Ард Ри: Последний король Ирландии

«Веди», — сказал я, и мы вышли из дома, оставляя позади полупустые тарелки и глиняные кружки.

Корк готовился к вечеру: улицы стали тише, рынок сворачивался, и я заметил, как женщины собирают с прилавков оставшийся товар, а мужчины тащат телеги в сараи. Над городом сгущались тучи, и ветер с моря усилился, принося запах дождя и соли, и я накинул капюшон плаща, чувствуя, как мелкая морось начинает бить по лицу.

«В такую погоду англичане не нападут, — сказал Финин, — они боятся грязи, их лошади вязнут, а наши парни привыкли к слякоти».

Я кивнул, зная, что он прав: ирландские воины, босые и легкие, скользили по мокрым полям как угри, в то время как тяжелые рыцари тонули в жидкой грязи. Люди на улицах были одеты просто: мужчины в шерстяных туниках и кожаных бриджах, женщины в льняных рубахах и длинных юбках, большинство в плащах с капюшонами, которые защищали от дождя. Мы шли через город, и я слышал, как в домах звенит посуда, пахло вареной капустой и жареной рыбой, ужин готовился повсеместно.

Бордель «Соленый ветер» стоял у самого порта, и его окна светились желтым светом свечей, а изнутри доносились пьяные голоса и смех. Мы вошли внутрь, и нас обдало жаром и запахом дешевого вина, пота и прогорклого жира, смешанного с ладаном, которым хозяйка пыталась перебить вонь. За столами сидели моряки: обветренные лица, мозолистые руки, грязные рубахи, и девушки в ярких платьях кружились между ними, разнося кружки с элем. Финин повел меня в угол, где сидел старый седой шкипер с трубкой в зубах, и тот, увидев наместника, закивал: «Финин, друг, я привез новости, и они плохие, ведь англичане наняли конницу в Уэльсе, и они идут сюда».

Я сел напротив шкипера и заказал кружку медовухи, и, сделав глоток, почувствовал, как тепло разливается по телу, смешиваясь с горьким осознанием надвигающейся бури.

«Сколько их?» — спросил я, и шкипер покачал головой: «Больше пяти сотен, и с ними — корабли из Бристоля».

Я допил медовуху, оставил монету на столе и вышел в ночь, где дождь уже лил как из ведра, и Корк исчезал в темноте. Завтра я везу лучников в Типперери.

Дорога на север

Утро в Корке встретило нас серым небом и мелким моросящим дождем, который, казалось, проникал под одежду быстрее, чем я успевал накинуть плащ. Финин Маккарти стоял у ворот и сжимал мою руку так крепко, будто хотел оторвать ее и оставить себе на память.

«Брайан, — сказал он, глядя мне в глаза с той суровой нежностью, которую я редко видел у него, — прощай, и пусть боги хранят тебя на этом пути».

Я кивнул, чувствуя ком в горле, и спросил его о том, что меня мучило всю ночь: «Что ты будешь делать в ближайший год, пока я буду собирать армию?»

Финин усмехнулся, поправил перевязь меча и сказал: «У меня есть план, который укрепит Корк так, что англичане будут кусать локти, глядя на нас».

«Я подготовлю торговца, — продолжил он, отводя меня в сторону от ворот, где нас не могли слышать дозорные, — человека по имени Донал О'Салливан, который знает все порты от Бордо до Бристоля и может продать любой товар, даже если он пахнет кровью».

Он рассказал мне, что Донал будет закупать в Англии железо и оружие, притворяясь простым купцом, а на самом деле передавать эти грузы в руки наших людей.

«Но этого мало, — сказал Финин, — мне нужны корабли, и я уже заказал два когга у плотников, которые работают на верфи за мысом».

Я поднял бровь, и он пояснил: «Когги — это тяжелые торговые суда с высокими бортами, они ходят под парусом и могут взять на борт до ста тонн груза, а если приставить к ним лучников, то станут крепостями на воде».

Он повел меня к верфи, где уже лежали на стапелях остовы кораблей, и я увидел, как плотники, полуголые и мокрые от пота и дождя, вбивают огромные дубовые доски в шпангоуты.

«Их строят из дуба, который растет здесь, в лесах Манстера, — сказал Финин, — каждый когг требует сто пятьдесят деревьев, и мои люди рубят их уже полгода».

Он показал на нос корабля, где крепился массивный таран, и пояснил, что когги вооружены катапультами, которые могут метать каменные ядра в корабли противника.

«Для города Корка эти суда — как легкие для тела, — сказал он, — они будут привозить соль, железо и вино, а в случае войны, защищать порт от английских каперов».

Я провел рукой по свежей древесине, пахнущей смолой и опилками, и понял, что Финин мыслит далеко вперед, строит не просто корабли, а надежду на выживание.

«Через год у нас будет флот из трех коггов, — добавил он, — и тогда ни один английский корабль не войдет в нашу гавань без нашего позволения».

Мы вернулись к воротам, где меня ждали мои двадцать всадников, которых я отобрал лично, самых надежных и проверенных в боях. Среди них выделялся Катал О'Брайен, высокий и худой, как жердь, с длинными черными волосами, заплетенными в косы, и глазами, которые смотрели на мир с вечной усмешкой. На нем была кольчужная рубаха, вся в царапинах и вмятинах, и тяжелый меч, который он носил на левом боку — отцовский меч, и я знал, что Катал никогда не промахивается в сече. Рядом с ним стоял Муртаг, коренастый медведь с рыжей бородой, которая закрывала половину лица, и он носил не кольчугу, а толстый кожаный доспех с железными пластинами, нашитыми вручную его женой. Его оружием был не меч, а тяжелый боевой топор, и я видел, как он сносил головы врагам одним ударом.

«Катал, Муртаг, — сказал я, — вы поедете впереди, разведывайте дорогу и берегитесь засад».

Муртаг хмыкнул, поглаживая топорище, и ответил: «Лучше береги себя, сир, а мы как-нибудь прорвемся».

Рядом с ними стояли остальные: Шеймус, который был тих и молчалив, но славился своим умением обращаться с лошадьми и находить броды в любых реках, и Патрик — весельчак, острослов, который умел разрядить обстановку шуткой даже перед битвой. Доспехи у всех были разные: кто-то носил старые норманнские хауберки, снятые с убитых врагов, кто-то самодельные кожаные доспехи, прошитые железными кольцами, и лишь у меня был новый металлический нагрудник, который Финтан сделал в Типперери. По характеру все они были огнем и водой: Катал — хладнокровный стратег, Муртаг — горячая голова, Шеймус — молчаливый труженик, Патрик — душа компании. Но я знал, что в бою каждый из них закроет меня собой, не думая ни секунды. Мы сели на коней, и я оглянулся на Финина, который стоял у ворот с поднятой рукой. Он крикнул мне вслед: «Брайан, не сдохни раньше времени, у меня для тебя еще есть медовуха!»

Я дал знак, и мы двинулись на север по дороге, которая вилась через равнины и холмы, и за нами, на расстоянии полумили, растянулись полторы сотни лучников, те самые, которых мне отдал Финин. Дорога была мокрой и скользкой, лошади шли шагом, чтобы не поскользнуться, и я слышал позади себя шум множества ног. Лучники, легкие на подъем, бежали босиком или в мягких кожаных сапогах. Один из командиров отрядов, мужчина лет тридцати по имени Коннор О'Мэлли, догнал меня верхом на низкой крепкой лошадке и поравнялся со мной. Он был коренастым, с обветренным лицом и шрамами на руках, которые выдавали старого воина, прошедшего не одну кампанию.

«Сир Брайан, — сказал он тихо, чтобы не привлекать внимания, — мои парни спрашивают, далеко ли нам до Типперери и можно ли будет поесть горячего».

Я ответил: «До города еще полдня пути, но у реки мы сделаем привал и разведем костры».

Второй командир, Тадг О'Нейл, был полной противоположностью Коннора: высокий, жилистый, с пронзительными серыми глазами и лицом, которое редко улыбалось. Он носил легкий шлем, украшенный кожаным наносником, и его лук был длиннее обычного, сделанный из особого тиса, который, как говорили, рос только в одном месте в лесах под Килларни.

«Сир, — сказал он, подъезжая с другой стороны, — мои люди хотят знать, будут ли они сражаться в Уэльсе или мы останемся здесь, на своей земле».

Я покачал головой: «Мы будем сражаться здесь, в Ирландии, потому что англичане придут сюда, и их надо встретить лицом к лицу, а не бегать за ними по чужим горам».

Тадг кивнул, и в его глазах я увидел удовлетворение человека, который не хочет умирать за чужую землю. Он подтянул подпругу и отъехал обратно к своему отряду, и я услышал, как он крикнул своим лучникам: «Слышали? Мы бьем англичан на своей земле!»

Мы ехали дальше, и за нами тянулись лучники, которые были одеты в серые и коричневые плащи, смешивающиеся с цветом дождливого дня, и я заметил, что они шли легко, без видимой усталости, переговариваясь между собой на ирландском. Я повернулся к Коннору и спросил: «Почему они говорят на нашем языке, а не на английском, ведь многие из них служили норманнским лордам?»

Коннор усмехнулся: «Они говорят так, потому что даже когда они молчат, они думают по-ирландски, а английский, это язык приказов, которые они выполняют, ненавидя каждого того, кто их отдает».

Он рассказал мне, что многие из его лучников потеряли родных в английских карательных походах, и они не простили этого, хотя и вынуждены были носить луки для чужих баронов.

«Теперь они носят луки для тебя, и это делает их счастливее, — сказал Коннор, — потому что они знают, что стреляют ради своей земли, а не ради чужой короны».

Я посмотрел на этих парней, которые шли, не жалуясь на дождь и грязь, и почувствовал, как гордость заполняет мою грудь. Тадг, который ехал чуть впереди, внезапно остановился и поднял руку, приказывая отряду остановиться.

«Сир, — крикнул он, — впереди река, и она разлилась из-за дождей, мы не сможем перейти ее вброд, нужно искать брод выше по течению».

Мы с Каталом и Муртагом подъехали к берегу, и я увидел бурлящий поток грязной воды, который угрожающе шумел, унося с собой ветки и коряги.

«Здесь кто-нибудь знает эти места?» — спросил я, и Шеймус, молчаливый лошадник, вышел вперед, кивнул и сказал: «Я знаю брод в полумиле к западу, там есть песчаное дно, и лошади пройдут».

Мы повернули к западу, и лучники, не сбавляя шага, последовали за нами, и я слышал их разговоры о том, что в этом месте когда-то утонул английский рыцарь, пытавшийся переправиться в доспехах.

«Хороший был человек, — сказал один из них с усмешкой, — после того как он утонул, его лошадь переплыла и привела к нам его меч».

Я улыбнулся этой ирландской черте, смеяться над смертью врага и превращать его гибель в легенду. Мы переправились через реку, и лошади по брюхо вошли в воду, которая была холодной и быстро текущей, но песчаное дно держало копыта твердо, и я почувствовал, как конь напрягает все мышцы, чтобы устоять против течения. Лучники переходили реку цепочкой, держа луки над головой, чтобы не намочить тетиву, и я заметил, как Коннор подбадривал своих парней громким голосом: «Не бойтесь воды, она не кусается, она только моет!»

На другом берегу мы вытерлись плащами и перекусили сухим хлебом и вяленым мясом, запивая водой из фляг, и я почувствовал, как усталость начинает брать свое. Солнце, пробившись через облака, на мгновение осветило холмы на западе, и я увидел, как вдалеке темнеют стены Типперери.

«Еще немного, — сказал я Каталу, — и мы будем дома».

Тень в ночи

Мы добрались до Типперери, когда солнце уже село за горизонт, и город встретил нас запахом дыма и приготовленной похлебки, который смешивался с сырой вечерней прохладой. Я устал до дрожи в коленях, и первое, что я сделал, спешившись у своего дома, это приказал конюху отвести лошадь и задать ей овса, а сам направился к двери, мечтая о горячем эле и покое. Ночь опустилась на город быстро, как черная мантия, и я уже собирался зажечь свечу, когда услышал странный звук за спиной, скрип половицы там, где его не должно было быть. Я обернулся, но в темноте никого не увидел, и решил, что это просто ветер играет со старым деревом, однако где-то в глубине сознания зажглась искра тревоги. Я взял в руку кинжал, который всегда лежал у изголовья, и сделал шаг в сторону окна, чтобы лучше видеть комнату, и тогда я услышал хрип, короткий, сдавленный, а затем глухой удар тела, падающего на землю за дверью.

Я распахнул дверь и увидел Аули — человека, которого многие в Ирландии называли «Тенью», и он стоял над телом, еще дышащим, но уже обреченным. Его лицо, худое и бесстрастное, было освещено отблеском свечи, которую он зажег одной рукой, и я заметил, что он успел достать из-за пояса длинный тонкий кинжал, который он держал в левой руке.

«Сир Брайан, — сказал он голосом, лишенным всякой эмоции, — этот человек пришел убить вас, но я оказался быстрее».

Он наклонился к телу, и я увидел, что убийца, тот самый наемник, который сидел в борделе «Три гарпии» и слушал мои разговоры с Мейв. Аули перевернул его на спину, и я заметил на шее умирающего тонкую, почти невидимую нить, которая впилась в кожу. Аули задушил его струной, а затем добил ударом кинжала в основание черепа.

«Он был послан англичанами, — сказал Аули, вытирая кинжал о плащ убитого, — но он даже не успел вынуть свой нож».

Я посмотрел на тело и почувствовал, как холод пробежал по моей спине: покушение было реальным, и только вмешательство этого хладнокровного человека спасло мне жизнь.

«Кто ты, Аули? — спросил я, поднимая свечу, чтобы лучше разглядеть его, — и почему ты здесь, в моем доме, в этот час?»

Он усмехнулся, странная улыбка, которая не касалась его глаз, и сказал: «Я наемник, сир, но я работаю не за золото, а за идею, и моя идея — свободная Ирландия, без англичан и их прихвостней».

Он рассказал мне, что следил за убийцей еще с тех пор, как тот появился в Корке, и знал, что он пойдет за мной до самого Типперери.

«Я не мог позволить ему убить вас, — сказал Аули, — потому что без вас у нас нет будущего, а с вами, есть хоть маленький шанс».

Он помог мне оттащить тело в угол двора, и я приказал служанке позвать дозорных, чтобы они убрали труп до утра.

«Но это не всё, сир, — продолжил он, садясь на лавку и жестом приглашая меня сесть напротив, — у меня есть для вас новости похуже».

Аули взял мою кружку с элем, отпил глоток и спокойно сказал: «Я знаю, что в Ирландии есть еще один убийца, которого нанял английский наместник, и его зовут Финиан. Он прячется в окрестностях Ольстера, в лесах, и ждет своего часа, чтобы нанести удар».

Я почувствовал, как кровь прилила к голове, и спросил: «Как ты узнал об этом?» Аули пожал плечами: «У меня есть свои источники, сир, такие же, как я, и они работают не за деньги, а за землю, которую мы потеряли».

Он рассказал мне, что Финиан — опытный убийца, бывший лучник, который служил у англичан, но перешел на их сторону за обещание поместья в Манстере.

«Он опасен, — добавил Аули, — потому что он знает нашу тактику, он говорит на нашем языке и умеет ждать, затаившись в траве».

Я сжал кулаки, чувствуя гнев и страх одновременно, но Аули поднял руку: «Не волнуйтесь, сир, я найду Финиана, и он умрет так же тихо, как этот, но для этого мне нужна помощь».

«У меня есть сеть лазутчиков, — сказал Аули, понижая голос, — и они работают на нас, на свободную Ирландию, и их имена я не назову вам, потому что чем меньше вы знаете, тем дольше проживете».

Но он рассказал мне, что рядом с Ольстером действует лазутчик по имени Николас, который притворяется торговцем шерстью, а на самом деле шпионит за английскими гарнизонами и передает сведения о передвижении войск. Двое других, Ронан и Лорин, работают близ Ланкастера, в самой Англии, и они собирают информацию о планах Генриха III и его баронов, а также о флоте, который готовят для вторжения в Ирландию.

«Эти трое — наши глаза на вражеской территории, — сказал Аули, — и без них мы слепы, глухи и немы, как рыба на суше».

Я спросил, как они передают информацию на такие большие расстояния, и Аули улыбнулся той же странной улыбкой: «Почтовые голуби, сир, это древнее искусство, которое мы переняли у сарацин, и оно никогда не подводит».

«У нас есть голубятни в каждом большом городе, — пояснил Аули, — и голуби обучены летать из Ланкастера в Дублин, из Дублина в Ольстер, и везде есть люди, которые знают, как принять и прочитать шифрованное письмо».

Он рассказал мне, что голубей готовят на рынках и в борделях, в тайных комнатах, где опытные ветераны — старые воины, которые уже не могут сражаться, но умеют обращаться с птицами, учат их маршрутам и передают с ними крошечные пергаменты.

«Птица умеет летать со скоростью пятьдесят миль в день, — сказал Аули, — и если ветер попутный, то весть из Ланкастера доходит до Ольстера за три дня, а до нас — за четыре».

Он добавил, что каждая голубятня содержит не менее двадцати птиц, чтобы замена всегда была готова, и что содержат их старейшины родов на деньги из общей казны, которую собирают тайно, крупица по крупице.

«Эти старейшины, — сказал Аули, — и есть настоящие герои, сир, потому что они рискуют жизнью, передавая голубей через границы, а англичане казнят за птицу так же, как за меч».

Я сидел пораженный, осознавая, что за моей спиной существует целая армия теней, которая давно ведет свою войну.

«Подготовка лазутчика — это целая наука, — продолжал Аули, и я заметил, что он говорит о работе с уважением человека, который знает каждую деталь, — их одевают так, чтобы они не выделялись: серые плащи, простые куртки, никаких цветов и украшений, чтобы их лицо запоминалось не дольше, чем засыхает лужа».

Он рассказал, что внешность лазутчика должна быть максимально скучной: среднего роста, неприметное лицо, никаких шрамов или татуировок, которые могли бы быть опознаны.

«Их учат менять образ мыслей, — добавил Аули, — они должны думать как торговцы, когда они торгуют, как крестьяне, когда пашут, и как воины, только когда убивают, и это нелегко».

Некоторые из них работают по десять лет, и их собственная семья не знает, чем они занимаются на самом деле, принимая их за беспутных бродяг или неудачников.

«Я сам был таким, — сказал Аули, и в его голосе впервые мелькнула теплая нотка, — я провел три года в Лондоне, служа лакеем у английского барона, и никто не понял, что я разговариваю с голубями каждое утро».

Я спросил его, как он стал убийцей, и он ответил коротко, но в его словах было столько боли, что я не решился перебивать: «Мой отец был кожевником в Уэксфорде, и англичане сожгли его мастерскую, когда он отказался платить двойной налог, а потом убили его при попытке к бегству».

"Мне было двенадцать лет, когда я ушел из дома, и я поклялся над его могилой, что посвящу жизнь тому, чтобы избавить Ирландию от чужаков, — сказал он, и я увидел в его глазах стальной блеск. — Я стал наемником, потому что это единственный путь, которым я умею идти, и я убиваю только тех, кто заслуживает смерти, — это моя судьба».

Я почувствовал неловкость перед этим человеком, который отдал свою душу ради моей борьбы, и понял, что не имею права отказываться от его помощи.

«Аули, — сказал я, — ты останешься в моем доме до тех пор, пока мы не найдем Финиана, и ты будешь моей тенью».

Он кивнул, молча, без лишних слов, и я знал, что это обещание крепче любой клятвы на крови.

Ночь стояла темная, и я сидел у окна, глядя на Типперери, который спал, не зная, как близко была смерть от его короля. Аули ушел в тень, и я знал, что он будет наблюдать до рассвета, как ночной страж, который никогда не смыкает глаз. Мысль о Финиане в Ольстере не давала мне покоя, и я вдруг остро ощутил, что враг не только снаружи, но и внутри, и что каждый прохожий может оказаться убийцей. Аули оставил мне маленький пергамент, где был план ланкастерского порта, нарисованный Ронаном, и я рассмотрел его при свече, запоминая каждый причал и каждую сторожевую башню.

«Война будет долгой, — сказал я себе, — и она будет вестись не только на поле боя, но и в этих узких улочках, в этих тайных комнатах, на этих чердаках, где живут голуби». Я погасил свечу и закрыл глаза, но сон не шел, потому что в моей голове кружились голоса и лица: Аули, Финиан, Николас, Ронан, Лорин, все эти люди, которых я никогда не видел, но которые делали меня сильнее, а на столе, в тени, лежал длинный кинжал Аули, тонкий и холодный, как лезвие судьбы.

Глаза и уши войны

На следующий день после смотра я призвал Аули к себе в дом, и мы сели за дубовый стол, на котором лежала карта Ирландии, испещренная пометками и крестами.

«Аули, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — мне нужна связь с нашими лазутчиками. Пусть Николас разведает оборону замка Атенри на севере, Лорин узнает, что происходит в Дублине, а Ронан разберется с крепостью Трим».

Аули кивнул молча, и я увидел, как его пальцы уже потянулись к маленькому пергаменту, который он достал из-за пазухи, и он начал писать короткие шифрованные послания на ирландском, перемежая их условными знаками. Через час голуби уже летели на север, и я стоял на крыше своего дома, глядя, как они исчезают в сером небе, неся с собой мои вопросы и мою надежду. Мы ждали три дня, и каждый из них тянулся как вечность, потому что я знал: от этих ответов зависит, пойдем ли мы в бой или будем сидеть за стенами Типперери, и на четвертое утро Аули принес мне пергамент, скрученный в крошечные трубочки, и я развернул их дрожащими руками.

Первое сообщение было от Николаса, который работал в окрестностях Ольстера, и я прочитал его вслух, чувствуя, как в груди нарастает напряжение: «Замок Атенри стоит на холме у реки, в день пути к северу от твоей позиции, и он целиком построен из дуба, стены высотой в две сажени, а ворота обиты железом».

Я закрыл глаза и представил эту крепость: деревянные стены, черные от времени и дождей, с дозорными башнями, на которых стоят лучники, и с глубоким рвом, заполненным водой, который делает штурм почти невозможным без осадных лестниц.

«Внутри замка, — писал Николас, — находятся тридцать хобиларов — легких всадников, которые патрулируют окрестности и могут в любой момент выйти в поле, чтобы атаковать нас с фланга».

Хобилары, я знал, это не рыцари в тяжелых доспехах, а быстрые наездники на маленьких лошадях, вооруженные легкими копьями и мечами, и они опасны своей скоростью и маневренностью, как осы, которые жалят и улетают.

«Всадники эти, — продолжал я читать, — одеты в кольчуги и кожаные доспехи, но у них нет тяжелых лат, как у английских рыцарей, поэтому они слабы против дальних атак, если их застать врасплох».

Я подумал, что тридцать хобиларов, не самая большая угроза, если мы встретим их плотным строем дейшей или лучников, способных сбивать всадников до того, как они сблизятся.

Далее в письме Николас сообщил о гарнизоне замка: «До шестидесяти крестьян с луками стоят на стенах, и они обучены стрелять по наступающим, хотя их оружие уступает нашему в дальности и точности».

Я усмехнулся, подумав о своих лучниках из Корка, которые прошивали кольчугу на ста шагах, тогда как эти крестьяне едва могли попасть в цель на тридцати, и их стрелы были легче и слабее.

«За крестьянами идут ополченцы с копьями, их до полутора сотен, и они эффективны против пехоты, но против всадников они слабы, потому что их строй не имеет защиты от тарана», — читал я дальше.

Эти копейщики, как я понял, были основной силой замка, и они могли выстроиться стеной перед воротами, чтобы встретить нас. Но я знал, что наша тактика — заманивать врага в ловушку, расстреливать из луков, а потом добивать дейшами — сломает этот строй. Николас также упомянул «до полутора сотен крестьян с вилами, вооруженных кто чем, и они составляют вторую линию обороны, но против профессиональных воинов они долго не продержатся».

Я представил и этих людей, которые взяли в руки сельскохозяйственные орудия только потому, что их заставил наместник, и в их глазах нет ненависти к нам, только страх перед хозяевами.

Население замка Атенри составляло более тысячи человек, и я, читая дальше, понял, что это настоящий маленький городок, в котором живут ирландцы и англичане бок о бок, но разделенные стеной страха и вражды.

«Простые люди, ирландцы, — писал Николас, — составляют больше тысячи душ, и они ненавидят английских хозяев, но боятся поднять голову, потому что за любой бунт казнят семьи».

Среди них есть кузнецы, кожевники, плотники, которые могли бы стать нашими союзниками, если бы мы дали им знак и защиту. Англичан в замке до пятисот человек, включая солдат, их семьи и чиновников, и они составляют привилегированный слой, который живет в центральной части крепости, за дополнительной внутренней стеной.

«Я поговорил с одним из ирландских стражников, — добавил Николас, — и он сказал, что гарнизон готов сдаться, если мы появимся с достаточной силой, потому что они устали от налогов и поборов».

Я отложил пергамент и посмотрел на Аули, который стоял у окна и молча ждал моего решения. Я перечитал письмо еще раз и задумался над каждым подразделением, взвешивая силы врага как торговец взвешивает золото. Тридцать хобиларов, это было серьезно, но если мы встретим их метким залпом лучников, лошади испугаются, и всадники потеряют строй, а тогда их можно будет перебить поодиночке. Шестьдесят крестьян с луками, это лишь шум, они не причинят нам большого вреда, потому что их стрелы не пробивают наши кожаные доспехи, а точность их оставляет желать лучшего. Полторы сотни копейщиков, вот где настоящая сила, и их нужно или обойти, или рассеять ложной атакой, а потом ударить с фланга. Полторы сотни крестьян с вилами, это не бойцы, они разбегутся при первом же крике, если мы их не прижмем к стенам, и я не хочу убивать своих же ирландцев, которые взяли в руки оружие по принуждению. Я понял, что мы можем атаковать, и даже более того, мы должны атаковать, потому что слабость замка очевидна.