Где-то в сторону Ялты: эссе с видом на море, которое помнит всё, что я забыл

Я жую мороженое за рулём, слушая, как тает вафельный хруст. Завтрак — лучше не придумаешь. Впереди — ещё тысяча километров, но сегодня они не пугают. Сегодня я выспался. Я в Кореновске. И море уже близко — так близко, что его запах, кажется, смешался с молочным вкусом. Или мне только кажется.

Не важно.

"Вдоль дороги, или Заметки о совершенстве"

Выезжаю из Кореновска.

Город остаётся сзади, слепит в зеркало заднего вида. Я не оборачиваюсь. Я знаю, что он там, и этого достаточно.

Начинается новая глава дороги. Прекрасное время, когда я могу увидеть то, чего не видел в городе. Я еду на море, и степь расстилается передо мной бесконечно — серая лента дороги, белое небо, которое сливается с землёй на горизонте. Тишина. Бесконечная, глубокая тишина.

И вдруг — они.

Они появляются внезапно. Две, три, пять фигур на обочине. Высокие, грациозные, неподвижные, как изваяния, которые забыли убрать после выставки. Они стоят головами к ветру, и гривы их чуть шевелятся — единственное движение в этом застывшем мире.

Ты сбавляешь скорость.

Городской человек забывает, какие они большие. В городе лошадь — это картинка в интернете, детская карусель или, если повезёт, прогулка в парке, где она кажется игрушечной среди бетона и зданий. Здесь, в степи, она настоящая. Ты видишь мускулы под кожей, круп, который блестит от пота, ноздри, которые раздуваются, вдыхая сухой воздух.

И глаза.

Лошадь — удивительное создание. Вы когда-нибудь смотрели в эти глаза? Да они же человеческие. Не потому, что они похожи, а потому, что в них есть то же самое — глубина, в которой можно утонуть, и боль, которую не выскажешь словами. Они не говорят, но они смотрят. И в этом взгляде — всё. Всё, что есть в мире, и всё, чего в мире нет.

Природа удивительна. Сколько всего прекрасного она создала. Лошадь — завершённое совершенство. Её линии, её движения, её дыхание — всё на своих местах. В ней нет лишнего. Она — ответ на вопрос, который никто не задавал.

А потом, после всего этого, зачем-то взяла и создала человека. Зачем? Я смотрю на лошадь, потом на свои руки. И не нахожу ответа. Чтобы портить? Чтобы строить города и тосковать по полям? Чтобы придумать расписания и бояться опоздать? Она создала совершенство — и тут же, рядом, поставила несовершенство. Для контраста? Или просто — ошиблась?

Я смотрю на лошадь, и мне смешно. Не весело — горько-смешно. Вот оно, всё, что нужно.

И в этом, пожалуй, вся ирония. В этом весь сарказм природы.

Я смотрю на них, и я никогда не устану ими восхищаться. Никогда.

Проходит время. Или не проходит. Я не знаю, сколько я стою. Потом я трогаюсь с места, и дорога снова пуста.

А потом — коровы. Они идут вдоль дороги.

Не спеша. Тяжело. Их бока движутся в такт шагам, и они не смотрят на меня. Они вообще никуда не смотрят. Они просто идут.

И я смотрю на них, и мне приятно. Странное, тёплое чувство. Они не грациозны, как лошади. В них нет этой стати, этого изящества. Но в них есть что-то другое. Что-то родное. До боли знакомое.

Я смотрю на них, и я там — в детстве. Бабушка ведёт корову с выпаса. Вечер. Солнце уже низкое, тени длинные. Корова всегда останавливается у колодца. У неё свой маршрут, который она не меняет. Бабушка наливает воду в корыто — ледяную, из ведра. Корова пьёт. Долго. С хлюпаньем. Я слышу этот звук. Я помню, как вода стекает с её морды каплями, как она поднимает голову и смотрит на меня без интереса. Светлое было время, впрочем, свет человек впускает сам, должно быть, в этом и проблема...

Оптика степи, или Мост как попытка самоопределения

А теперь впереди — степь.

Она начинается не за городом — она начинается в тот момент, когда перестаёшь верить, что за следующим холмом будет тень. Её нет. Степь не обманывает — она сразу говорит правду: здесь не спрятаться. Ни за деревом, которого нет. Ни за поворотом, который ведёт в никуда.

Асфальт — единственная твёрдость в этом мире, и он плавится. Чёрный, маслянистый, он блестит под солнцем, как спина дохлого кита, и воздух над ним дрожит, искажая горизонт. Кажется, что дорога течёт. Что она живая и тоже хочет уползти в тень, но тени нет — и она просто лежит, корчится, дышит жаром.

Солнце здесь не светит. Оно давит. Оно висит над головой, как раскалённая сковорода, и ты чувствуешь его не кожей — ты чувствуешь его внутри. Оно проникает через стекло, через одежду, через веки. Оно добирается до костей и начинает их сушить, вытягивая влагу, как губка вытягивает воду. В носу — сухой, обжигающий воздух, от которого хочется чихнуть, но нечем. В горле — песок, хотя ты не открывал окна.

Запах. В степи есть только один запах — и это ковыль. Он растёт здесь повсюду. Серебристый, сухой, жёсткий на ощупь, он стелется по земле, как седые волосы, и шевелится даже от того ветра, которого ты не чувствуешь. Создаётся иллюзия, что степь дышит. Что она живая. А когда солнце падает на него под определённым углом, ковыль вспыхивает белым, почти ослепительным — кажется, что земля покрыта инеем. Но это не холод. Это жар, выбеленный до состояния стерильности.

И этот запах — сухой, горьковатый, въедливый. Он проникает в ноздри и остаётся там. Он впитывается в одежду, в волосы, в кожу. Он смешивается с потом и становится частью тебя. И через месяц, в городе, где идёт дождь и пахнет мокрым асфальтом, ты вдруг чувствуешь его снова — этот призрачный, сухой, солнечный запах и понимаешь, что степь не отпускает.

Горизонт — это не линия. Это зубец, который дрожит, струится, распадается на миражные озёра. Они блестят впереди, синие, манящие, обещающие прохладу. Но ты уже знаешь: они лгут. Это не вода. Это солнце корчится в предсмертной игре, создавая миражи, чтобы сбить с толку, чтобы заставить тебя свернуть с дороги и поехать за ними в пустоту. Ты не сворачиваешь. Ты знаешь.

И птицы. Их почти нет. Только изредка — чёрная точка в небе, парящая неподвижно. Она не машет крыльями. Она просто висит, как будто приклеена к белому небу, и смотрит вниз. Ждёт. Пока кто-нибудь упадёт. Но ты не падаешь — ты едешь, и кондиционер выдыхает тёплый воздух, уже почти бесполезный, потому что солнце победило.

Степь изнутри — это тишина. Но не спокойная. Это тишина, которая звенит. Она проникает в уши, заполняет голову, и ты слышишь, как кровь стучит в висках — гулко, сухо, как метроном. Жара вымывает мысли. Остаётся только движение — вперёд, вперёд, туда, где море. Потому что если остановиться — она тебя возьмёт. Степь не терпит стоячих. Она переваривает их в соль и прах.

И в какой-то момент ты перестаёшь сопротивляться. Ты становишься её частью — выжженным, сухим, текучим. Ты смотришь на её бесконечность и понимаешь: вот она, правда. Без украшений. Без укрытий.

И всё это время, пока вы читали мою оду степи, я ехал к Крымскому мосту.

Сколько раз я бы ни проезжал по нему — каждый раз жду встречи. Как будто он не конструкция из бетона и стали, а живое существо, которое дышит солёным воздухом и помнит всех, кто по нему прошёл. Я знаю, почему это так. Может быть, расскажу вам позже. Может быть, нет. Некоторые вещи нельзя объяснить, их можно только проехать. Медленно. С открытым окном, если бы не эта адская жара.

Но сначала — заправка.

Она возникает из марева, как мираж, но реальная до звона пистолета. Около часа ожидания, очередь, которая стоит на дороге. Водители с одинаковыми лицами — уставшими, злыми, сжатыми в кулак челюстями. Каждый хочет быстрее. Каждый ненавидит того, кто перед ним. И я в их числе.

Стою, держу руки на руле, смотрю на цифры на табло и думаю: с годами всё труднее не оскотиниться. Раньше я пропускал, улыбался, махал рукой. Теперь я считаю секунды, сжимаю зубы и чувствую, как внутри просыпается это — звериное, нетерпеливое, требующее. Хорошо, что очередь движется. Хорошо, что я ещё помню: человек — это тот, кто может ждать.

Подъезжаю. Глушу двигатель. Выхожу в сухой воздух, который обжигает ноздри, будто степь выдыхает мне в лицо. Заправщик — парень лет двадцати, с бейсболкой набекрень и усталыми глазами, которые видели уже сотню таких, как я. Он молча берёт пистолет. Я молча протягиваю карту.

Потом вспоминаю.

Достаю из бардачка плитку шоколада — я всегда вожу их про запас. Кладу на столб рядом с пистолетами. Парень поднимает брови. Я говорю: