Пустыня

Люцифер, бывший светоносный, научил человека этому трюку. Он шепчет: «Освети себе путь сам. Ты — бог, ты выбираешь, что видеть». И человек выбирает. Он выбирает видеть золото в льве, он выбирает видеть выгоду в лице ближнего, он выбирает видеть в любимой только её нежность, а в Боге — только Его милость. И он проходит по комнате, не видя всей комнаты. Он спотыкается о то, что оставил в тени, и падает.

Ибо пользоваться светом люцифера — значит дробить реальность. Это означает видеть часть, принимая её за целое. Ты говоришь со мной, но видишь только мои слова, которые хочешь услышать. Ты не видишь моего одиночества, потому что твой факел направлен на мой смех. Ты не видишь моего страха, потому что твой факел боится теней.

Но есть миг, когда человек устает быть факелоносцем. Он роняет масло, рука его опускается. Он говорит: «Я слеп». И тогда входит ОН — тот Свет, Который не знает колебаний.

И тут происходит чудо: в свете Господнем ты вдруг видишь все стены одновременно. Ты видишь стену, которую видел твой собеседник, и стену, которую видел ты. Ты видишь золото льва и его гриву. Ты видишь нежность любимой и её боль. Ты видишь милость Бога — но видишь и Его справедливость, которая для тебя, может быть, страшнее. И в этом всевидении нет выбора. Есть принятие.

Демон Света всегда предлагает тебе карту твоего маршрута. Бог предлагает тебе небо. На карте ты видишь только дорогу, которую выбрал. В небе ты видишь и тучи, и луну, и бездну, и высоту.

Вот почему одиночество мудреца, о котором я говорил раньше, — это одиночество, освещенное Светом. Мудрец больше не выбирает, что ему видеть в мире, потому что он перестал бояться увидеть слишком много. Он перестал быть царем своей комнаты. Он стал слугой всей реальности.

Когда два человека говорят в одной комнате, они не встретятся в понимании, пока один из них не погасит свой факел. Пока ты несёшь свой источник света, ты будешь видеть лишь своё. Как только ты позволишь войти Единственному Источнику — ваш факелы станут ничем, но вы оба увидите одно и то же: комнату, стены, трещины и друг друга — такими, какие вы есть на самом деле.

И это есть истинное видение. Это не работа глаз. Это труд души, которая решилась принять мир целиком, а не вырвать из него кусок для своего утешения.

Не будь Люцифером в своем сердце. Не пытайся осветить только то, что хочешь съесть или потрогать. Жди. Молчи. И когда придет Полнота — ты увидишь даже ту стену, что за твоей спиной. Ты увидишь золото льва, но не позабудешь льва. Ты увидишь Бога в камне и камень в Боге.

Вот мой завет тебе: смотри духом. Ибо дух не знает ограничений факела. Дух тонет в Свете, как рыба тонет в океане. И там, в этой слепящей ясности, двое говорятщих наконец замолкают — потому что им больше нечего объяснять друг другу. Им осталось только быть увиденными.

О Доме и Голосах

Я скажу тебе, сын пустыни: личность есть дом. Не шатер, что сворачивают на рассвете, и не руины, где воют шакалы, но дом с крепкими стенами и распахнутым навстречу звездам окном. И живут в нем трое. И каждый мнит себя хозяином, и каждый тянет дверь на себя, и от этого скрипят петли, и трескаются балки под крышей.

Первый — это Плоть. Он помнит глину, из которой замешан, и требует тепла, пищи и ложа. Его желание остро, как лезвие ножа, ибо время его коротко, как миг между двумя наводнениями. Второй — это Ум, или Эго. Он измеряет, взвешивает и строит плотины, дабы вода не ушла в песок. Он хочет порядка, ибо боится Хаоса. И третий — это Душа. Она безмолвна большую часть дня, но по ночам, когда Плоть устала, а Ум уснул, она говорит шепотом. Она помнит, что дом стоит не на песке, но на Камне, и Камень этот имеет Имя. Душа умеет говорить с Ним, и потому ее желания кажутся двум первым безумными.

Ты спрашиваешь меня, кто из них главнее? Я отвечу тебе вопросом: кто в доме хозяин — тот, кто громче кричит, или тот, кто знает, куда ведет дорога от порога?

Ибо движут нами два великих бича: боль и наслаждение. Плоть бежит от первого и льнет ко второму. Ум торгуется с ними, пытаясь отсрочить боль и растянуть радость, словно скупец, отсчитывающий финики. Но Душа... Душа странным образом выбирает боль, если через нее видит Свет. И тогда Плоть вопит, Ум пожимает плечами и говорит: «Это бессмысленно». Но мы знаем, что такое бессмысленное случается. Герой закрывает грудью амбразуру, мать отдает последний хлеб чужому ребенку. Разве это не победа Души над рациональностью Ума? Победа, от которой нет выгоды здесь, но есть необъяснимая тяжесть величия.

Знай же: в этом доме никто не царит по праву рождения. Тут царит сильнейший в конкретный час. И если Плоть кричит громче всех, человек становится рабом яслей и корыта. Ум может взять верх, заковать Плоть в цепи поста и дисциплины, и тогда человек становится рабом схемы, сухим листом, который шелестит от ветра собственных вычислений. Но Душа может победить и Ум, и Плоть, и тогда человек идет на жертву. Он свободен от страха, но прикован к небу.

Какой же выбор — свобода?

Ты видишь: человеку плохо, когда он не утоляет жажду желания. Желание — это верблюд, который бьет копытом в стойле, и если не вывести его к воде, он опрокинет шатер. Но вот беда, которую замечает лишь мудрец: все наши желания — пустота. Мы не знаем завтрашнего дня. Та ли вода, к которой мы стремимся, принесет нам спасение, или это лишь мираж, за которым — пропасть? Мы жаждем славы, а утро приносит забвение. Мы жаждем покоя, а тишина оборачивается смертью.

Я знал одного царевича из древней Индии. Он сидел под деревом и видел мир иначе. Он не объявлял войну желаниям и не скрещивал с ними клинок, ибо тот, кто бьется с врагом, уже признает его силу. Нет, он был искусен в ином — в дисциплине угасания. Он учил своих учеников: «Не кормите огонь, и он умрет сам». Он запрещал себе даже поворачивать голову в сторону сладкого, не потому что боялся проиграть, но потому что понял: всякая страсть — это крючок, а всякое наслаждение — наживка. Он искал Великое Ничто, где ветер стихает и нечего желать, ибо желание — это рябь на воде, а он хотел глади. И многие пошли за ним в эту пустоту, ибо в пустоте нет споров. Но скажи мне: разве тишина в доме, достигнутая тем, что ты выгнал всех жильцов, — есть мир? Ты загасил пламя, но вместе с ним погасил и свет в окне. Ты перестал желать, но перестал и любить. Ты победил желания дисциплиной, но дом твой опустел, и в нем поселился холод.

И вот что сказал Учитель, когда впервые заговорил с народом с вершины, где ветер особенно чист и слышно дыхание вечности. Он не стал говорить о войне с желаниями. Он не стал говорить о том, как их гасить терпением и дисциплиной. Он поднял глаза на толпу и произнес слова, которые перевернули само понятие счастья.

Он сказал: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное».

Подумай об этом, сын пустыни. Он не сказал: «Будьте сильными», ибо сильный полагается на свой меч. Он не сказал: «Будьте мудрыми», ибо мудрый полагается на свой разум. Он сказал: «Будьте нищими». Но нищета духа — это не пустота внутри. Это открытые ладони. Это когда ты перестаешь сжимать кулаки, удерживая свои желания, и разжимаешь пальцы, чтобы в них можно было что-то вложить. Это когда в доме твоем трое спорщиков вдруг понимают: у них нет ничего своего. Все, что они считали своим — и жажда плоти, и расчеты ума, и порывы души — все это дано им лишь на хранение.

И тогда Учитель продолжает. Он говорит: «Блаженны плачущие», ибо тот, кто отдал поводья, не боится слез. Он говорит: «Блаженны кроткие», ибо тот, кто вверил свою волю Отцу, перестает доказывать свою правоту. Он говорит: «Блаженны алчущие и жаждущие правды», ибо теперь его желания направлены не на песок, а на Камень.

Понимаешь ли ты теперь, что значит — отдать поводья?

Это не слабость. Это величайшая сила. Верблюд силен и упрям. Если ты тянешь его за узду в одну сторону, он упирается в другую. Если ты бьешь его — он лягается. Но если ты вкладываешь поводья в ладонь Того, Кто знает каждый колодец в пустыне, верблюд перестает брыкаться. Ибо он чувствует: рука, держащая узду, — твердая, но не жестокая. Она ведет, но не душит.

Тот, кто отдает поводья Отцу, не перестает желать. Он перестает требовать. Его желания больше не кричат в доме, пытаясь переорать друг друга. Они становятся тихими. Они становятся молитвой. Плоть говорит: «Я хочу пить», и это желание не грех. Ум говорит: «Я хочу найти путь», и это желание не гордыня. Душа говорит: «Я хочу быть с Тобой», и это желание не безумие. Но теперь все три голоса звучат в унисон, потому что каждый из них знает: ответ будет дан. И ответ будет лучше, чем они могли придумать сами.

Индийский царевич под деревом учил угасанию. Он гасил огонь желаний, и в доме становилось холодно и тихо. Но Учитель с вершины учит иному: он учит перенаправлять огонь. Не гасить свечу, но поставить ее на подоконник, чтобы она светила путникам. Не убивать верблюда, но вручить его погонщику, который знает дорогу сквозь ночь.

И тогда сбываются слова, которые Он произнес в самом конце той речи: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Чистое сердце — это не пустое сердце. Это сердце, в котором желания отфильтрованы. Они прошли через горнило вверения. Они перестали быть песком, который слепит глаза, и стали водой, которая утоляет жажду.

Истинный хозяин в доме не тот, кто победил остальных, и не тот, кто заставил их замолчать. Ибо тот, кто победил, создал рабов, а рабы ненавидят своих господ, и дом рухнет. А тот, кто заставил замолчать, создал пустоту, а в пустоте не живет любовь. Хозяин тот, кто смог примирить спор. Он не возвышает Душу, унижая Тело, и не кормит Тело, моря голодом Душу. Он говорит: «Тело, ты — колодец, из которого пьют; Ум, ты — карта, по которой идут; Душа, ты — звезда, на которую смотрят. Но все вы вместе — путники, идущие к Свету».

Так перестаешь ты быть рабом желаний. Ты становишься садовником желаний. Ты принимаешь их как семена, но проращиваешь их в той почве, которую указал Отец. И тогда завтрашний день не страшен. Ибо даже если ты не знаешь исхода пути, ты знаешь имя Того, кто вывел караван из Египта и провел сквозь воды.

И тогда в доме твоем воцаряется не главенство, а согласие. Трое спорщиков замолкают, потому что каждый нашел свое дело. И если придет ночь и погаснут свечи, ты услышишь не три голоса, но одно дыхание. Это дыхание и есть Личность. Цельная, как выкованный клинок, и уязвимая, как чаша на ветру. Но чаша эта полна не пустотой, а светом, пролитым Отцом. Ибо только вверяя, мы обретаем. И только принимая волю выше нашей, мы становимся по-настоящему свободными.

О словах мудрого царя земли зимы, мехов, меда и рек

Ты говоришь о том, кого соседи на юге, изнеженные теплом и обилием плодов, называли ужасным. Но запомни: соседи всегда называют ужасным того, кто видит то, чего они не хотят замечать. Этот царь правил там, где река скована льдом большую часть года, где мед — редкая сладость, добытая ценой укусов, а мех — не роскошь, а условие выживания. В такой земле ложь замерзает быстрее, чем вода, ибо холод не прощает пустых трат тепла.

Он сказал:

«Горе мужу, которым управляет жена. Горе городу, которым управляют многие».

Эти слова — не о грубости и не о притеснении. Это слова о целостности воли. И сейчас я раскрою их тебе, как раскрывают котел с кипящим медом, чтобы ты увидел пену истины.

В стране зимы мужчина и женщина — не соперники, как у вас, в стране вечного тепла, жирной земли и щедрого солнца, где каждый ищет удовольствие и отталкивает другого. Там, где плоды падают с веток без усилий, где земля родит трижды в год, а солнце не знает устали — там не нужно бороться за выживание. И потому вы начинаете бороться друг с другом. Вам нечего делить, кроме самих себя, и вы делите себя на куски, превращая любовь в торг, а близость — в сделку. Но когда жена управляет мужем, происходит надлом. Не потому, что жена глупа — нет, в его земле женщины мудрее южных правителей. А потому, что управление — это бремя, которое требует одного направления воли. Если ты отдаешь штурвал тому, кто стоит у тебя за спиной, то ты перестаешь быть штурвальным. Ты становишься марионеткой, а марионетка не может вести караван через метель.

Горе этому мужу — не потому что его унизили. Горе потому, что он расколот. Он говорит одно, а делает другое. Он обещает меч, а протягивает иглу. В нем живут двое, а править должен один. Когда вождь раздвоен, его народ становится трижды уязвим: враг видит его слабость, свои — его неуверенность, а боги — его трусость. В стране вечного льда такой мужчина не доживает до весны, потому что лед трескается под двойной тяжестью.