Соль и вино

На этот раз комочек исполнил приказ, и мы начали приготовления к завтраку и долгожданной встрече с дядей.

Которой, впрочем, не случилось.

– Мессир Альтьери все еще отдыхает, мадонна, – невозмутимо отвечал Луиджи. – Извольте дождаться обеда, я приглашу вас.

Его умиротворенное спокойствие гневило даже больше сказанных слов.

Неслыханная наглость! Это какая-то интрига, чтобы набить цену, – заставить принцессу Тосканы ждать, чтобы была сговорчивее?

Разумеется, вслух я ничего не сказала. Проглотив досаду, проглотила и завтрак, проследила, чтобы кошке досталось молока, и вернулась в покои. Там помолилась, написала Паоло, почитала, прослушала сетования Контессины на тему беспечности новоявленного дяди и в тысячный раз повторила свои условия.

Жених. Он спросит, какой мне надобен жених. И тогда я отвечу, что…

Что мне требуется мужчина крепкого здоровья, чтобы никакой из недугов не испортил наследную кровь. Возрастом почтенным, таким, чтобы оставил меня вдовой достаточно скоро, но не настолько, чтобы вновь взволновать синьоров Тосканы. Чтобы был вхож в синьорию и непременно имел намерение проживать во Флоренции, а винодельней вовсе не интересовался. Титулован и из именитой семьи, с безупречной репутацией, это само собой разумеется…

Оплата. Дядя, конечно, захочет золота и если глуп, то запросит процент от приданого. А если умен, может и на долю винодельни покуситься, чему, разумеется, не бывать. Торговаться будем золотом. Что еще?..

Я задумалась, замерев напротив арочного окна, из которого лилось солнце.

Что бы посоветовал дедушка? Что бы сделал Антонио?

Громкий стук в дверь прервал размышления, заставив обернуться.

– Мессир изволил проснуться, мадонна, – раздался приглушенный голос Луиджи.

«Вот уж действительно, изволил», – мысленно фыркнула я. Приблизившись к небольшому зеркалу, пригладила складки платья, убрала за уши выбившиеся локоны. Расценив свой лик как достаточно решительный и грозный, я поцеловала братский крест и отправилась в обеденную залу.

Томленый ягненок в гранатовом соусе, печеный картофель с розмарином и маслом, фрукты и вино – столько ароматов напитывали воздух просторного зала, что я с упоением отдавалась каждому из них. Особенный интерес в моих глазах представлял кувшин, наполненный рубиновым напитком, а потому я поспешила оставить шеренгу ожидающих мессира и подхватила его со стола.

Многое о человеке может сказать вино, которое он предпочитает. Каждый сорт обладает собственным характером и свойством, а потому не с каждым человеком сойдется. Прикрыв глаза, я принюхалась.

«Сассикайя», каберне. Тоскана, но винодельня не наша. Дубовые бочки, года два выдержки. Привкус будет деревянный, кедровый, тяжелый. Крепкое какое… И дорогое. Хм… Стало быть, и хозяин его тяжел и терпок. А еще богат и крепок здоровьем, раз подает подобное вино к обеду, который ему приходится завтраком.

– Клариче! – шикнула Контессина, подоспевшая в залу. – Кончай свои хитрости, идем сюда.

Кувшин опустился, оставляя воспоминания о винном аромате щекотать нос.

Я заняла место подле Контессины и принялась смиренно ожидать синьора Альтьери. Принцесса Тосканы. Принялась. Ожидать. Как какая-то простушка без роду и племени, ждала, когда же ее дядя соблаговолит снизойти до беседы. Чем больше проходило времени, тем глубже я оскорблялась и тем громче сердце выстукивало угрожающий марш.

Наконец к нему присоединились шаги.

Тяжелые. Грузные шаги, раздающиеся из коридора, были гораздо медленнее моего пульса – они приближались совсем неторопливо, как на прогулке, сопровождаемые задорным свистом. Я сжала руки в кулаки, поддаваясь злости, и опустила взгляд, ругая мессира Альтьери всеми известными словами, пока подол платья не накрыла тень.

– Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus…[5] – зашептала Контессина, зачем-то выступая предо мной живым щитом.

Тогда я решилась поднять глаза. И впервые увидела дядю Алонзо.

Я обомлела. Злость, переживания о замужестве и винодельне, моя грозная броня – все осталось далеко позади, будто не существовало вовсе. В груди поселился страх.

Страх перед великаном, сплетенным из крепких мускулов, к которым льнула насквозь мокрая рубашка. Сквозь ее скользкую дымку отчетливо виднелись изгибы широкой груди, рельеф очерченного пресса, а закатанные рукава обнажали бронзовую кожу огромных рук. Столь огромных, что сомкнись они на моей шее – переломили бы ее легче соломинки.

На плечи в три меня шириной спадали мокрые волосы. Длинные и черные, с серебрящейся проседью. Крупные капли стекали с них на темную шею, задерживались меж ключиц и неслись дальше, вниз, где впитывались в распахнутую на груди рубашку. Но даже не пугающий размер мужчины стал причиной молитвы Контессины.

Подняв подбородок, я посмотрела мессиру Альтьери в лицо. И тут же сжала гранатовый крест до рези в ладони.

Глаза… Вернее, глаз. Один.

Правый глаз его был скрыт за кожаной повязкой, левый же светился лазурью. Такой яркой, такой светлой и чистой, что на контрасте со смуглой кожей и черной бородой сиял ограненным топазом.

«Не суди по наружности, но суди судом праведным», – вспомнила я слова святого отца, которые теперь казались до нелепости бессмысленными.

Как не судить? Он втрое больше меня, и у него нет глаза! Нет! Глаза!

Все, что я видела, меня пугало. Но то, что я обоняла, пугало еще больше.

Мыло. Не его запах. Смыл!

Лазурный глаз великана оценивающе, пленительно-медленно прошелся по мне сверху вниз и назад.

– У нас гости, Луиджи? – Хриплый голос прогремел на всю залу, заставив меня содрогнуться.

– Мадонна Висконти прибыла для беседы, мессир.

– Висконти? Что-то знакомое. Мы с вами, часом, в Вальданьо не встречались?

Я приоткрыла рот, будто собиралась заговорить. Но на деле стояла, обезоруженная и растерянная, лишившаяся и мыслей, и слов.

– Мессир Альтьери! – вскрикнула Контессина. – Мадонна Висконти – дочь Маддалены Висконти, вашей двоюродной сестры. Ваша племянница.

– А-а-а, Маддалена! – Лицо великана просияло, и, подойдя к столу в один размашистый шаг, он подхватил с блюда румяный персик. – Конечно, Маддалена, помню! Как у нее дела? Здорова ли?

Надкусанный персик скрылся за густыми усами, а его ароматный сок потек по бороде.

Здорова ли?..

Я мотнула головой, отгоняя странное видение. Мне вдруг почудилось, что моя судьба отдана в руки человека, который даже не знает, что его двоюродная сестра давно мертва. И у которого один – господи прости – глаз!

Ах да, это не видение. Все это теперь – моя жизнь.

– Донна давно почила, мессир, – сбивчиво ответила Контессина. – Вы читали письмо, что мадонна отправила вам две недели назад?

– Ах, вот в чем дело. Видите ли, я был в отъезде. Вернулся на днях, не успел разобраться с почтой. Так что заставило мадонну обратиться ко мне?

– Как что? Замужество, мессир.

– О! Как славно! – Он посмотрел на меня, не переставая жевать. – Поздравляю! И вы приехали, чтобы лично меня на свадьбу позвать?

– С-свадьбу?.. – Контессина поперхнулась удивлением. – Мессир! Вы обязательно будете приглашены на свадьбу, ежели она состоится. И так уж вышло, что вы – единственный родственник, кто может позаботиться об этом! Мадонна лишилась отца и братьев до того, как те успели выдать ее замуж.

Если ранее дядя глядел на нее сверху вниз, как на перевернувшегося жучка, забавно дергающего лапками, то теперь его взгляд сделался жестче, и мне захотелось попятиться.

– Послушайте, я бы рад помочь, но у меня нет на это времени, ясно? Своих забот хватает. Можете жить здесь сколько пожелаете, присматривать мужа, а как потребуется – я дам свое благословение. Договорились?

– Нет, – отрезала я.

Ко мне вмиг обратились лица всех присутствующих – слуг, кормилицы, Луиджи и самого дяди, что посмел отказать в столь будничной манере.

Не позволю. Несколько дней дома, и не успел почту разобрать? Ночами отсутствуешь, а потом спишь до обеда? А теперь еще и отказать мне вздумал? Не позволю.

Я вышла вперед, и чем решительнее приближалась к нему, тем резче становился свежий запах мыла и аромат сладкого персика. Кормилица почтительно отошла, освобождая путь.

– Мессир Альтьери, позвольте разрешить возникшее недоразумение. Но сначала представлю вам синьору Грасс, – сказала я, указывая на Контессину. – Мою кормилицу, няню, добрую подругу для меня и всего тосканского рода Висконти.

– Погодите, тосканского рода? Маддалена же… А, постойте-ка, вино! Вино Висконти? Так вы и есть та самая принцесса вина?

– Принцесса Тосканы. Так меня называют.

– Принцесса Тосканы… – Он прищурился, разглядывая меня как нелепую безделушку, что вдруг оказалась драгоценной. – Ну конечно! И как я мог не признать, дорогая кузина!

Огромные руки распахнулись, как врата, а в следующий миг я уже была вжата в горячую мужскую грудь. Опомниться не успела, как на обеих щеках вспыхнули следы влажных губ и зацвела сладость персика, а грубые ладони накрыли мои лопатки и поясницу, пуская вспышку молнии вдоль позвоночника.

– Племянница, – поправила я, стараясь унять клокочущее сердце.

– Да-да, конечно. Я так и сказал.

Нет. Вы сказали «кузина».

– Как бы то ни было, разговор придется отложить. – Он выпустил меня из объятий, и я тут же утерла пунцовые щеки. – Сейчас мне пора идти. Найдите меня вечером на левом берегу, мадонна Висконти, и мы все обсудим.

Идти? Да как вы… Да кто вы такой?!

Пока я задыхалась от возмущения, великан подхватил с блюда еще один персик и широким шагом направился к выходу.

– Мессир, постойте! Я прибыла, чтобы говорить с вами, и хотела бы сделать это как можно скорее.

– А я хотел бы спокойно позавтракать в одиночестве, но мы редко получаем то, что хотим. Добро пожаловать во Флоренцию, мадонна, – этот город не всегда дает то, что вы желаете, но всегда непременно то, что вам нужно.

Сказав это, дядя Алонзо покинул залу и был таков.

Глава 4

Щеки горели злостью. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы перестать глядеть вслед удалившемуся мужчине, прежде чем я развернулась к Луиджи.

– Что за левый берег?

– Левый берег реки Арно, мадонна.

– Реки?! Клариче! – очнулась Контессина. – Я пойду с тобой!

Я оглядела встревоженную кормилицу, в чьих глазах заплескалась тревога, служившая бледным отражением моих собственных переживаний – от одной мысли об открытой воде кровь отхлынула от лица. Стало зябко, и я подавила порыв обхватить себя руками.

– Не стоит, Контессина, благодарю. – Я повернулась к Луиджи: – Когда мне следует быть готовой?

– К закату, мадонна. Я сопровожу.

Сжав кулаки от недовольства, я покинула обеденную залу, так и не притронувшись к еде.

Гнев – серьезный грех. И тем не менее именно ему я предавалась до самого заката, меря шагами просторные покои, переживая дерзость мессира Альтьери вновь и вновь, выдумывая, как стоило держать ответ.

Стоило сказать, что он беспечный нахал. Или припугнуть моим положением. Стоило… пригрозить, что ему вовсе не захочется заиметь врага в моем лице! А именно им я и стану, если потребуется пересекать реки!

Злость требовала выхода, и я возжелала пнуть резную ножку стола – даже отдернула подол платья, но вовремя сдержалась. Гнев остался внутри, надежно запертый.

К моменту, когда Луиджи постучал, я привела чувства и разум в привычное согласие – заткнула первые и прислушалась ко второму. Он твердил, что я смогу и переступить воду, и договориться с несносным великаном, если буду помнить о цели. О будущем винодельни и рода Висконти.

Все ради семьи.

У порога палаццо я помедлила. Поцеловала братский крест, сдаваясь короткой слабости – мысли, что Антонио справился бы со всем этим в два счета, что я вовсе не подхожу. И, глубоко вздохнув, шагнула во Флоренцию.

Жизнь блистательного города хлынула на меня со всех сторон – густой запах кожи, нагретого камня, дыма, свежего хлеба, а над всем этим – кислая, почти винная нота людских тел, пота и тепла. Голоса били по ушам отовсюду сразу: грубые, смеющиеся, торгующиеся, молящиеся; звон монет, скрип телег, цоканье копыт, удар колокола, от которого даже в голове зазвенело. Я съежилась под взглядами десятков чужих глаз – бесстыдных и раскованных, подавила желание слиться со стеной.

Мы пустились вниз по одной из узких улочек – сколько же их переплеталось в этом каменном городе! Мне показалось, каждая из них имела свой характер, каждая пахла совершенно особенно, дышала совершенно иными разговорами.

– Пошел прочь, чтоб глаза мои тебя не видели! – кричала из окна пышная синьора, угрожающе размахивая тряпкой.

– Прости дурака, amore mio[6], прости! – орал шатающийся мужчина, высоко задрав голову. – Первенец родился у Витторио, да разве ж взял бы я на душу грех не выпить за его счастье?

На соседствующей улочке пара старалась растворить интимный шепот в доносящихся криках. Пока синьор с упоением целовал пальцы смущенной девы, та оглядывалась, не видит ли кто их тайное свидание.

Пожилая синьора ругалась на озорников-мальчишек, что побили глиняные горшки с цветами; закадычные друзья хохотали, попивая вино из бурдюков прямо на ходу; юные девы смущенно хихикали, доверяя друг другу сердечные секреты.

Все они говорили, кричали, ругались, целовались! Казалось, у каждого в этот самый миг происходило больше событий, чем случилось со мной за последний десяток лет.

Прав был отец Александр, не все в этом городе боятся Бога!

И все же где-то глубоко внутри, под зловещей толщей вод Санта-Луче, во мне поднималось странное, постыдное изумление – будто этот шум, грязь, эта пугающая полнота жизни зачем-то ждала меня.

Отгородившись от цветущих голосов и ароматов, я подняла глаза, лишь когда почувствовала солоноватый запах заводи.

Река. Пришли.

– Понте-алле-Грацие, – сказал Луиджи, когда мое тело окаменело, не желая сделать и шагу вперед.

Мост. Всего лишь мост. А под ним река. Лишь река. Она вовсе не хочет поглотить меня бурными водами, не желает унести трепещущее тело далеко на север, лишая воздуха, запахов и самой жизни.

– Мадонна? Что-то не так?

– Н-нет, – неуверенно ответила я. – Скажи, Луиджи, мост… крепок?

– Девять каменных арок держат его на воде, и на моей памяти ни одна из них не давала трещин. Через него переправляют обозы с овощами, потому что он широкий.

Слова слуги были успокаивающими, но липкий страх уже схватил за щиколотки, крепко прижав мои ноги к вымощенной камнем земле.

Это такая же суша, как та, на которой я стою. Она выдерживает продовольственные телеги, значит, и меня выдержит.

Я взяла Луиджи под руку, как только высвободилась из лязгающих оков ужаса.

Не буду смотреть на воду. Только вперед.

Плеснувшая в лицо паника показалась ледянее вод Арно, а потому я задержала дыхание и прибавила шагу, заставляя Луиджи поспевать за собой, пока мы наконец не ступили на другой берег.

– Ах… – облегченно выдохнула я, выпуская вместе с воздухом и животный страх.

Пальцы разжались, тошнота отступила от горла. Единственным напоминаем о пережитом теперь служила холодная испарина, покрывающая лоб, и я поспешила украдкой ее смахнуть.

– Предпочтете дальше идти по улицам, а не вдоль берега, мадонна?

О да!

– Да.

– Как пожелаете.

Мы продолжили путь по улочкам, более широким, нежели на правом берегу, за что я была безмерно благодарна. Запах здесь стоял иной – больше вина, больше масла и глины, больше шумных молодых синьоров, чьи рубахи и руки были вымазаны краской. К счастью, синьор Альтьери нашелся быстро.

Шумный кабак, из которого тянуло выпивкой и жареным мясом, выплюнул его огромное тело из дверей под задорный гитарный бой. Кажется, чье-то тоненькое запястье игриво махнуло вслед, прежде чем скрыться во всполохах пьяного веселья.

– О! Племянница! – Великан расплылся в удивленной улыбке, будто приветствовал старого друга, случайно встреченного после долгой разлуки.

Горячие губы оставили поцелуй на моей руке, а единственный глаз задорно блеснул, оглядывая меня с ног до головы. Я и не знала, что меня возмутило больше – то, как бесстыдно он это делал, или дела, ради которых он отсрочил судьбоносный разговор. Дела развлекательные и бесполезные – дядя точно выпивал и курил: запах крепкого вина соседствовал с терпким ароматом табачных листьев и искристого огня.

Что ж, зато облачение его в этот раз было сухим. Волнистая грива была подобрана лишь сверху, а нижняя часть спадала на широкие плечи – в ней отчетливее светились всполохи седины.

– Хорошо провели день, мадонна?

Нет, не хорошо, я весь день ожидала встречи с вами.

– Благодарю, прекрасно.

– Рад слышать! Луиджи, ты свободен. – Слуга поклонился и исчез в хитросплетениях каменных улочек. – Ну, раз вы из Тосканы, стало быть, Флоренцию знаете, и ничем здесь я вас удивить не смогу. Но все же постараюсь! Есть на уме одно место, которое, раз уж вы принцесса вина, вам точно придется по душе.

– Принцесса Тосканы. И я никогда не бывала Флоренции.

– Живете в дне езды и никогда здесь не бывали?

Я качнула головой.

– И сегодня не прошлись по городу?

Ответила тем же жестом, а он вздохнул, потирая бронзовую шею.

– Что ж, в таком случае вам несказанно повезло – вы отыскали лучшего сопровождающего из коренных флорентийцев. Буду счастлив представить вам сердце нашей великой республики, мадонна.

Он предложил мне локоть, а я постаралась даже мысленно не оценивать тугие мышцы рук под пальцами. И, огибаемые многочисленными прохожими и их запахами, мы отправились к центру Флоренции.

Путь лежал на правый берег Арно, но дядя повел через другой мост – удивительный и прекрасный Понте-Веккьо. Бесчисленное количество лавок смыкалось над ним крышами, образуя единый торговый ряд и надежно скрывая воды реки, а потому мне удалось не выдать страха.

– Итак, мадонна Висконти, дочь Маддалены, – улыбчиво произнес дядя, сойдя на сушу. – Вам требуется выйти замуж?

Я кивнула.

– Потому что у вас не осталось ни отца, ни братьев? – Кивнула вновь. – И вы впервые прибыли во Флоренцию, чтобы обратиться к ближайшему родственнику для решения этого вопроса?

На очередной кивок он ответил усмешкой. Голубой глаз оценивающе смотрел на меня, поблескивая интересом.

Что смешного?

– Жить так близко и никогда не бывать во Флоренции… А вы не слишком разговорчивы, да?

Я поджала губы. Дома все знали о моей немногословности, а потому сотрясать воздух оправданиями не приходилось.

– У меня не было здесь дел.

– А как же любопытство? Неужели никогда не задумывались, что за город такой породил талантливейших живописцев Европы? Город папских банкиров и кость в горле Миланского герцогства?

Подобное любопытство отвлекало бы от винодельни.

Я пожала плечами.

– Что ж… Это будет непросто, – вздохнул он, переводя взгляд вперед.

Закат укрывал розовыми лучами наши плечи, удлинял тени на мощеных улочках. Те сменяли друг друга, заводя все глубже в лабиринт города, из которого я никогда бы не выбралась без мужской руки.

Многочисленные прохожие теперь вели себя совсем иначе – кто-то из мужчин шумно приветствовал дядю прямо по имени, кто-то склонялся в пояс, учтиво шепча «мессир Альтьери», а кто-то и вовсе налетал с объятиями. Сложилось впечатление, что он знает весь город, и я начала терять терпение, когда приветствие очередного мессира обернулось заливистой беседой на четверть часа. К счастью, мне хватило такта не прервать их прежде, чем друзья тепло распрощались, и дядя наконец вернул свое внимание мне.

– Итак, о чем мы… Ах да, замужество! Вы выбрали подходящее место – во Флоренции полно достойных мужей, но для толкового решения мне потребуется узнать больше о вас. Расскажите, мадонна, какая вы?

Огромная рука едва не выскользнула из пальцев – я замерла от неожиданности.

– Разве же вам не требуется узнать, какого мужа я хотела бы найти?

– Само собой. Но для этого и нужно знать, какая вы. Что любите. О чем мечтаете. Чем хороши, чем плохи… Кроме грозного лика, конечно, – хохотнул он, а я обомлела, не веря своим ушам.

Вы… да вы…

– О, что за взгляд! Осторожнее, принцесса, под таким взглядом и твердь подо мной разверзнется, и кто тогда вам мужа будет искать? Не гневайтесь, это я в шутку.

– Более так не шутите, мессир, – процедила я сквозь зубы и, отпустив его руку, продолжила путь самостоятельно. – Скажите лучше, чем любите заниматься вы. Кроме того, как плохо шутить.

– О, бьете в самое сердце! – Он прижал широченную ладонь к груди. – Но, глядите, вы заговорили. Что ж, я люблю вино, должно быть, не так сильно, как вы, раз происходите из рода Висконти. Была бы у меня винодельня, я бы точно не женился. Я и без нее не женился, но… На то и без вина причин хватает.

Конечно хватает! Вы грубый и взбалмошный, да кто за такого замуж пойдет?

– А зачем вам муж столь срочно, что ответа на письмо не дождались?

От вас дождешься.

– Синьоры Тосканы напирали, чтобы этот вопрос решился как можно быстрее.

– И каждый хотел засватать сына за богатую наследницу, я прав?

Я кивнула.

– Вы в трауре, Клариче? – вдруг спросил он.

Взгляд единственного глаза пробежался по лифу черного платья, задержался на талии и скользнул ниже к подолу, расстелившемуся по розовым пятнам заката.

– Траур по брату закончился год назад, мессир.

– Мои соболезнования. Позвольте спросить, почему он не подыскал вам мужа ранее? Вы выглядите достаточно взрослой. Сколько вам, двадцать? Двадцать пять?

Антонио ничего не делал против моей воли. Любил меня, доверял мне. Он позволял заниматься вином, пока сам сидел за счетами и налаживал связи. Он с уважением относился к моему нежеланию вступать в брак.

– Двадцать два. И я не хотела.

– А сейчас, стало быть, хотите?

– Это не имеет значения.

– Полагаете, что ваше желание не имеет значения, раз на кону благополучие винодельни? Что ж, вы умны, Клариче. Умны, молчаливы, жестоки к себе и… Добавите к портрету что-то еще?

Я мотнула головой.

– Значит, вот кому придется подыскать мужа – молчаливой принцессе с суровым взглядом и огромным состоянием. И какого мужчину принцесса желает видеть рядом с собой?

Наконец.

Я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выдать заготовленную речь.

– Порядочного, честного и титулованного. Обязательно с крепким здоровьем и в средних годах, лет тридцати пяти. И… Мне надобно, чтобы он был флорентийцем, вхожим в синьорию.

Дядя остановился, так и не шагнув на залитую закатом площадь. Небесный глаз сверкнул в недоумении.

– Разве же вы не собираетесь вернуться на винодельню?

– Собираюсь.

– Стало быть, рассчитываете, что управитель Флоренции покинет город?

– Не рассчитываю.

– Мадонна, позвольте уточнить, правильно ли я вас понял: вы желаете выйти замуж, а затем проживать с мужем порознь?

«Да. Да, это именно то, чего я хочу», – кивнула я.

– Господь всемилостивый, вы это серьезно. – Улыбка вмиг сползла с его лица, и голос сделался тише. В полшага он приблизился ко мне, обдав терпким запахом табака, и широкая ладонь сжала мое плечо. – Вы серьезно говорите, что наследница богатств Висконти – тихая и прекрасная, как весенняя ночь, – желает выйти замуж за члена синьории, чтобы тот навещал ее по праздникам, а в остальное время прохлаждался во Флоренции без присмотра жены?

По всему телу вдруг пробежала странная мелкая дрожь. Она растворилась где-то в солнечном сплетении, но до этого заставила приоткрыть губы и вглядеться в смуглое лицо, нависшее надо мной. Что-то взволновалось внутри, пугливо отзываясь на его слова и аромат.

Я заставила себя кивнуть. Отпустив меня, размашистым шагом дядя направился на Пьяцца-дель-Дуомо. Туда, где в нежных лучах розового солнца возвышался купол Санта-Мария-дель-Фьоре.

Пара мгновений потребовалась, чтобы дымка его слов рассеялась, лишь затем я подобрала юбки и засеменила вслед за мессиром Альтьери. Догнать его было не так-то просто – на один шаг великана приходилось три моих.

– Мессир! Что вы имели в виду? Я не шутила, когда…