятно, все еще стучит клавиатура.

Если бы стучала... Раздраженно выдыхаю и ставлю стакан на стойку. Чертова клавиатура не стучит уже давно. Строчки не пишутся, затык не рассасывается. Словно дешевое писательское клише, сижу в баре, пью скотч и пытаюсь понять, что делать дальше. Роман надо сдать редактору уже через месяц, а у меня написано меньше половины.

— Ты молчишь, когда пишешь? Или только когда пьешь?

Она сидит рядом, закинув ногу на ногу. Красные губы, светлые волосы, слишком громкий смех, короткое платье и глаза, которые видят во мне не Лэндона, а газетный заголовок. Ее зовут Хлоя. Или Хлои. Я уже не запоминаю. Третья за этот месяц. Фанатка, которая прочитала цитату про «ребра Запада» и решила, что раз уж я «пишу изнутри», значит, могу выложить собственную душу с костями на столешницу бара вместе с чипсами и лаймом.

Или оказаться внутри нее.

Что сегодня, впрочем, я и планирую...

Последние два месяца у меня один и тот же конвейер: безуспешные попытки выжать главу, виски, бар, симпатичная незнакомка. Удача — если обходится без драк, слез и утренних оправданий перед редактором за попадание в таблоиды.

Хотя пиарщикам это вроде нравится...

Даже вникать не хочу.

— Лэндон? — Хлои напоминает о себе противным капризным голосом.

Усмехаюсь. Отвечаю чем-то вроде «зависит от настроения». Она смеется. Я делаю глоток. Скотч жжет, но не согревает. Ничего не согревает. Ни бар, ни ее пальцы на моем рукаве, ни гул толпы, которая считает меня «голосом поколения». Я просто человек с пустым файлом и дедлайном, который дышит в затылок.

Потом еще стакан. И еще. Она говорит о метафорах, о «сырой энергии», о том, как ждет мой новый роман. Сально подмигивая, шепчет, что готова попросить как следует, чтобы заглянуть в черновик. Я киваю. В голове крутится одна фраза: «медленный фитиль, который горит без искр». Черт, даже бета-ридер понял меня лучше, чем я сам, и описывает это атмосфернее.

Зависть к бета-ридеру?

Неужели все так плохо, Лэндон?

К черту...

Тянусь за скотчем, но пальцы сами находят шот текилы. Хлои подставляет запястье, посыпанное солью. Я слизываю кристаллы, чувствую горько-соленый вкус на языке, и тут же слышу шепот прямо у уха:

— Поехали уже к тебе?

Я снова киваю, словно хочу отработать этот жест до автоматизма. Мне уже все равно. Квартира, отель, заднее сиденье — разница только в том, где придется утром искать носки.

Выходим на улицу. Ночной Манхэттен встречает нас холодом и мокрым асфальтом. Я спотыкаюсь о бордюр. Хлои смеется, цепляется за мой рукав. Ключи звенят у нее в руке, как монеты в автомате.

— Я за рулем, — объявляет она, швыряя брелок в воздух и ловя его одной рукой. Я не возражаю. Пусть ведет.

Сажусь в салон. Пахнет сладкими духами, кожей и чем-то приторным, как ванильная жвачка. Она заводит мотор. Фары выхватывают из темноты лужи, рекламные щиты.

Хлои в коротком платье, которое задирается до бедер, стоит только ей повернуться. Моя рука сама ложится ей на колено. Кожа теплая. Хлои не отстраняется. Улыбается в зеркало заднего вида, поправляет прядь волос.

— Ты знаешь, — начинает она, переключая передачу, — я всегда мечтала о таком, как в твоих книгах. Ранчо, костер, грубые руки, ковбой, который молчит, но все понимает... Мы бы с тобой... я бы надела шляпу, взяла лассо, мы бы... — она замолкает, подбирая слова. — Ты же вырос на ранчо в Колорадо. Там правда все ходят, как показывают в сериалах?

Я слушаю. Снова, блять, киваю. В горле стоит комок из смеси скотча, текилы и жалости к себе. Хлои говорит о ковбоях, как о персонажах из комиксов. Не знает, что настоящие пахнут потом, конским навозом и машинным маслом. Что они не носят шляпы напоказ, а надевают их, чтобы солнце не выжгло глаза. Что они не спасают, а просто выживают, потому что содержать ранчо — то еще дерьмо.

И самое главное: ковбои не сбегают с ранчо. И не пишут про него бестселлеры.

Но я отгоняю чертовы мысли. Объяснять, как устроена реальная ковбойская жизнь и работа на ранчо сейчас бесполезно. Есть более приятные занятия. Просто провожу пальцами по бедру Хлои, опускаюсь к колену. Закрываю глаза. Машина катится, гудит, вибрирует. Я плыву. Кажется, надрался больше чем обычно…

Дерьмо. Отрезветь бы немного до ее квартиры, чтобы не облажаться. Открываю глаза.

Перекресток. Желтый мигает. Потом красный. Хлои давит на газ. Не тормозит.

Я понимаю все слишком поздно.

Фары. Ослепительно-белые. Врезаются прямо в лобовое стекло. Скрежет металла, треск пластика, оглушительный хлопок подушек безопасности. Воздух вышибает из легких. Меня бросает вперед, ремень впивается в ключицу.

И оглушительно орет сигнализация...

Блять...

Когда моя блядская жизнь скатилась не туда?

Ведь Нью-Йорк должен был все исправить…

Глава 1. Миндальное молоко, ябеда ли и вопрос

25 мая 2024 год

Дорога до Буэна-Виста, Колорадо

Лэндон

Автобус гудит низко и монотонно, вибрируя всем нутром, отдаваясь дрожью в костях. За окном проплывает знакомый, до боли родной пейзаж: скалистые хребты Саватч, уходящие в небо острыми зубцами, сосны, цепляющиеся за каменистые склоны, и эта бесконечная, давящая своим величием синева неба.

Я сижу у окна, прижав к коленям ноутбук в чехле. Рядом, на соседнем сиденье, приютилась единственная дорожная сумка.

Странно. Я должен был вымотаться. Восемь часов дороги. Пересадка в Денвере. Потом ожидание, потом этот автобус, тряский и пахнущий старым дерматином. Плечи должны ныть, глаза — слипаться от усталости. Но вместо этого я просто таращусь в окно, словно впервые вижу эти горы.

Вспоминаю последний раз, когда был в Колорадо. И не помню.

Два года? Больше? Очень много по меркам Нью-Йорка, но в Колорадо… Здесь время течет иначе. Оно не измеряется дедлайнами или презентациями. Оно измеряется сезонами, снегопадами и случкой лошадей.

Как родители с братом воспримут мой внезапный приезд? Мы даже созванивались редко и дежурно.

Между нами лишь слова-пустышки.

Теперь, когда автобус делает поворот, открывая вид на долину Арканзас, внутри поднимается тревожное, щемящее чувство. Не ностальгия. Скорее… вина. Смешанная со страхом.

Блять.

И зачем я решил вернуться в Буэна-Виста?

... Красно-синие мигалки режут глаза, дробятся в осколках стекла и дрожат на радужной бензиновой пленке. Патрульные снуют между машинами, хлопают дверями, что-то отрывисто бросают друг другу. Суета. Как на съемочной площадке, где режиссер забыл сказать «стоп». Я сижу на бордюре. Бетон холодный даже через джинсы. Пытаюсь уложить в голове то, что только что произошло. Авария. Сраная, банальная, до тошноты реальная авария. Нос гудит, из-под левой брови ползет теплая струйка крови. Вытираю тыльной стороной ладони. Кровь смешивается с пылью. Царапины. Синяк. Ничего по сравнению с тем, что могло быть. Хлои влетела в чертов седан на перекрестке. Подушки сработали, но лобовое треснуло паутиной. Она теперь сидит в скорой, обмотанная в серебристое спасательное одеяло, и что-то быстро, нервно говорит парамедикам. Наверное, уже репетирует историю для страховой.

В голове пусто. Просто гул. И запах: горелая резина, металл и воздух, который пахнет дождем и чужой жизнью. Я смотрю на свои руки. Они в ссадинах, ногти в грязи, костяшки побелели. Вчера эти пальцы стучали по клавишам, пытаясь родить хоть одну честную строчку. Сегодня они дрожат от отрезвления. От понимания, что я чуть не сдох в чужой машине, с девушкой, которая любит мой постер, а не меня. С дедлайном, который дышит в спину. С жизнью, которую я выстроил из клише, чтобы не чувствовать, как они пожирают меня изнутри.

Ко мне подходит полицейский. Блокнот, фонарик, усталый голос:

— Мистер Хейс? Вы не пострадали серьезно?

— Царапины.

— Вы употребляли алкоголь сегодня?

— Да.

— Сколько?

— Не считал. Но за рулем была она.

Он кивает, делает пометку. Просто бумажная процедура. Я не обвиняю Хлою. Не защищаю. Просто констатирую факт, как в отчете. Хлоя кричит мое имя из-за дверей скорой. Требовательно. Как будто я обязан подойти, утешить, взять на себя. Я не двигаюсь. Смотрю, как патрульный обводит мелом кусок бампера. Как стекло хрустит под чьим-то ботинком. Как небо над Манхэттеном все такое же черное, будто ему все равно. И вдруг понимаю: я не хочу и дальше вот так прожигать дни и случайно угробить себя в поисках вдохновения. Я хочу вернуться туда, где заборы чинят руками. Где вода идет по расписанию. Где тишина не пугает, а лечит...

Много размышлять о возвращении уже нет смысла. Вижу табличку «Добро пожаловать в Буэна-Висту. Население 3080 человек» и шумно выдыхаю воздух. Он здесь другой. Не спрессованный выхлопами и пылью, как в Нью-Йорке, а разреженный, чистый, бьющий по легким сразу, как ледяная пощечина. Они словно заново вспоминали, как надо здесь дышать без отдышки.

Еще минут десять дороги, и я поднимаюсь, желая выйти где-то в центре. Двери открываются с тяжелым вздохом. Я спускаюсь по ступенькам, удобнее повесив на плечо свои сумки. Оглядываюсь.

Главная улица. Те же низкие кирпичные фасады, те же выцветшие вывески, те же пикапы, припаркованные под углом, будто водители всегда спешат куда-то, но никуда не торопятся. Город не ждал меня. Он просто продолжил жить.

Иду без спешки. Впереди, на углу, где раньше был магазин рыболовных снастей, теперь кофейня. Большие окна, дерево, пара столиков на улице. Над стойкой мелом выведено: «Свежая обжарка. Американо. Латте. Капучино». Усмехаюсь. Прямолинейно. Без нью-йоркского пафоса и модных приставок. Захожу.

Колокольчик тихо звенит. Воздух внутри густой, пахнет обжаренными зернами, корицей и чем-то домашним. Ванилью, свежей выпечкой. Народу немного. Пара стариков в потертых кепках за угловым столиком листают местную газету. Парень в худи уткнулся в ноутбук, не замечая ничего вокруг. Никакой суеты. Только тихий гул эспрессо-машины, шипение пара и звук, которого на Манхэттене не существует: тишина, в которой можно расслышать собственные мысли.

Выбираю столик у окна. Ставлю сумки на соседний стул. Закрываю глаза. Вдыхаю. Выдыхаю. Мне нужно десять минут. Просто десять минут, чтобы собрать себя по кусочкам перед тем, как ехать на ранчо. Перед встречей с Такером. С родителями.

Перебираю в голове фразы. Что сказать, чтобы меня услышали? Чтобы Такер по-братски не съездил мне по челюсти с первого же раза. Но в голове — пусто. Слова, которыми я зарабатывал на жизнь, вдруг превратились в пыль. Гребаный писатель. Даже с собой договориться не могу.

— Добрый день, — вдруг раздается голос справа. — Ты, эм... не местный. На будущее: у нас тут люди сами подходят к стойке и заказывают. А не ждут, пока их обслужат в зале.

Моргаю. Передо мной стоит девушка. Лет двадцати пяти-семи. Рыжие волосы стянуты в высокий, слегка растрепанный хвост, губы чуть припухшие, а на лице — смесь легкого снисхождения и профессионального терпения, с какой смотрят на «городских», ступившим на землю маленьких городков, чья экономика держится на фермерстве и скотоводстве местных ранчо.

Вроде того, что у моей семьи.

Гребаный «Уайт пайн».

Местный «Йеллоустоун1[1] на минималках».

— Добрый день, — отзываюсь я. Поймав себя на мысли, что девушка мне внешне нравится, обворожительно улыбаюсь. — Но сегодня сделаете для меня исключение?

— Глупость и незнание правил прощаем, — отрезает она, даже не моргнув. — Наглость — нет.

Провожу взглядом по ее темному фартуку. Именной таблички нет. Да и зачем она в Буэна-Висте? Здесь все и так знают, кто ты. Или скоро узнают.

— Ладно, я дурак, — подняв руки в знак капитуляции, произношу я. — Принеси, пожалуйста, латте на миндальном молоке и что-то из выпечки дня.

И моя официантка по воле случая одаривает меня таким взглядом, словно я прошу отремонтировать ноутбук, а не принести кофе.

— У нас нет миндального молока, — спокойно произносит она.

— А какое есть?

— Коровье.

Естественно. В мире, где на полках супермаркетов выстраиваются очереди за молоком из овса, кешью и риса, Буэна-Виста честно сообщает: у нас есть корова. И молоко от нее. Никакой альтернативной магии.

— Ладно, — пожимаю плечами. — Тогда черный. Двойной. И… что у вас тут из выпечки?

— Яблочный пирог. Печем сами. Корица, мед с соседней пасеки. Если не любишь сладкое — есть овсяное печенье.

— Беру пирог. И кофе.

— Отлично. Оплата перед заказом.

Я киваю и подхожу за ней к стойке. Прикладываю карту к терминалу. Тот коротко пищит, выплевывая бумажный чек. Девушка уже не смотрит на меня. Включает помол. Шипение пара, гул машины, четкие, отточенные движения рук. Никакой суеты. Просто работа.

Пока жду, осматриваюсь. На стенах — пожелтевшие фото долины, вырезки из местной газеты о ярмарках и сгонах скота, пробковая доска с объявлениями, написанными от руки: «Продаем люцерну», «Ищем помощника на ремонт изгороди», «Потерялся рыжий пес, отзывается на Бак».

— Заказ готов, — ее голос вырывает из задумчивости.

На стойке стоит тяжелая керамическая кружка и тарелка с куском пирога. От начинки идет пар, корица пахнет так вкусно, что на секунду в памяти всплывает кухня матери, осень и звук трактора, глохнущего за окном. Я отгоняю мысль. Не время.

Беру поднос, возвращаюсь к окну. Ставлю кружку на стол. Делаю глоток. Крепкий. Горький. Без пены, без сиропа, без попыток смягчить вкус. Бьет по небу. Отламываю вилкой кусок пирога. Теплый, плотный, с кислинкой. Жую. Закрываю глаза.

Десять минут. Я просил у себя десять минут, чтобы собраться. Но собраться не получается.

В кармане вибрирует телефон. Экран загорается.

«Почта: 3 письма от Маркуса Р.

Тема: СРОЧНО!»

Я не читаю. Переворачиваю телефон экраном вниз. Пусть подождет. Дедлайн никуда не денется.

Поднимаю взгляд. Девушка за стойкой вытирает стол. На мгновение наши глаза встречаются. Она не улыбается. Не кивает. Просто смотрит. И в этом взгляде нет ни узнавания, ни фанатского блеска. Только тихий, почти бытовой вопрос, который она пока не задала: «Ты надолго здесь, любитель миндального молока?»

Пожимаю плечами, хотя она этого не видит.

«Сам не знаю», — думаю я. Вероятно, зависит от реакции семьи на возвращение блудного сына.

Допиваю кофе. Оставляю на дне густую, почти черную гущу. Пирог исчезает быстрее, чем я успеваю осознать, что действительно голоден. Встаю. Ноги затекли, но голова не прояснилась. Десять минут истекли. Пора.

Подхожу к стойке, чтобы вернуть кружку и тарелку. Девушка уже протирает столешницу.

— Спасибо, — говорю. Голос звучит глуше, чем обычно.

Рыжая поднимает глаза. В руках — тряпка.

— Не за что. Понравилось?

— Да, — честно отвечаю я и вдруг решаю представиться: — Лэндон.

Она кивает. Без улыбки, но и без прежней стены. Просто принимает имя, как принимают погоду: есть, и ладно.

— Кэссиди. Если понадобится еще один латте на миндальном — в соседнем штате. Тут только коровье, — продолжает она, забирая посуду.

Усмешка чертовски дерзкая, но не злая. Просто… так здесь встречают городских. Не с распростертыми объятиями, а с тихой проверкой. В таких местах гостеприимство не раздают на входе. Его нужно заслужить. Сначала докажи, что ты не тот, кто сбежит обратно в аэропорт, как только начнется настоящая жизнь. А потом — может, и помогут. У меня же совершенно нет ни сил, ни желания доказывать, что жизнь в Нью-Йорке не превратила меня в беспомощного горожанина и что я по-прежнему могу справиться с любой мужской работой, как любой местный.

Но на ответную реплику запал находится:

— Знаешь, в Нью-Йорке с таким обслуживанием на тебя бы уже написали жалобу на Йелп2[2], — усмехаюсь я.

Ее фартук слегка перекошен на левом боку, на запястье — потертый кожаный браслет с выцветшей подковой. Какая-то символика для нее? Или просто старая находка с субботнего рынка у реки? Не столь важно.

Важно, что я начинаю ее рассматривать.

Черт, Лэндон, тебе не хватило Хлои? Та просто манхэттенская кукла, эта явно умеет брать быка за яйца.

—Ты из ябед, что пишут жалобы?— с наигранным интересом спрашивает Кэссиди, наклоняя голову.

И вроде бы простой вопрос. Даже игривый, но... но этот чертов треп возвращает меня в кризис:

— Если честно… — начинаю я, и слова вырываются раньше, чем успеваю их отфильтровать, — …я бы хотел написать хоть что-то.

Замолкаю.

Блять. В воздухе повисает неловкая тишина. И я спешу взять свои вещи и выйти на воздух, чтобы не провалиться в это болото своих мыслей еще глубже.

Глава 2. Верный расчет, дороже доллара и надлом

25 мая 2024 год

Буэна-Виста, Колорадо

Кэссиди

— Ну что, Расти, как дела? — спрашиваю я, обходя столик, и ставлю перед ним свежесваренный кофе и его любимый яблочный пирог.

Расти Бейли — единственный человек в этом заведении, кому позволено не подниматься за заказом в любом случае.

— Неплохо, — отзывается он, не отрываясь от экрана. — Поздравляю, Кэс. Бизнес держится. И даже неплохо для первого года.

Его слова вызывают теплую, искреннюю улыбку. Я снова оглядываю зал.

Свою кофейню.

«Хай Граунд».

До сих пор не верится, что в двадцать семь мне удалось открыть хоть что-то свое. Что-то, что не просто выживает, а приносит реальный доход.

— Еще бы, — протягиваю я, легко хлопая его по плечу. — С таким консультантом мне только ленивый не позавидует.

Мозг Расти работает как математическая машина: быстро, точно и без лишних движений, а сам он скромно пожимает плечами.

Расти младше меня на год, но на голову умнее. Мы учились в одной школе. Он — вечный отличник, тихий гик, который еще в старших классах писал студентам на заказ. А я… Ну, я была просто младшей сестрой Оуэна Мейсера, защитника школьной команды по американскому футболу. Собственно, на этом мои школьные регалии и заканчивались.

Наши пути вряд ли пересеклись бы, если бы не моя хроническая непереносимость алгебры. Меня назначили к нему на дополнительные занятия, а потом все как-то само собой вышло: мы оба смотрели «Сверхъестественное», и мне было жутко интересно слушать его разбор косяков братьев Винчестеров с точки зрения физики и логики. Но моя главная победа — я подсадила Расти на «Хор». Мы и по сей день периодически включаем караоке и поем. Нас совершенно не останавливает тот факт, что ни у кого из нас нет ни слуха, ни голоса.

— Все это мило, Кэс, но расслабляться рано, — голос Расти становится серьезнее. Он отодвигает кружку. — Ошибки ты не потянешь. Маржа слишком узкая. И первые три года — самый большой риск прогореть.

Знаю все это. Хмыкаю, но не злюсь: Расти говорит это из заботы. Бросаю взгляд на его ноутбук. Экран залит графиками и таблицами. Вряд ли они имеют хоть какое-то отношение к кофе и выпечке, но спрашивать не лезу. Расти работает удаленно: пишет программы для каких-то крупных компаний и зарабатывает вполне прилично. Просто его интровертность и любовь к тишине прочно приковали его к этим горам. Максимум для него — выйти из дома, дойти до моей кофейни и сменить обстановку за чашкой бесплатного латте и тарелкой пирогов.

И мне, черт возьми, повезло. Самый толковый бизнес-аналитик в радиусе ста миль консультирует меня исключительно за еду и наотрез отказывается брать деньги, говоря, что это просто совет по дружбе.

— Да. Спасибо, — тихо говорю я и оставляю Расти спокойно работать.

Следующие пару часов я ловлю себя на старых, навязчивых мыслях: а стоило ли вообще открывать кофейню в Буэна-Висте? С точки зрения сухого бизнес-плана расчет был верным. В нашем городе напрочь не хватало места, куда можно привести кого-то на первое свидание, не чувствуя себя не в своей тарелке. Никаких уютных уголков с модным латте и атмосферой, как с картинок в «Пинтерест». В школе мне самой не хватало такого пространства. Вроде тех, что показывают в сериалах. Где можно сидеть часами с книгой, ноутбуком или просто в тишине. У нас был только один пафосный ресторан в центре, пара забегаловок для местных подростков и бары, где пахло разлитым пивом, а по вечерам там зависали ковбои. Так появился «Хай Граунд».

Обвожу взглядом зал, и привычная гордость медленно вытесняет сомнения. Он получился именно таким, каким я его мечтала увидеть. Не вылизанным до стерильности, а настоящим. Стены из старого кирпича, которые мы с отцом и братом аккуратно зачищали и пропитывали льняным маслом, чтобы они не пылили. Барная стойка из переработанного амбарного дерева, найденного на заброшенной ферме за городом. На ней видны следы времени, зарубки, потертости, но именно это придает месту душу.

У окон стоят тяжелые кресла, обитые кожзаменителем, протертым локтями постоянных клиентов. На полках — не модный декор из соцсетей, а книги. Кто принес, тот и взял. Работает простая система: «оставь ненужную, возьми интересную». Над каждым столиком висят лампы с теплым, янтарным светом.

И осматривая все это, я понимаю, что не зря откладывала деньги, брала подработки на местных ранчо, влезла в программу по финансированию малого бизнеса.

Колокольчик над дверью звенит, вырывая меня из раздумий. Я поднимаю взгляд, ожидая увидеть Оуэна, но в зал неожиданно входит Лэндон Хейс.

Черт. Ну надо же.

Первые секунды я смотрю на него как на призрак. Или на кадр из старой школьной фотографии, который вдруг ожил и перешагнул порог. Он проходит к столику у окна. Бросает потертую дорожную сумку на соседний стул. Рядом, аккуратно, кладет чехол с ноутбуком. Садится. И замирает.

Я не отвожу взгляд. Буквально пялюсь на него. Но Лэндон сидит неподвижно, уставившись куда-то в пустоту, словно глубоко нырнул в свои мысли и забыл, как выныривать. Любопытно, жизнь в Нью-Йорке и успешная писательская карьера сделали его высокомерным козлом?

Хейсы — и так всю жизнь были местными знаменитостями, управляя одним из самых больших ранчо в Колорадо. А тут еще и звезда-писатель, разъезжающий с пьяными подружками по Манхэттену, пока все ждут его книгу. Такое явно может добавить пару баллов высокомерия.

И, естественно, в Буэна-Виста сплетничают обо всем.

Жду еще пару минут и понимаю, что Лэндон не поднимет свой зад, чтобы заказать кофе. Иду сама, хочу подколоть, но он никак не реагирует на шутку о том, что он не местный.