Овертайм

— Эй, новенький! — крикнул кто-то. — Сдохнешь? Не сдохни, у нас очередь.

И мужики засмеялись.

К концу смены Виктор падал с ног. Он сидел на бетонном полу возле печи, и руки его дрожали так, что он не мог снять перчатки. Подошел Петрович, бросил ему флягу.

— На, — сказал он. — Грейся.

Виктор отпил. Водка. Дешевая, паленая, с горелым привкусом. Но она разлилась по телу огнем, и на секунду стало легче.

— Привыкай, — сказал Петрович. — Здесь все пьют. Не чтобы нажраться, а чтобы дышать. Тут воздух сжигает легкие, если не заправиться.

Виктор отдал флягу. Встал. Пошел к выходу. Ноги не слушались, но он шел.

Дни превратились в недели. Каждое утро — одно и то же: прийти, надеть спецовку, взять ковш, идти в жар, работать, падать, вставать. Он почти не думал. Когда человек работает в аду, у него нет времени на мысли. Только руки, ноги, глаза.

Мужики в цехе его приняли. Не как своего, но как рабочую единицу. Им было плевать, что он когда-то забивал голы, что на него смотрели с экранов телевизоров, что он был капитаном. Здесь он был просто «Коваль». Новенький, который быстро учится и помалкивает.

Они научили его пить «для сугреву». Водку пили прямо в цехе, заткнувшись за печь, чтобы начальство не видело. Пили, когда замерзали, когда уставали, когда руки уже не держали формы. Пили, чтобы снять боль.

И Виктор пил.

Сначала по глотку. Потом по стакану. Потом он уже не различал, где работа, а где опьянение. Они сплелись в одно липкое, душное, бесконечное существование, в котором не было ни будущего, ни прошлого — только настоящее, полное жара и искр.

Однажды, где-то в середине ноября, Виктор тащил пустой ковш. Он был пьян, но это был его обычный рабочий фон — легкое, оглушающее тепло, которое делало боль терпимой. Он споткнулся о неровный пол, ковш выпал из рук и покатился по бетону. Кто-то закричал. Но было поздно.

Ковш врезался в работающую печь. От удара брызнул расплавленный металл. Горячие капли полетели в стороны, и одна из них, маленькая, но смертельная, попала на штанину Виктора.

Штанина задымилась. Он не сразу понял, что горит. Только когда мужики схватили его, повалили на пол и начали сбивать пламя песком. Он чувствовал запах паленой кожи, горелых волос, и только потом — боль.

Жгучую, адскую боль.

В медпункте ему перевязали ногу. Ожог был сильный, но не смертельный. Петрович стоял над ним, молчал, курил. Потом сказал:

— Ты, Коваль, наверное, пьешь с утра, да?

Виктор молчал.

— Я же говорил, — сказал Петрович, выдыхая дым. — Не надо было тебя брать. Ты доигрался. Ты сегодня не работаешь. И завтра не работаешь. И послезавтра.

— Мне нужна работа, — прошептал Виктор.

Петрович усмехнулся.

— Я не могу рисковать людьми, Коваль. Ты себя не ценишь, я понимаю. Но я ценю бригаду. У нас тут каждый — кормилец. А ты — бомж пьяный. Уходи.

Виктор встал, прихрамывая. Нога болела. Он прошел через весь цех, слыша, как мужики замолкают, глядя на него. Кто-то отвернулся. Кто-то покачал головой.

Он вышел на улицу.

Ноябрь встретил его ледяным ветром и моросящим дождем. Завод «Гидромаш» гудел за спиной, выплевывая в небо серый дым и безнадегу.

Виктор стоял под дождем, смотрел на свои руки — обожженные, в волдырях, грязные. Те руки, которые когда-то забивали голы. Теперь они ничего не могли. Даже держать ковш.

Он опустился на мокрый асфальт, прямо у проходной, не замечая, что его нога подгибается, что вода заливает ожог, что люди обходят его стороной.

Смотрел в серое небо.

И не плакал.

Слез больше не осталось. Только пустота. Бездонная, черная, как расплавленный металл, который он носил в этих ковшах.