Гоша Лютый

— Пусть пройдет, — проскрипел кто-то сзади. Голос был старческий, надтреснутый, но властный, как у человека, привыкшего, что его приказы исполняются без обсуждений.

Гоша обернулся. К воротам, шаркая, приближался советник Марцелл, седой, как снег на вершинах, с посохом из черного дерева, на навершии которого сидел ворон с рубиновыми глазами. Он всегда появлялся в самые неприятные моменты, как напоминание о том, что у королевства есть не только кулаки, но и мозги, и что эти мозги могут быть опаснее любых клинков.

— Советник, — сквозь зубы процедил фон Криг, и в его голосе прозвучало раздражение человека, у которого отбирают добычу. — Но...

— Пусть пройдет, — повторил Марцелл, не повышая голоса, но в его тоне было столько спокойной силы, что даже Леонард не решился спорить. — Его ждут.

Гвардейцы расступились. Медленно, нехотя, словно размыкая кольцо, которое им так хотелось сомкнуть вокруг наглеца. Гоша прошел между ними, ощущая, как враждебные взгляды жгут спину, но это было даже приятно. Как глоток холодной воды в жаркий день. Он заметил, что у фон Крига на скуле дергается мышца. Забавно.

— Рад тебя видеть, Гоша, — негромко сказал Марцелл, когда они миновали ворота и вышли во внутренний двор, где росли аккуратно подстриженные кусты, в мраморном фонтане журчала вода, и пахло розами. Слишком умиротворенно для человека, только что сжегшего городские ворота.

— Взаимно, — отозвался Гоша.

— Король наверху, в западной галерее. Ты знаешь дорогу.

— Знаю.

— И, Гоша... — Марцелл остановился, опираясь на посох, и его ворон наклонил голову, разглядывая Лютого одним глазом. — В следующий раз, когда решишь что-то поджечь, предупреди меня. Я бы хоть шторы закрыл.

Лютый не ответил. Он вошел в прохладу дворца, где пахло лавандой и старой бумагой, где солнечный свет, проходя сквозь витражи, рисовал на полу разноцветные узоры, и где каждый звук отдавался эхом от высоких сводов. Здесь, в тени величественных залов, было тихо, несмотря на суматоху, которая наверняка царила за стенами. Придворные, прислуга, пажи — все провожали его взглядами, но не произносили ни слова, как будто боялись, что даже шепот может привлечь его внимание. Казалось, дворец затаил дыхание, как человек, который боится спугнуть опасного зверя, случайно забредшего в его жилище.

Гоша поднимался по лестницам, чувствуя, как тело начинает ломить, а усталость накатывает волнами, одна за другой, грозя утащить его в темноту прямо здесь, на мраморных ступенях. Ноги тяжелели с каждым шагом, в висках стучало, а перед глазами плыли черные пятна, которые он разгонял усилием воли. Но он шел. Оставалось немного. Сдать доклад. Получить неделю покоя. А потом... Он не знал, что потом. Может быть, напиться до беспамятства в «Утопленнике и свече» и сжечь какую-нибудь второстепенную деревню. Шутка.

Западная галерея встретила его светом — мягким, струящимся сквозь витражи, изображавшие битвы древних королей, где закованные в сталь воины рубили друг друга на фоне горящих городов и падающих башен. Красные, синие, золотые пятна плясали по полу, создавая причудливую мозаику, которая двигалась и менялась с каждым дуновением ветра. У окна, выходящего на город, стоял король. Он был высок, широкоплеч и слегка расплылся в талии после долгих лет мира, но в его осанке все еще чувствовалась былая мощь воина, который когда-то сам водил армии в бой. Корона лежала на подоконнике рядом с кубком вина, как будто король снял ее, чтобы не мешала смотреть. Король Эдельмунд Третий по прозвищу Терпеливый смотрел на столб дыма над Западными воротами и улыбался.

— С возвращением, — произнес он, не оборачиваясь.

— Ваше величество, — буркнул Гоша, останавливаясь в дверях.

— Ворота, значит.

— Ворота.

Король наконец повернулся. Его глаза — серые, как сталь перед ковкой, — прищурились в усмешке, а на губах играла та самая улыбка, которая появлялась у него, когда он задумывал очередную хитрую комбинацию. Он отпил вина, поморщился и поставил кубок на подоконник.

— Ну рассказывай. Мне уже сгореть от любопытства?

И Гоша начал говорить. О болотах, культистах, тварях, преследовании, ночевках под холодным дождем, о том, как они с Вишней потеряли остальных, и о том, как он спалил полбога, когда тот почти принял свою форму. Король слушал молча, иногда кивая, иногда перебивая уточняющим вопросом. А дым за окном медленно таял, растворяясь в сером небе, как напоминание о том, что не все приветствия начинаются со слов.

Когда доклад закончился, король налил вина во второй кубок и протянул Гоше.

— И все же, — сказал он с усмешкой, — почему ворота? Неужели нельзя было просто показать пропуск? У тебя же был пропуск.

Гоша взял кубок, посмотрел на темно-красную жидкость, а потом на короля.

— Они его не просили, — ответил он. — Они приказали. А приказов я не терплю.

Король рассмеялся. Смех его был низким, грудным, и разлетался по галерее, заставляя горгулий на карнизах недовольно шевелиться. Гоша сделал глоток. Вино было терпким, как и его слава.

— Охрана в бешенстве, — отсмеявшись, произнес король. — А мне, если честно, все равно. Ты — мой козырь, Лютый. А козыри не ходят по уставу.

— Так точно, — Гоша допил вино и поставил кубок на подоконник. — Я могу идти?

— Иди. Отдохни. И... Гоша?

— Да?

Король кивнул за окно, где на месте ворот уже работала команда водовозов.

— Следующий раз, когда будешь жечь ворота, сделай это с той стороны, чтобы они не орали на меня с утра. А то мне их жалобы слушать еще скучнее, чем твои отчеты.

Гоша позволил себе короткий смешок.

— Постараюсь, — сказал он и вышел, оставив короля наедине с дымом и смехом, который еще долго гулял под сводами дворца, как отголосок далекой войны.