Там, где расцветут шрамы

Он протянул ей бумагу. Она развернула её, и у неё перехватило дыхание. Это был рисунок. Простой, грубый, но нарисованный с тихой настойчивостью человека, впервые решившего изобразить что-то важное. Чувствовалось, что он не умеет рисовать — линии были неуверенными, штрихи — слишком твёрдыми, будто он боялся ошибиться. Но в каждой линии было столько внимания, столько попытки увидеть и передать.

На листе была она. Её лицо — не идеальное, не отретушированное, а живое. Серые глаза, которые она привыкла прятать за холодом, смотрели с бумаги мягко и устало. Родинка над губой была нарисована чуть крупнее, чем в реальности, будто Артём боялся, что можно её не заметить. А вокруг лица — лёгкие, почти прозрачные линии, похожие на свет, который она никогда не видела в себе.

Внизу, чуть сбоку, было написано:

«Ты не знаешь, как я смотрю на тебя. Но я хочу, чтобы ты знала: я вижу тебя. И я уже не смогу забыть».

Она разглядывала этот рисунок, и внутри неё всё сжималось, таяло, плавилось. Никто никогда не рисовал её. Никто не пытался увидеть её такой. А он, даже не умея рисовать, увидел самое главное — то, что другие не замечали.

Её рука дрогнула.

— Я не умею рисовать, — сказал Артём, и в его голосе было столько страха, что ей самой стало больно. — Но ты сказала, что искусство — это душа. Я хотел, чтобы ты увидела мою душу.

Лина подняла на него глаза. В них стояли слёзы.

— Артём, — прошептала она.

Его имя прозвучало в пустоте салона тихо, почти неслышно. Она сама не знала, зачем произнесла его. Оно просто вырвалось, как то, что она держала в себе слишком долго, даже не подозревая об этом.

Лина хотела сказать что-то ещё. Что-то важное. Может быть, «Артём, это слишком». Или «Артём, зачем ты это сделал?». Или «Артём, я боюсь». Но не могла издать ни звука. Она смотрела на него. Она видела его глаза, дрожащие руки, сжимающие рисунок, который он держал перед ней, как самое ценное сокровище.

— Ты...

Лина не договорила. Не могла. Потому что если бы она сказала всё, что чувствовала в тот момент, то потом не смогла бы снова спрятаться за своей броней. А она ещё не была готова её снять.

Во взгляде Артёма не было давления, только тихое, тёплое ожидание. Он не торопил её, не пытался закончить фразу за неё. Он просто ждал, готовый принять всё, что она скажет.

— Не надо ничего говорить, — сказал он тихо, когда пауза затянулась. — Я просто хотел, чтобы ты знала. Если ты решишь, что это слишком, я пойму. Но я не мог молчать.

Она хотела сказать ему, что это не слишком. Что она боится не рисунка, а того, что он видит. Что она не знает, как быть с этим. Но он уже развернулся и направился к выходу — быстро, почти бегом, словно боялся, что если задержится ещё на секунду, то не сможет уйти. Его шаги гулко отдавались в пустоте ночной улицы, и она слушала их, пока они не стихли.

Лина стояла в дверях салона, на холодном пороге, не чувствуя ветра. В руках она всё ещё держала его рисунок, сжав его так сильно, что края бумаги начали сминаться. Она смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в темноте, — серая худи, тёмные волосы, лёгкая сутулость плеч. Он бежал, не оборачиваясь.

Она хотела окликнуть его. Хотела крикнуть: «Подожди!», «Вернись!», «Я не хочу, чтобы ты уходил!». Но голос не слушался. Он застрял в горле, и она могла только смотреть, как он становится всё меньше и меньше, пока не исчез совсем.

Внутри неё что-то оборвалась. Она не знала, что именно — надежда, страх или что-то другое, чему она не могла подобрать название. Она провела пальцами по краю рисунка, чувствуя его неровность, его шершавость, его тепло.

— Артём, — прошептала она в пустоту, но никто ей не ответил.

Лина сделала шаг назад, в салон, и медленно прикрыла дверь. Её руки всё ещё дрожали. Она не знала, что чувствует — страх или облегчение. Или то и другое одновременно.

Она закрыла дверь. Металлический щелчок замка прозвучал в тишине салона громко и окончательно, как приговор. Она прислонилась к двери спиной, чувствуя холод металла даже через одежду. Её руки всё ещё дрожали, и она сжимала рисунок в них, как единственную точку опоры.

Медленно, будто каждое движение отнимало у неё силы, она сползла по двери вниз, пока не села на холодный пол. Ноги не держали её. Внутри что-то рухнуло, и она не знала, что это — защита, которую она так упорно строила, или она сама.

Она поднесла рисунок к глазам. Её собственное лицо на бумаге смотрело на неё мягко, без осуждения, без требований. Так, как никто не смотрел на неё последние три года. Так, как она не смотрела на себя сама.

Она провела пальцем по линии, которой он нарисовал её глаза. Грубо, неуклюже. Но точно. Так, будто он запомнил её каждую чёрточку с первой секунды.

«Ты не знаешь, как я смотрю на тебя».

Теперь она поняла. Он смотрел на неё не как на мастера, не как на холодную девушку за стойкой. Он смотрел на неё как на ту, кого можно увидеть по-настоящему.

И это ломало её.

Она закрыла глаза, сжав рисунок в руках, и позволила себе просто быть. Без маски, без правил, без «я не влюбляюсь в татуированных». Она поняла: в её ледяной броне только что появилась трещина. Не маленькая, которую можно залатать, а огромная, сквозная, и через неё уже просачивается свет. Тот самый, которого она так боялась. И тот, которого она так хотела.

Но одного она не знала — успеет ли она снова закрыться, пока этот свет не проник внутрь. Или уже не захочет.

А он вернётся. Она знала это точно. Как знала, что будет ждать. Даже если это — самый опасный красный флаг в её жизни.

Она поднесла рисунок к губам и прошептала в тишину: «Я тоже тебя вижу». И в этом шепоте не было сомнения. Только тихая, тёплая уверенность.

И свет, который уже начал просачиваться сквозь трещину, обещал, что назад дороги нет.

Глава 3. Одна линия

Прошло ещё три дня. Артём не появлялся. Лина не считала. Правда. Просто заметила, что в четверг он не пришёл, в пятницу тоже, а в субботу… в субботу она поймала себя на том, что смотрит на дверь каждые пять минут.

— Ты ждёшь кого-то? — спросила Наташа, выглянув из-за стойки.

— Нет, — ответила Лина слишком быстро. — Просто клиент опаздывает.

Наташа хмыкнула, но ничего не сказала. Она работала в индустрии пятнадцать лет — и чужие тайны открывались ей быстрее, чем чужая кожа. Она видела, как Лина стала мягче за последние дни. И как она смотрит на дверь. Но Лина не давала повода для расспросов. Она работала. Делала эскизы. Общалась с клиентами. Вечером, когда салон закрылся, она села в пустой автобус и поехала домой — в свою маленькую комнату в спальном районе.

Дома запах сырости и краски настолько въелся в стены, что она уже не замечала его — пока не приходили гости и не морщили носы. Старый дом, тонкие стены, вечно шумные соседи. Она сняла эту комнату полгода назад, когда сбежала от Макса. Добрая пожилая женщина, сдавшая её Лине, не задавала лишних вопросов.

Она зажгла настольную лампу и подошла к мольберту. Холст был полупустым, с единственной веткой в левом нижнем углу. Лина провела пальцем по сухой краске и вздохнула.

Белое поле смотрело на Лину в упор. Белизна резала глаза, она не могла тронуть её кистью. И за этим стояло что-то другое. Тяжёлое. Липкое.

Голос Макса. Он говорил это каждый день. Он смеялся над её эскизами, над её мечтами. «Академия? Ха. Тебя взяли из жалости. Ты даже кисть не умеешь держать, только иглу».

Вспомнив его слова, Лина сжала кулаки, сдерживая себя.

— Заткнись, — сказала она шёпотом. — Ты просто клиент. Ты не художник. Ты не имеешь права голоса.

Но голос не замолкал. Он звучал в ней, как навязчивая мелодия, которую невозможно остановить.

Лина села на пол, обхватив колени руками. Рядом стояли дорогие краски: ультрамарин и кадмий. Она экономила на еде, чтобы их купить. В углу лежала стопка чистых холстов. Она должна была начать. Родители ждали. Вера подгоняла. Сроки горели, как спичка. Но она не могла. Не сегодня.

Она встала, подошла к старому комоду и выдвинула нижний ящик. Там, под стопкой старых журналов, лежал её тайный эскиз. Она достала его и развернула на столе.

Это был рисунок. Сложный, тонкий, почти невесомый. Ветви, переплетающиеся в причудливый узор, уходящий в бесконечность. В центре — едва заметный силуэт женщины, растворяющейся в линиях. Это была она. Её автопортрет на коже. Её мечта о татуировке, которая станет шедевром. Лина работала над ним полгода. Никто не видел его. Даже Вера не знала, что он существует. Только она.

Она провела пальцами по линиям, и где-то под рёбрами шевельнулась надежда.

Она хотела, чтобы на её теле появился именно этот узор. Не как «татуировка», а как искусство. Как заявление. Как доказательство самой себе, что она не просто татуировщица. Но внутри неё звучал голос, который она ненавидела всем сердцем: «Если ты сделаешь это, ты станешь одной из них. Ты будешь такая же, как Макс».

Она спрятала эскиз обратно в ящик и закрыла его. В этот момент телефон завибрировал. Она подошла и взяла его в руки. Экран светился в темноте: новое сообщение с незнакомого номера. Она открыла его.

«Привет, Лина! Это Артём. Я знаю, что уже поздно, но я хотел сказать: я смотрел на татуировку весь день. Она идеальна. Вы гений. Не хотел беспокоить, просто спасибо».

Она прочитала сообщение три раза. Четыре. На пятый раз она улыбнулась и в следующую секунду уже ненавидела себя за это.

— Не пиши, — сказала она вслух. — Не отвечай.

Лина положила телефон на стол и отошла к окну. За окном светила луна, и Москва затихала. Где-то далеко проезжали машины, и их фары скользили по потолку, как огненные иглы.

Она снова взяла телефон.

«Привет, Артём. Не беспокоите. Рада, что понравилось. Заживление идёт нормально?»

Отправила. Закрыла глаза. И выругала себя последними словами.

Через минуту пришёл ответ:

«Отлично! Я всё делаю по вашим правилам. Даже мазь купил самую дорогую, как вы советовали. Кстати, а можно вопрос? Вы рисуете не только тату? Я видел на стене в салоне ваши эскизы — они очень красивые. Вы пишете картины?»

Лина замерла. Артём спросил про картины. Никто не спрашивал про картины. Макс смеялся. Клиентам было всё равно. Родители давили, но не спрашивали про процесс. Только Вера, и та смотрела скорее с поддержкой, чем с интересом. А этот парень увидел её эскизы на стене и запомнил.

Лина набрала ответ, стёрла, снова набрала.

«Да, пишу. Но пока не очень получается. Холст пуст, понимаете?»

— Зачем ты ему это сказала? — прошептала она в пустоту.

Но ответ уже ушёл.

В следующем сообщении Артём написал:

«А вы попробуйте начать с малого. Как в коде. Не пытайтесь написать весь проект сразу. Начните с одной строки. С одной линии. А потом смотрите, куда она приведёт. Это работает. Я так свои приложения начинаю».

Прочитав это сообщение, Лина улыбнулась. Не той дежурной улыбкой, которую привыкла выдавать клиентам, и не холодной усмешкой для самой себя. А настоящей, робкой, почти забытой — той, что появлялась только в редкие минуты, когда она позволяла себе верить, что всё ещё может быть хорошо.

Маленькая, почти незаметная, но тёплая улыбка. Она тронула уголки губ, задержалась на мгновение — и исчезла, как будто испугалась собственной смелости.

Лина поймала себя на том, что хочет продлить это чувство. Что хочет, чтобы он писал ей ещё.

«Спасибо. Я попробую. А вы — своё приложение пишете? Или в свободное время не программируете?»

Он ответил почти сразу:

«Я пишу одно приложение. Оно для художников. Чтобы мастера могли выкладывать портфолио, а клиенты — находить стиль. Я хочу сделать его умным, чтобы он подбирал эскизы под человека. Но пока я боюсь, что это бред».

Она нахмурилась. Приложение для художников? Он что, серьёзно?

«Это не бред. Это очень классная идея. Татуировщикам не хватает нормальных платформ. Вы молодец, что думаете об этом».

Лина отправила сообщение и почувствовала, как её сердце бьётся быстрее. Она не просто флиртовала. Она разговаривала с ним. По-настоящему. И это было опасно.

«Спасибо. Вы первая, кто сказал это. Кроме меня самого. А можно я покажу вам скриншоты? Завтра? Если зайду в салон?»

Лина знала, что должна сказать «нет». Что у неё работа. Что у неё правило. Что он — татуированный. Что он — красный флаг.

Но её пальцы напечатали:

«Приходите. Я покажу вам свои эскизы. Настоящие. Не для тату».

Она нажала «отправить» и закрыла телефон.

Лина стояла у окна, в пустой комнате, и смотрела на отражение луны в стекле. Она знала, что переступила черту. Но впервые за долгое время ей не было страшно.

Она подошла к мольберту, взяла тонкую кисть, обмакнула её в ультрамарин и коснулась холста. Она провела всего лишь одну линию.

— Спасибо, Артём, — прошептала она.

И начала рисовать. Лина рисовала, и ветка на холсте тянулась вверх, и вместе с ней — что-то внутри неё. Что-то, что она не решалась назвать надеждой. Но где-то на дне сознания пульсировал страх: она слишком легко открылась ему — человеку, которого почти не знала. И завтра, когда Артём придёт, уже не сможет спрятаться за своей маской.

Глава 4. Эскизы

Артём пришёл через три дня, как и обещал.

Лина не ждала. Правда. Просто в этот день она надела не чёрную футболку, а тёмно-синюю. И волосы собрала в низкий хвост, а не в обычный пучок. И задержалась немного дольше перед зеркалом, нанося макияж.

Она стояла за стойкой, перебирая эскизы, когда дверь скрипнула, и в салон шагнул Артём. Она подняла глаза.

Он стоял на пороге. В той же серой худи, с теми же растрёпанными волосами. Но сегодня в его руках не было кофе. Только телефон и папка — большая, чёрная, с завязками.

— Привет, — сказал он, и улыбнулся. — Я пришёл. Как обещал.

— Вижу, — ответила она ровно. — Проходите.

Он подошёл к стойке и положил папку перед ней. Лина посмотрела на неё, потом на него.

— Что это?

— Скриншоты, — сказал он. — Моего приложения. Я хотел показать вам. Если вы не против.

Она помнила, как он писал об этом. «Я боюсь, что это бред». Она тогда ответила, что это не бред. Теперь он стоял перед ней и держал в руках свою уязвимость.

— Показывайте, — сказала она.

Он развязал папку и разложил на стойке распечатки. Лина склонилась над ними.

Это было приложение. Аккуратное, минималистичное, с эскизами на главном экране. Она увидела разделы: «Мастера», «Клиенты», «Портфолио», «Стиль». Всё было продумано. Каждая деталь.

— Это... — начала она, но он перебил:

— Я знаю, что это сыро. Но я хотел, чтобы вы увидели.

— Нет, — сказала она, и он замолчал. — Это не сыро. Это красиво.

Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, чему она не могла подобрать названия. Не восхищение — она привыкла к восхищению. Не желание — она умела его распознавать. Что-то другое. Более глубокое. Более опасное.

— Вы правда так думаете?

— Я бы не стала говорить, если бы не думала, — отрезала она.

Его лицо осветила широкая, открытая улыбка — как будто она подарила ему что-то важное.

— Спасибо.

Лина отвела глаза. Она слишком долго смотрела на него.

— Вы пришли только за этим? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Я пришёл продолжить. Мне нужна ещё одна. Но сначала — я хотел показать вам это.

Она кивнула и убрала распечатки в сторону.

— Хорошо. Ещё одна татуировка. Что вы хотите?

Он задумался. Снял очки, потёр переносицу.

— Я хочу продолжить. Что-то, что будет связано с предыдущими. Как... историю.

Лина смотрела на него. Он говорил о татуировке, но она слышала другое. Она поняла: он хочет быть рядом. Чтобы их связь была видна. На коже. Навсегда.

«Не думай об этом», — сказала она себе. «Просто не думай». Но мысль уже пустила корни. Он хочет навсегда. А она не знала, сможет ли она когда-нибудь сказать это в ответ.

— Я поняла, — сказала она. — Дайте подумать.

Татуировщица взяла планшет и начала рисовать. Он стоял рядом, смотрел на её руки. Она чувствовала его взгляд — тёплый, внимательный. Артём не торопил её.

Через двадцать минут она повернула планшет к нему.

Это был эскиз. Ветви, которые переплетались с тонкими линиями, уходящими вверх. Продолжение первой татуировки. Но в этот раз в центре были едва различимые фигуры. Мужчина и женщина. Они стояли рядом, их силуэты растворялись в линиях. Казалось, они были здесь всегда. И они были началом.

Он молчал так долго, что она не выдержала.

— Если не нравится, я переделаю, — сказала она.

— Нравится, — сказал он тихо. — Очень.

Она выдохнула. И тут же пожалела — потому что он услышал, как сильно она ждала его ответа.

— Тогда проходите в кабинет.

Он сел в кресло, мастер обработала его руку. Он снова замер, когда она коснулась его кожи. Она уже привыкла к этому. Но каждый раз внутри что-то отзывалось. Как струна, которую задели случайно. Она ещё не звучала, но уже дрожала.

Она начала работать. Игла входила в кожу, оставляя линии. Ветви. Борозды. Она пахала его кожу, как землю. А он лежал и доверял ей. И она чувствовала, что из этих борозд прорастает что-то большее, чем просто рисунок.

Через полчаса он заговорил:

— Можно я кое-что спрошу?

— Спрашивайте.

— Почему вы не делаете татуировки себе?

Татуировщица замерла. Игла застыла в воздухе.

— Что?

— Я заметил. У вас нет ни одной. Вы делаете их другим, но не себе. Почему?

Она молчала. Он смотрел на неё.

— Это личное, — сказала Лина наконец.

— Простите, — сказал он. — Я не хотел...

— Нет, — перебила она. — Всё нормально. Просто... это сложно.

Он кивнул. Не стал настаивать. И она вдруг поняла, что хочет ему рассказать. Не всё. Но что-то.

— У меня есть эскиз, — сказала она тихо. — Я работаю над ним полгода. Но не могу решиться.

— Почему?

— Потому что если я сделаю его, я стану одной из них, — сказала она. — Такой же, как те, кого я...

Она не договорила. Он понял.

— Как те, кого вы боитесь, — сказал он.

Она кивнула.

Он молчал. Потом сказал:

— Мне кажется, вы не станете одной из них. Вы станете собой. Настоящей.

Она посмотрела на него. В его глазах не было осуждения. Только что-то тёплое, что-то, что заставляло её верить. Оно не убеждало. Не спорило. Просто было — как свет в конце коридора, в который страшно идти, но невозможно не смотреть.

— Может быть, — сказала она. — Когда-нибудь.

Он улыбнулся.

— Я подожду.

Она не поняла, что он имел в виду. Но что-то в его голосе заставило её сердце сжаться. И она осознала: после этих слов уже не сможет думать о нём как о клиенте.

Она закончила татуировку. Он посмотрел на свою руку — на новую ветвь, которая теперь росла от первой.

— Это идеально, — сказал он. — Спасибо.

— Это работа, — ответила она.

— Нет, — сказал он. — Это искусство. И вы — художник.

Он помолчал. А потом добавил тише:

— Вы — творец.

Она открыла рот, чтобы сказать «это просто работа». Но не сказала. Не смогла. Слишком серьёзно он это произнёс.

Он заплатил, оставил чаевые, как всегда. И направился к выходу.

Но у двери остановился.

— Лина, — сказал он.

Она подняла глаза.

— Вы обещали показать мне свои эскизы. Настоящие. Не для тату.

Она замерла. Она помнила. Она сама предложила.

— Да, — сказала она. — В другой раз. Сегодня уже поздно.

Он кивнул.

— Хорошо. В другой раз.

Он улыбнулся и вышел, осторожно закрыв за собой дверь.

Лина осталась одна. Она смотрела на дверь, за которой он исчез, и не могла двинуться. Внутри словно звучала какая-то трогательная мелодия, от которой по телу бегут мурашки. Она хотела запретить себе это чувствовать. Но не могла.

— Ты дура, — сказала она себе. — Полная дура.

Но улыбка, которую она так старалась спрятать, всё равно выползла на губы.

***

Вечером Лина сидела дома. Холст смотрел на неё с вызовом. Она держала кисть в руке, но не могла коснуться.

Телефон завибрировал. Вера.

«Ты жива? Ты пропала. Как твои дела?»

Лина посмотрела на сообщение. Она не знала, что ответить. Правду? Что она влюбляется в клиента, который стал слишком много значить для неё? И она боится этого больше всего на свете?

Она набрала:

«Жива. Работаю. Всё нормально».

Вера ответила мгновенно:

«Врёшь».

Лина улыбнулась. Вера всегда знала.

«Приезжай. Поговорим».

Через час Вера сидела на кухне, пила чай и смотрела на неё.

— Ты влюбилась, — сказала она.

— С чего ты взяла?

— У тебя глаза. Ты смотришь в телефон каждые пять минут.

Лина вздохнула. Вера знала её слишком хорошо.

— Он клиент, — сказала Лина. — Он татуированный. У меня правило.

— Правило? — Вера подняла бровь. — Ты сама его придумала. Значит, сама можешь и отменить.

— Это не так просто.

— Знаю, — Вера отставила чашку. — Но, Лин, он не Макс. Не запрещай себе жить из-за того, что было.

Лина молчала.

— Он тебе нравится?

— Да, — сказала она тихо. — Очень.

— Тогда не глупи. Я не хочу, чтобы ты снова сидела здесь одна и смотрела на пустой холст.

Она подняла глаза. Во взгляде Веры строгость сочеталась с нежностью. Лина поняла, что спорить с подругой бесполезно.

— Я попробую, — сказала Лина.

— Не «попробую», а «сделаю». Обещай.

— Обещаю.

Вера улыбнулась.

— Вот и хорошо. А теперь покажи мне свой холст.

***

Артём стоял на балконе. Телефон в руке. Он набирал сообщение Лине. Удалял. Набирал снова.

Потом переключился на брата.

«Денис, ты не занят?»

Ответ пришёл быстро.

«Для тебя, брат, я всегда свободен. Что случилось?»

Артём набрал:

«Я не знаю, что делать. Я влюбился. И боюсь всё испортить».

Денис ответил не сразу.

«Это та девушка? Которая татуировщица?»

«Да».

«Ты уверен, что она к тебе чувствует то же самое?»

Артём замер. Он хотел верить, что да. Но не был уверен.

«Не уверен».

«Тогда не дави. Будь рядом. Ты умеешь быть рядом, Артём. Ты всегда умел».

Артём улыбнулся. Денис всегда знал, что сказать.

«Спасибо».

«Позвони, когда всё решится. Я хочу знать, что ты счастлив».

«Позвоню».

Он убрал телефон. Посмотрел на закат. И впервые за долгое время почувствовал, что всё будет хорошо. Не умом — телом. Плечи опустились. Дыхание стало глубже. Как будто он всё это время держал в себе что-то тяжёлое, а теперь отпустил.

***

Вечером, когда Вера ушла, Лина подошла к зеркалу.

Посмотрела на своё отражение. Родинка над губой. Серые глаза. Усталое лицо.

— Ты обещала, — сказала она себе. — Ты сама его пригласила.

Она закрыла глаза и поняла, что снова ждёт его. Не завтра. Не через неделю. А прямо сейчас. В эту минуту.

Это пугало, но завораживало. Она улыбнулась — впервые за день или за целую вечность. И тут же спрятала улыбку, словно кто-то за ней шпионил.

И это был красный флаг.

Глава 5. Она не любит таких, как ты

Артём пришёл через три дня.

Лина ждала, хотя и не хотела этого делать. Каждое утро она просыпалась с мыслью, что сегодня он придёт. И каждый вечер ложилась спать с мыслью, что завтра его увидит. Она ненавидела это чувство, но ничего с собой поделать не могла.

Он вошёл ровно в полдень, одетый в неизменную серую худи. В его руках не было ни кофе, ни папки: только телефон. Артём улыбнулся — чуть смущённо, как всегда, — и Лина поняла, что все эти дни ей не хватало именно этой его улыбки.

— Привет, — сказал он. — Я пришёл за продолжением.

— Вижу, — ответила она ровно. — Проходи.

Он сел в кресло и закатал рукав. Мастер обработала его руку и взяла машинку. Он снова замер, когда игла коснулась кожи. Она уже привыкла к этому: к его дрожи, к его взгляду, когда он смотрел на неё, словно пытаясь запомнить всё в мельчайших подробностях.

Лина работала молча, и Артём тоже не говорил ни слова. Однако тишина между ними была не пустой. В этом молчании было больше близости, чем в иных разговорах.

Через час татуировщица закончила работу. Он посмотрел на руку — на новую ветвь, которая теперь росла от предыдущих, уходила вверх на плечо и переходила на спину.

— Это... — Артём замолчал, подбирая слова.

— Это ещё не всё, — сказала Лина. — Но пока так.

Он кивнул. И вдруг спросил:

— А можно мне посмотреть твои эскизы? Настоящие. Не для тату.

На секунду возникла пауза. Лина помнила, что пообещала Артёму в тот вечер, когда он ушёл. Она сама это предложила.