Идеи и люди

Напомню, что стоиков нередко рядят в «материалисты» и, следовательно, противники бессмертия души, но это неправда. Да, стоики верят в то, что «всё — материя», различающаяся только «тоном» — от чувства до человека, от человека до богов, от богов до Мирового Ума. Но это совсем не то, во что веруют материалисты. Эта «материя», если хотите, вездесущее Поле, наполняющее мир, которое нельзя разделить, как делают платоники или христиане, на «дух» и «плоть». Исторические стоики, как правило, верили в бессмертие души, а вот относительно ее способности пережить Мировой пожар, то есть конец исторического цикла, имели разные мнения. Автор последней биографии Шефтсбёри понимает «материализм» буквально, в современном смысле, и именно из него выводит печальные взгляды Шефтсбёри на посмертие: «как Бог захочет, приму любое». 35[767] Судя по письмам лорду Сомерсу, христианские разговоры о спасении души и воздаянии он и правда считал пустословием, относительно которого можно только острить. Однако из классического стоицизма неверие в бессмертие души никоим образом не следует.

Да, в религии Шефтсбёри мало человека и почти нет Бога в «не геометрическом» Его понимании... Его критики (тот же Беркли) не были вполне правы, но верно чувствовали нечто неладное в его вере. Геометрия не религия, Великий Геометр не Бог, человек не точка на плоскости. Или, смотря с другой стороны, религия Шефтсбёри — почти эстетика, и его неведомое Божество («a God») — именно Великий Эстет.

Себя он сравнивает с Сократом, которому «еще нельзя» было «сказать всего», а ему, Шефтсбёри, «уже нельзя». Потому и выражается в печатных трудах он чрезвычайно осторожно, почтительно по отношению к господствующей религии, но при этом ни разу не приводит слов Христа. Необычно, что таким вырос ученик Локка, несомненного христианина, пусть и еретика. Или это плод отталкивания воспитанника от мнений воспитателя? В семьях священников нередко вырастают люди «свободомыслящие», в семьях «свободомыслящих» — религиозные…

Удивительно при этом, что он ясно сознаёт:

«Все, кто отрицал порядок и существование Божества, отрицали и вечную жизнь, ибо мы никогда еще не слышали о вечной жизни без Бога, хотя и слышали о Божестве без вечной жизни». 36[768]

Совершенная истина. Атеиста, по некоторой темной причине, бесит (не побоюсь этого слова) именно жизнь за гробом. Он боится, что прижизненные дела вменят ему в жизни вечной… Впрочем, по той же, может быть, причине и Шефтсбёри не ждал себе посмертия. Об этом мы будем говорить дальше.

Шефтсбёри пантеист или находится на грани пантеизма, как и положено стоику. Он или не видит грани между миром и Богом, или постоянно теряет ее из виду. Нынешняя общенародная религия (то есть христианство) для него такое же заблуждение толпы, каким была религия простого люда в Афинах. Бог христиан слишком живой, слишком личный, слишком заинтересованный, одним словом, Он не стоик. Возвышенное, верное представление о Боге — такое, какое согласуется с пантеизмом. Всякое иное он называет «вульгарным». Исправляя это «вульгарное представление о Божестве», Шефтсбёри пишет:

«Если мы действительно хотим признать Бога или поклоняться Ему, если мы хотим оставить место для истинного и искреннего почитания, чести, восхищения или уважения, мы должны либо приписывать Ему те вещи, которыми мы восхищаемся как превосходными и добрыми, либо мы не должны больше восхищаться как превосходными или добрыми теми вещами, которые мы не можем приписать Ему». 37[769]

Следовательно, хорошим и добрым может быть только то, что можно приписать Божеству. Это одним махом вычеркивает значительную, если не бо́льшую часть человеческой жизни, в первую очередь, эротическую любовь. А также разумеется, радости умственного труда, прогулок, свежего воздуха, путешествий, смены впечатлений, общения с домашними животными — все это блага, которые никак нельзя приписать Божеству. Ум заточается в банку, и в этой банке ему предписывается поклонение такому Божеству, которое было бы чуждо всему, что находится вне банки. «Не дивно ли», — восклицает граф, —

«что в таком теле, при таких чувствах, при такой привязанности к низкой и скотской части, оставлен путь к свободе, великодушию и уму, способному познать свое начало и быть единым с Верховным Умом целого?» 38[770]

Половина человеческой жизни объявляется «низкой и скотской», человек сосредотачивается в своей рассуждающей части, а все остальное отбрасывается… Стоик совершает над человеком хирургическую операцию: вырезает ум, отбрасывая все остальное. Он не больше склонен верить в бытие чего-то, находящегося вне ума, чем м-р Гоббс — в бытие нематериальных вещей. Человек ограничивается рассуждающей частью: причем обильно рассуждающей, болтающей, бормочущей заклинания, потому что ей приходится заклинать непобедимого демона: Иррациональное. Еще хуже: в существование этого демона стоик не верит. Борьба безнадежная. Иррациональное всегда сильнее; поток заклинаний не кончается, становясь добродетельной болтовней. На самом же деле настроения стоика зависят от слов не более, чем дождь и снег от предсказаний метеорологов. Потому борьба вечна, поток возвышенных слов бесконечен. Потому стоики так велеречивы…

IV

Как бы ни отрицал Шефтсбёри жизнь вечную, он никоим образом не атеист. О безбожии он пишет сравнительно мало. Из того, что он говорит, следует, что отрицание богов есть ни рыба ни мясо в религиозном смысле, отсутствие мнений, из которого не может следовать

«никакого положительного действия ни в том, ни в другом смысле. Ибо хотя оно может косвенно стать причиной того, что люди утратят хорошее и достаточное чувство добра и зла, оно не станет, будучи лишь атеизмом, причиной установления ложного их понимания». 39[771]

Этот довод мы, свидетели XX века, отметаем, потому что нам известно: атеизм может «быть причиной» установления сколь угодно ложного культа и понимания нравственности, даже если его цели будут сугубо земными. Ошибка автора в том, что «атеизмом» он считал чистый nihilism, непризнание богов, отсутствие интереса к ним, а не деятельное их отрицание. А деятельное отрицание есть своего рода вера, со своим содержанием (правда, у каждой разновидности безбожников своим; тут или «жить ради прогресса» или «жить в свое брюхо», а иногда — то и другое). Атеизм — не отсутствие мнений о божественном, а как раз наличие, но резко отрицательных.

Даже так: мысль о том, что «Бог требует нравственности», способна вызвать отвращение в существе безнравственном по задаткам, а затем — и отвращение к Богу и религии; в дальнейшем это устойчивое отвращение к Богу соединится с отвращением к нравственности. Не «отвержение Бога» дает безнравственность; напротив, безнравственность дает отвержение Бога, а дальше «по плодам их судите их». Шефтсбери смотрит на дело с другой стороны.

«Атеист» у Шефтсбёри — нечто вроде «идеального газа»: существо, которое не встречается в природе. В действительности — не бывает людей, полностью изъятых из религии. Это «поле», объемлющее всех. Вспомните ту женщину у Набокова, которая никогда не упоминала имени Божия, но была чутка ко всякой лжи и как могла, ее избегала, потому что чувствовала, что эта ложь кого-то оскорбит — сама не думая, кого. Вот христианская нравственность в действии — без всяких «тонких размышлений».

V

То, что Шефтсбёри нисколько не христианин, проявляется повсюду, начиная с предисловия к проповедям Уичкота, продолжая Упражнениями (автор которых несомненный язычник) и заканчивая его последними неизданными черновиками. Христианство, согласно Шефтсбёри, ради ложно понятого духовного блага пробудило дремавшие в языческом мире страсти:

«…Новая политика, которая простирается в иной мир и заботится о будущей жизни и блаженстве людей более, нежели о настоящей, заставила нас перейти границы естественной человечности; и из сверхъестественной благотворительности научила нас способу благочестивейше изводить друг друга. Она возбудила антипатию, которую не могла бы произвести никакая временная выгода; и завещала нам взаимную ненависть на всю вечность». «Изначальные простые принципы человечности и незамысловатые честные наставления о мире и взаимной любви, будучи возведены в степень некими духовными алхимиками, превратились в сильнейшие едкие вещества; и, пройдя через их реторты, дали самый крепкий спирт взаимной ненависти и злобного преследования». 40[772] «Милосердие и братская любовь — звуки весьма привлекательные; но кому придёт в голову, что из избытка милосердия и братской любви могут последовать сталь, огонь, виселицы, палки и столь основательное и ревностное применение этих средств, которое немедленно возвысит мирское величие духовных пастырей и частный интерес отдельных душ, которыми они столь милосердно озабочены?» 41[773]

Христианство, по Шефтсбёри, «в основном приспособлено к самым невыдающимся способностям» 42[774] и обращается или к ребенку в человеке, обещая «прекрасные обители, драгоценные камни и металлы, сияющие одежды, венцы и прочие ослепительные красоты иного мира» 43[775] (это он, конечно, в Апокалипсисе усмотрел), или к честолюбцу, которому предлагается «власть и слава». Это все говорится вскользь, в потоке светской болтовни, но от этого не делается менее ядовито. Причину он видит в «материализме иудеев», которые якобы не могли понять ничто духовное, не применяя его к телу. Материализм и правда свойствен Ветхому Завету в дошедшей до нас его форме, но Евангелие от этого не делается менее тонко-психологично.

Само же иудео-христианское Писание для него низменно, ничего не говорит о высоких чувствах и подвигах в античном духе:

«Следует признать, что в нашем Священном Писании есть и вожди, и завоеватели, и основатели народов, и избавители, и патриоты, которые даже в человеческом смысле нисколько не уступают главнейшим из тех, кого так прославляли древние. Нет ничего в повествовании об Энее, чего бы не достиг или не превзошел Иисус Навин или Моисей. Но как бы ни были велики деяния этих священных вождей, было бы трудно воспроизвести их в подлинной героической манере. Было бы трудно придать многим из них ту привлекательную внешность, которая необходима, чтобы сделать их естественно приятными для человечества согласно тому представлению о героизме и великодушии, которое, как повсеместно можно заметить, имеют люди». 44[776]

Все, что у него есть для Ветхого Завета: ядовитейшая ирония. Автор не может видеть героев в людях, которые навязывают свою религию другим людям (кстати говоря, коренным жителям страны) просто потому, что это «их религия».

«Несмотря на благочестивые усилия, которые мы, как набожные христиане, можем прилагать, чтобы отделить себя от интересов простых язычников и неверных; несмотря на подлинные старания, которые мы могли предпринять, чтобы вооружить свои сердца в защиту избранного народа против соседних народов с их ложной религией и культом, мы все равно будем сочувствовать существам того же сложения и облика, что и мы сами, которая помешает нам с удовольствием взирать на наказания, налагаемые человеческими руками на сих чужаков и идолопоклонников». «Остроумие самого лучшего поэта не в силах примирить нас с походом Иисуса Навина или с бегством Моисея, совершённым при помощи кражи у египтян. И невозможно будет искусством муз сделать того царственного героя приятным в человеческих глазах, который обрёл такую милость в очах небесных. Таковы простые человеческие сердца: они едва ли способны ощутить малейшее сочувствие к тому единственному сердцу, которое характер которого был скроен по образцу Всемогущего». «Когда мы прибавим к этому печальное размышление о том, какие потрясения были вызваны спорами подобного рода; какое пролитие крови, какие опустошения провинций, какие потрясения и падения империй были вызваны спорами, основанными на тончайшем различии в изложении этих таинств, станет ясно, что любому поэту или беллетристу было бы тщетно думать о том, чтобы сделать себя приятным или занимательным, беря подобные предметы в качестве своей темы». 45[777]

Богобоязненность, которую превозносят христиане, для Шефтсбёри — также низменная черта. О нравственности человека, который боится своего Бога, он говорит, что в нем:

«не больше праведности, благочестия или святости, чем кротости или мягкости в тигре на крепкой цепи, или невинности и воздержанности в обезьяне под властью кнута. Ибо как бы правильно и хорошо ни заставляли действовать этих животных или самого человека на подобных условиях, пока воля не привлечена и склонность не изменена, а лишь страх один господствует и принуждает к послушанию, — такое послушание рабское, и все, что совершается посредством него, есть лишь рабское повиновение». 46[778]

Порочно быть нравственным из страха… Для истинного теиста, то есть человека, верующего в благое Божество, не должно быть мысли о наказании, но только о Присутствии Божием, вечном свидетельстве наших поступков:

«Там, где теистическая вера цельна и совершенна, должно существовать твердое убеждение в надзоре Высшего Существа, в том, что Оно есть свидетель и наблюдатель человеческой жизни и осознает все, что чувствуется или совершается во вселенной: так что даже в самом уединенном убежище или глубочайшем одиночестве должно предполагаться присутствие Кого-то Одного, Чье присутствие само по себе важнее, чем самого величественного собрания на земле. В таком присутствии очевидно, что стыд за провинности — наибольший из всех возможных, равно как и честь за добрые дела — даже под несправедливым осуждением мира. И в этом случае совершенно ясно, насколько способствует совершенный теизм добродетели и насколько велики недостатки атеизма». 47[779]

Даже поэт нуждается в мысли о таком Присутствии, «не мог бы совершить что-либо значительное в своем искусстве без фантазии или предположения о Божественном Присутствии, способном возвысить его талант до степени некоторой страсти». 48[780]

Такова будет вера лучших европейцев вплоть до 1918 года (до конца «старого мира») и даже до середины XX века… Но этот стыд, говорит наш автор, есть единственное средство, способствующее нашей нравственности. «Надежды и страхи» могут к нему присоединяться, но сами по себе ничтожны, а если они усиливаются настолько, что становятся основаниями наших поступков — они обесценивают сами поступки.

Христианское богословие Шефтсбёри невысоко ценит. Плохо то богословское сочинение, говорит он, в котором

«вместо готовности принять любые следствия, к которым может привести подобное исследование и ход рассуждений, автор обнаружит заранее сформированное предпочтение лишь тем выводам, которые идут в одну сторону, и отвращение к любому заключению, направленному в противоположную». 49[781]

Однако готовность «принять любые выводы» в религиозных вопросах означает готовность идти навстречу любому умственному капризу. Герцен всю жизнь твердил об этой готовности к «любым» выводам. На деле, разумеется, эти выводы были только те, которые соответствовали его склонностям.

Что же касается чудес, Шефтсбёри высказывает мнения, трудно отличающиеся от мнений Гоббса:

«Я убежден, что наилучшее правило, которым следует руководствоваться, — это общеизвестное изречение: «Чудеса прекратились» — и готов защищать свое мнение как наиболее вероятное само по себе, так и наиболее соответствующее христианству». 50[782]

Это чистой воды Hobbism. Шефтсбери не придумывает ничего нового, он просто подтверждает: да, чудеса были прежде, чтобы основать христианство, но теперь прекратились, и проще всего в них не верить, даже встретившись с чудом. Защитить такое половинчатое неверие невозможно, и следующий шаг несложен: отказать в доверии всем чудесам вообще, прошедшим и будущим.

«Стремясь разрушить естественный порядок, разыскивая по небу и земле чудеса и стараясь очудесить все без разбора, вы вносите в мир хаос, подрываете его единообразие и уничтожаете ту восхитительную простоту порядка, из которой познается единый бесконечный и совершенный Принцип». 51[783]

Как можно «искать Божество в хаосе и усматривать Промысел в мире беспорядочном и несвязном?» 52[784]

Созерцание Вселенной, ее законов и управления, утверждал я, есть единственный путь, способный утвердить здравую веру в Божество». 53[785]

Это, собственно говоря, о церковном христианстве, ветхозаветном понимании Божества. Тут сплошные «возревновал», «прогневался» и «разрушил». И это пересечение с Гоббсом у Шефтсбёри не единственное. Он опровергает Гоббса, находясь под его влиянием или по меньшей мере совпадая с ним во мнениях… Если для материалиста Гоббса все предопределено, человек есть продукт причинности, то для стоика дело обстоит так же. «Великая цепь событий, каждое из которых определено предыдущими», это любимое выражение стоиков. Свободе воли нет места в стоической вселенной. Тогда о чем же спор? Тут и там человек есть жертва обстоятельств. В следующем веке «гоббизм» снова выйдет на поверхность уже под фирмой Дарвина, ну а век XX будет веком Гоббса как по своим ужасам, так и по своей вере в насилие…

Зато как Шефтсбёри делается светел и торжествен, когда взирает на солнце — «каждодневно видимый образ Божий», как говорил один писатель:

«Изумительный шар! Светлый источник живительного тепла и источник дня! — Нежное пламя, но как оно мощно, как деятельно! Как ярко и как велико вещество его; и все же как собрано оно в себе самом и как сжато в сияющую массу, заключенную в центре этого мира планет! — Могучее Существо! Самый светлый образ и представитель Всемогущего! Верховное тело в мире телесном! Неувядающее в благодати и нестареющее в юности! Прекрасное, великолепное и почти бессмертное творение! По каким тайным путям получаешь ты подкрепление, сохраняющее тебя в такой неустанной силе и неистощимом великолепии, несмотря на вечно изливаемые потоки и непрестанную трату живительных сокровищ, которыми ты озаряешь и оживляешь ветра, дующие вокруг нас?..

Вокруг него все планеты, вместе с нашей Землей, как одиночные, так и сопровождаемые спутниками, непрестанно движутся, стремясь воспринять благословение его света и живительного тепла! К нему, кажется, они устремляются в наклонном падении, как к своему центру; но, счастливо удерживаемые иным импульсом, они сохраняют свое небесное расположение и в стройных числах и точнейшей мере совершают вечные круги». 54[786]

Шефтсбёри продолжает свой гимн:

«И все же эта обитель-Земля, это вместилище Человека, гораздо скромнее, чем прочие ее странники-братья в нашей Системе. Насколько же тесной она должна казаться в сравнении с обширной Системой ее собственного Солнца? И насколько тесной, или даже ничтожной, по отношению к неисчислимым Системам, принадлежащим другим видимым Солнцам? И в то же время каким громадным телом представляется она, если сравнивать с нашим человеческим телом — заимствованным остатком ее изменчивой и часто преобразуемой поверхности, хотя и одухотворенным возвышенным небесным Духом, посредством которого мы имеем связь и устремленность к Тебе, нашему Небесному Отцу, Центру Душ; к Которому эти наши Духи по природе стремятся, подобно тому как телесные тела стремятся к своему естественному центру. — О, если бы они стремились так же неуклонно и постоянно! — Но Ты один устраиваешь порядок в беспорядках телесного мира и из беспокойных и враждующих стихий воздвигаешь то мирное согласие и содружескую красоту вечно цветущего Творения. Подобно тому и Ты можешь обратить эти разногласные движения разумных существ и в надлежащее время и надлежащим образом привести их к покою, заставив способствовать благу и совершенству Вселенной, Твоего всеблагого и совершенного Творения». 55[787]

Это никоим образом не безбожие, что бы ни говорили современники. Здесь проявляется и истинная религиозность, и истинно-космическое, редкое весьма, чувство мира… Есть в Упражнениях и прямой ответ безбожникам:

«Вера в Божество — справедливо названа так. Ибо не есть ли она подлинно вера? вера непосредственная? убежденность безотчетная? Ибо как же быть ей всегда отчетливою? Внезапные потрясения, смущения, чуждые помыслы, софистика остроумия, волнения в чувствах — что остается в такие мгновения, кроме веры? Поскольку основания в сии минуты не приходят на память или не готовы явиться по первому зову, не должны ли мы опираться на те постановления и решения, кои разум в часы спокойствия и надлежащего размышления столь часто утверждал и сделал непреложными? Иначе как удержаться при чём-либо? как обрести постоянство, устойчивость, согласие с самим собою — иначе как через сию веру?

Впрочем, стремись нуждаться в ней как можно менее, оберегая непрерывность цепи мыслей и чувств, дабы пребывал всё тот же разум, то же постижение, та же убежденность и свет ясный. Ибо что мешает сему быть всегда отчетливым?»

Жаль, что этих слов не слышали современники Шефтсбёри. Им было бы труднее обвинять графа в неверии. Однако Шефтсбёри скептик, а это людьми твердой веры редко прощается. Он сам признавался: «как в философии, так и в политике от чистого скептицизма меня отделяют лишь несколько шагов». 56[788] Современники это чувствовали. Хотя конечно, от его скепсиса до свойственного нашему времени слепого отрицания всего, что нельзя пощупать или измерить приборами — большое расстояние. Сам он недоумевает: отчего скептицизм встречает такое негодование? Ведь никто из нас не видел чудес, не слышал Голоса свыше, следовательно, все что нам остается — это «скептическое христианство» и

«тонко критическая историческая вера, являющаяся предметом различных спекуляций и тысяч разнообразных критических замечаний, касающихся языков и литературных текстов». 57[789]

Отчасти с ним следует согласиться. Мы не можем иметь своего мнения о Воскресении, о чуде, пока чудесное не затронуло нас самих. Наша вера всегда вера по доверенности — пока у нас нет собственного духовного опыта. Но так можно сказать о любой уверенности: мы откладываем сомнения, потому что считаем, что они излишни. Это и о доверии к людям, и о доверии к математике…

Виня христианство в разжигании неуместных страстей, он вменяет ему и фанатизм (который, языком своего времени, называет «энтузиазмом»)… В появлении фанатизма, по его схеме, виновны варварство и «злокозненные жрецы». Я бы сказал, что он видит признаки, но не знает как назвать болезнь. Отчего вообще наступило время христианского фанатизма? Оттого, что мерой общности в христианском мире была преданность идее, а не единство культуры и языка. Как только мерой гражданской годности становится «идея», государство начинает требовать каждодневного оказания преданности этой идее. Тот, кто молчит — предатель в зародыше, а может быть, и уже предал, иначе отчего бы он молчал? Такова природа идеократии, простите мне это уродливое слово. Такой будет власть идеи при классовых социалистах в России и при национальных социалистах в Германии. «Кто молчит, тот предает или уже предал; кричи громче, чтобы мы поверили в твою верность!» Общество распадается на «верных» и «молчащих», а верные, в свой черед — на фанатиков по глупости и по убеждению.

Христа Шефтсбёри отодвигает в сторону, но нравственность «чужой пользы», «жизни для других» хочет сохранить, как якобы природную. Этим и будет заниматься европейская мысль в ближайшие столетия: как освободиться от Христа, но сохранить иго, которое Он проповедовал («иго Мое благо, и бремя Мое легко»).

В круговорот этих-то идей вошла пренаивно Россия в XVIII веке, видя в Европе прежде всего фабрику и библиотеку... Мы бросили якорь в европейской гавани и приняли открывающийся нам вид: суету, бедность и богатство — за некоторую «Европу вообще», к которой и пожелали присоединиться; но эта Европа быстро менялась и, что еще важнее, была богата семенами мыслей, которые совсем не ограничивались вопросами преуспеяния и богатства. В конце XVIII столетия эти семена стали бурно прорастать — и мы впервые открыли, что западное влияние может быть не только благотворным. К этому времени относится первая обида России на Запад и отсюда начинается первый ряд попыток ограничить действие Запада на Россию. Вторая обида и второй ряд ограничений случились уже на наших с вами глазах.

Христианство основывается на Библии? «Слышали», отвечает Шефтсбёри. Но

«одним лишь энтузиастам и фанатикам свойственно утверждать достаточность многократно переведенного текста, дошедшего до них через столь многие посредствующие звенья и подвергшегося столь многочисленным изменениям, о которых они совершенно не ведают. Между тем они, по-видимому, хотели бы убедить нас в том, что лишь отсюда они способны распознать Божественный Дух и принять Его в себя, вне всякой зависимости (как им кажется) от какого бы то ни было правила и превыше того, что они сами нередко называют мертвой буквой и бесполезными науками». 58[790]