Акустика тишины, или как накормить полтергейста

— Ну давай же, — шептала она стене, касаясь холодного кирпича кончиками пальцев. — Я принесла хорошее. Сливочное. Без глютена, если нельзя мучное.

Ничего. Кирпич оставался просто кирпичом. Гараж дяди Паши источал ароматы бензина и старости.

Арина простояла там до полудня. Пончики остыли, сахарная пудра отсырела от влажности и превратилась в серую кашицу. Чай в эко-стаканчиках безнадежно выдохся, отдавая картоном. Она чувствовала себя уличным мимом, который забыл выучить текст пантомимы — нелепой, лишней, вызывающей лишь легкое недоумение у проходящих мимо собачников.

В воскресенье она пришла снова. Встала в пять утра, надеясь застать момент «открытия». Одела стопроцентную хлопковую рубашку, старые джинсы без единого процента эластана. Выглядела как сбежавшая участница фольклорного ансамбля. Простояла два часа, пока окончательно не замерзли ноги. Пространство оставалось монолитным.

К воскресному вечеру надежда сменилась глухим раздражением, которое быстро переросло в привычную апатию. Разбитость вернулась, ударив под колени с двойной силой.

Это была ошибка. Сон. Галлюцинация. Или, что хуже, дух просто пошутил. Поиграл с ней, как сытый кот с мышью, которой позволил заглянуть в норку, прежде чем прихлопнуть лапой. Он показал ей рай только для того, чтобы реальность снаружи показалась еще более невыносимой. Теперь обычный офисный свет резал глаза до слез, а голос Крюкова казался скрежетом пенопласта по стеклу именно потому, что она знала — существует альтернатива. Абсолютная, бархатная, идеальная тишина.

Арина швырнула пакет с раскисшими пончиками в урну возле подъезда. Бумага порвалась, и белые жирные комочки вывалились на асфальт, моментально собрав стаю голубей. Эко-стаканчик полетел следом.

Дома она прошла в ванную, сорвала с себя чистую хлопковую одежду и встала под ледяной душ. Ей нужно было физически смыть с кожи этот стыд. Стыд идиотки, которая всерьез подумала, что кусок сахара может купить ей билет в другой мир. Слезы жгли глаза, смешиваясь с хлорированной водой, но рыдать сил уже не было. Внутри осталась только выжженная пустыня.

Выключив воду, она завернулась в полотенце и вышла в комнату. Достала телефон. Экран тускло осветил уставшее лицо. Двадцать пропущенных от брата. Сообщение в рабочем чате: «Светлова, ты где? Срочно правки по похоронному бюро!».

Арина заблокировала экран. Прошла на кухню, открыла нижний ящик стола. Рука привычно нащупала жестяную коробку из-под датского печенья. Внутри лежали эклеры. Купленные сегодня утром, свежие, красивые. Ее последняя попытка договориться с реальностью.

Она села прямо на пол, прислонившись спиной к холодильнику. Открыла коробку. Запах ванили ударил в нос. Арина взяла один эклер, развернула вощеную бумагу и начала есть. Медленно. Механически. Не чувствуя вкуса. Просто заполняя пустоту внутри хоть чем-то материальным.

2.2

Следующая неделя легла на плечи Арины не тяжестью, а серой ватой. Звуки стали глуше, цвета — блеклее, словно кто-то выкрутил насыщенность мира на минимум. Офисный гул превратился в фоновый шум старого холодильника.

Новая задача от Крюкова была верхом цинизма даже для него: концепция оформления муниципального детского сада «Ромашка».

— Нам нужно что-то жизнеутверждающее, Арина! — вещал начальник, размахивая руками. — Дети должны хотеть туда идти! Радость, свет, развитие мелкой моторики!

Арина сидела перед монитором и рисовала ярко-желтые одуванчики. Она выводила идеальной формы лепестки, подбирала кислотно-зеленый цвет травы, рисовала улыбающиеся рожицы на солнце. И умирала внутри. Каждый пиксель этого вымученного рая был ложью. Она знала, какие стены будут в этом саду — выкрашенные казенной синей краской до середины, с разводами плесени в углах. Знала, как пахнет их столовая (подгоревшим молоком). Эти нарисованные одуванчики никогда не вырастут на такой почве. Они были такими же фальшивыми, как ее собственная улыбка, когда она отвечала: «Да, Вадим Аркадьевич, сейчас добавим бабочек».

Она все равно ждала субботы. Но это ожидание больше не было лихорадочным, пульсирующим предвкушением спасения. Оно стало тихим. Сродни привычке проверять почту или чистить зубы по утрам. Надежда истончилась до состояния паутины. Если дух захочет — он появится. Если нет... значит, такова цена билета. Может, это и правильно? Ее счастье всегда было слишком громким, требующим слишком много места. Вспышки радости, искренний смех, желание обнять весь мир — всё это казалось ей теперь чем-то неприличным, почти болезненным. Таким эмоциям просто нет места в тех стенах. Как и в офисе. В квартире. В жизни. Спокойствие должно быть монотонным, как серый бетон.

Пятничный вечер встретил ее ледяным дождем.

По дороге домой Арина зашла в ту самую «Булочную». Руки двигались сами по себе, пока мозг перебирал детали мертвого макета с одуванчиками. Продавщица спросила, упаковать ли красиво. Арина кивнула. Ей было все равно. Белый бумажный пакет снова наполнился теплыми пончиками, посыпанными сахарной пудрой. К ним добавился тяжелый шоколадный круассан — за компанию, для массовки. Стеклянная витрина отражала ее лицо: бледное, осунувшееся, с темными полукружьями под глазами. Красивые коробки со сладостями в руках этой женщины выглядели как злая насмешка.

Дома первым делом пропищал чайник. Арина механически заварила чай, но пить его не стала. Она прошла в комнату, села прямо на пол посреди гостиной, прислонившись спиной к дивану, и разорвала бумагу пакета.

Сладкий запах ванили и горячего теста ударил в нос. Арина взяла самый большой пончик, густо покрытый розовой глазурью. Он был липким, тяжелым и абсолютно безвкусным. Она жевала резиновую массу, чувствуя, как сахар оседает на зубах, и запивала его остывшим чаем прямо из носика заварника. Это не приносило ни облегчения, ни удовольствия. Это был просто химический процесс заполнения желудка углеводами. Попытка забить свинцовую пустоту хоть чем-то физическим.

Когда коробка опустела наполовину, а тошнота подступила к горлу, Арина заставила себя встать. Ноги затекли и плохо слушались. Она дошла до кровати, не раздеваясь, только стянув кроссовки. Легла поверх одеяла, прижимая к животу пустой бумажный пакет, который все еще слабо пах кондитерской.

Сон пришел не сразу. Сначала была головная боль — тупая, ритмичная дробь в висках в такт каплям дождя по подоконнику. Затем начались флешбэки. Желтые одуванчики на черном фоне закрытых век. Улыбающийся смайлик солнца. Голос Крюкова: «Больше глянца, Светлова! Больше позитива!».

Она ворочалась, комкая влажную от пота простыню. Сон был прерывистым, похожим на тонкую пленку масла на поверхности грязной воды. Она проваливалась в темноту на двадцать минут, чтобы резко вынырнуть от собственного вздоха, хватать ртом воздух и понимать, что тело отказывается засыпать снова.

Где-то глубоко под слоем усталости и сахара теплилась одна-единственная мысль, холодная и ясная: «Завтра. Я пойду туда завтра. Даже если там будет только кирпичная стена. Я должна знать точно».

2.3

Утро субботы началось не с будильника, а с вязкой, привычной апатии. Она обволакивала тело еще до того, как Арина открыла глаза, нашептывая, что вставать нет смысла — за окном все тот же ноябрь, в голове все та же пустота. Слабая, почти прозрачная надежда билась где-то под ребрами пойманной птицей. Арине было физически страшно: она боялась, что если подойдет к тому месту и увидит глухую стену гаража, эта последняя, призрачная сказка рухнет окончательно, оставив после себя только дыру размером с вокзал.

Она встала в четыре утра. Темнота за окном была густой, маслянистой. Арина оделась во вчерашнее — плотные джинсы, хлопковую водолазку. Никаких молний, никакой синтетики. В бумажном пакете снова лежали пончики, на этот раз простые, посыпанные сахарной пудрой. Чай она перелила в высокий эко-стаканчик из переработанного крафта — он приятно грел руки через картон.

Пятиэтажки спали. Дядя Паша еще не вышел прогревать свою «Мими». У арки, ведущей во двор, пахло сыростью и одиночеством. Арина остановилась ровно там, где асфальт встречался с газоном. Сердце пропустило удар. Воздух перед ней дрожал едва заметной рябью, словно от жара, хоть утро было ледяным.

Проход был.

Узкая тропинка, утоптанная до состояния камня, уходила в густую тень. Арина выдохнула облачко пара, которое тут же растворилось без следа. Радость попыталась вспыхнуть внутри горячим фейерверком, но она тут же задавила ее тяжелым ватным одеялом страха. Не радуйся. Не смей надеяться слишком сильно. Сказки заканчиваются, когда ты начинаешь им верить по-настоящему. Она ступила на мрамор осторожно, стараясь переносить вес плавно, гася каждый шаг в самом зародыше. Тишина здесь требовала уважения.

Вокзал встретил ее пасмурно.

Золотого свечения не было. Сквозь стеклянный купол просачивался ровный, жемчужный свет тяжелого неба. Мраморный пол казался холодным, влажным, цвета грозовой тучи. Воздух пах озоном и мокрым камнем — так бывает сразу после сильного ливня, хотя ни одной капли на полу не было. Место будто отражало не ее радость, а ее усталость. Оно тоже выглядело разбитым и невыспавшимся.

Духа нигде не было видно. Ни у колонн, ни в тени касс. Зал был абсолютно пуст. Только гулкое, глубокое дыхание самого здания. Арина почувствовала легкий укол разочарования, смешанный с облегчением. За ним не нужно было следить, соответствовать его взгляду.

Она подошла к знакомому выступу фундамента у заколоченного окна кассы. Прошлого подношения видно не было — ни размокшей коробки, ни жирных пятен. Камень был чист, лишь слегка влажен. Словно время здесь стерло следы ее прошлой ошибки вместе с самим картоном.

Арина аккуратно поставила стаканчик с чаем рядом и положила открытый пакет с пончиками прямо на камень. Сахарная пудра начала медленно впитывать влагу из воздуха, темнея пятнами.

— Я принесла, — сказала она тихо, зная, что он услышит. — Простите, что в тот раз... я сорвалась. Это просто работа. Там очень много солнца для мертвых людей.

Закончив ритуал, она замерла в нерешительности. Правила были озвучены только частично. Еда на месте. Металл нельзя. Синтетику нельзя. Шум нельзя. Но чем ей позволено заниматься внутри? Стоять? Сидеть? Можно ли смотреть на него, если он появится?

Неопределенность давила. Арина сделала несколько шагов к дубовой скамье, той самой, на которой сидела в прошлый раз. Дерево казалось живым и теплым. Она опустилась на самый край сиденья, сложив руки на коленях, как примерная ученица. Закрывать глаза было страшновато — вдруг это сигнал агрессии или скуки? — но стоять столбом было еще глупее.

Она глубоко вдохнула влажный воздух. Позволила плечам, сведенным судорогой от офисного кресла, опуститься. Расслабила челюсть. Перестала ждать. Просто села, прикрыла веки, отгораживаясь от серого света, и позволила себе расслабиться. Впервые за неделю она дышала полной грудью, не чувствуя запаха клея от стикеров и дешевого пластика. Здесь можно было просто быть куском мрамора. Кусок мрамора никому ничего не должен.

Первые несколько минут на скамье тянулись, как загустевшая смола. Арина сидела неестественно прямо, прислушиваясь к каждому шороху собственного дыхания и ожидая окрика, вздоха или хотя бы скрипа старой дубовой доски под чужим весом. Тело, привыкшее существовать в режиме постоянной готовности к удару — будь то гнев Крюкова или молчаливое осуждение брата, — отказывалось расслабляться.

Но ничего не происходило.

Постепенно, очень медленно, нейронные цепочки начали размыкаться. Вокруг была только тишина. Не давящая, вакуумная пустота, а густая, тяжелая, наполненная запахом мокрого камня. Ей ведь сказали лишь о тишине, не более. Дух не требовал от нее улыбок, не просил чего-то невыполнимого, не интересовался ее отчетами по продажам. Он вообще, кажется, не интересовался людьми. Какое ему дело до того, что делает человек, если тот ведет себя прилично? Если он просто дышит и не ломает мебель?

Эта мысль принесла почти физическое облегчение. Груз ответственности за собственное настроение упал с плеч. Она могла быть грустной здесь. Могла быть уставшей. Ей не нужно было натягивать на лицо вежливую маску для галочки. Правила оказались до смешного простыми: плати входную цену и не ори. Остальное — твое личное дело.

Арина просидела так, пока тело не начало затекать. Отмерять время внутри вокзала было невозможно — секундная стрелка часов давно умерла бы от скуки, а хмурое солнце даже не сдвинулось с места за свинцовым куполом. Минула вечность или десять минут — понять было нельзя. Когда мышцы бедер заныли от неподвижности, она осторожно пошевелила пальцами ног.

Девушка встала. Движения вышли плавными, кошачьими. Стараясь ступать мягко, гася звук подошв еще до того, как они коснутся пола, Арина пошла вдоль стены центрального зала. Она проводила кончиками пальцев по холодной лепнине, касалась бронзовых ручек дверей, ведущих в никуда, рассматривала узоры из голубого лишайника на потолке. Это был не осмотр достопримечательностей. Это было тактильное знакомство. Она запоминала вокзал кожей.

Запах озона стал гуще. Она вышла через высокие двери на перрон. Здесь пасмурное небо казалось ниже, ближе. Оно висело над головой тяжелым ватным одеялом, но сквозь него все же пробивался рассеянный, жемчужный свет, не дающий теней. Ни одна травинка внизу не колыхалась.

Арина дошла до края платформы. Железнодорожных путей не было — только ровная полоса земли, поросшая мхом, уходящая в горизонт. Она перекинула ноги через край бордюра, крепко держась руками за холодный мрамор, и села, свесив ноги вниз. Высота была небольшой, метра два, но ощущение пространства пьянило.

Она запрокинула голову. Небо здесь выглядело настоящим, объемным. Облака — плотные, темно-серые, беременные дождем — ползли с севера на юг бесконечно медленной рекой.

Арина прищурилась, пытаясь уловить хоть какое-то движение ветра, которое объясняло бы этот дрейф. Но воздух будто замер. Листья на деревьях были абсолютно неподвижны.

— Странно, — прошептала она в гулкую пустоту. Звук тут же умер, впитавшись в туман у подножия платформы.

Если нет ветра, почему движутся облака? Есть ли причина у погоды в этом месте, или оно само решает, когда ему плакать, а когда — сиять золотом? Может быть, эти тучи — просто мысли самого призрака? Сгустки его вековой меланхолии, которые он позволяет себе выпускать наружу, потому что ей, Арине, сейчас тоже хочется смотреть на дождь, а не на золотые вензеля похоронного бюро.

От этой мысли стало тепло и чуть-чуть одиноко. Она сидит на краю мира, который существует только для неё, и рассуждает о метеорологии призраков.

2.4

Арина совсем погрязла в своих мыслях, потеряв счет времени и пространству. Она растворилась в этом сером дне, став частью архитектуры — еще одной статуей на краю платформы. Лишь по тому, как едва заметно шевельнулись от легкого ветерка пряди ее волос, выбившиеся из пучка, она поняла, что законы физики вновь изменились.

Воздух больше не был неподвижным.

Холодный сквозняк скользнул по шее, заставив кожу покрыться мурашками. Арина резко обернулась. Сердце пропустило удар и рухнуло куда-то к кроссовкам.

Мужчина стоял в паре метров от нее, прямо на пустой полосе перрона. Он казался выше, чем в их прошлые встречи, его силуэт почти сливался с пасмурным небом за спиной. Призрак замер абсолютно неподвижно, но воздух вокруг него вибрировал от сдерживаемой энергии, словно готовая к броску змея.

Первая мысль была панической, обжигающей: «Я сделала что-то не так. Синтетика? Металл? Я слишком громко дышала». Но страх тут же угас, сменившись недоумением. Дух не смотрел на нее. Его голова была чуть запрокинута вверх, лицо полностью лишено эмоций. Он смотрел на серое небо, провожая взглядом редкие, бледные лучи света, которые медленно прорезали плотную ткань облаков где-то у горизонта. Казалось, он просто вышел подышать тем же воздухом, что и она.

— Почему ты здесь?

Вопрос прозвучал еле слышно. Это даже не было похоже на человеческий голос — скорее на шелест пересыпающегося песка или сквозняк в печной трубе. Привыкнув к тому, как это место гасит любые звуки, превращая крик в шепот, Арина удивилась, как вообще смогла хоть что-то разобрать.

Девушка открыла рот, чтобы ответить, и закрыла его. Вопрос застал врасплох. «Почему?» А действительно, почему? Зачем она притащила свое уставшее тело сюда вместо того, чтобы спать в теплой постели? Она чуть растерянно оглядела мужскую фигуру. Он стоял неестественно для живого человека — вес распределен идеально ровно, плечи опущены слишком низко, руки расслаблены вдоль тела, но кисти вывернуты под странным углом. От него веяло сухим холодом склепа. Арина невольно передернула плечами, хотя страха смерти уже не было — только неловкость нарушителя границ.

Но ответ явно требовался. Молчание становилось обвинительным.

— Не знаю, — ответила Арина так же тихо, боясь сделать вдох слишком глубоко. Боясь нарушить хрупкий лед этого момента.

Когда эти слова сорвались с ее губ, дух медленно повернул голову. Арина инстинктивно сжалась, ожидая увидеть мазутную черноту глаз вплотную, но он лишь скользнул по ней взглядом. Тяжелым, изучающим. В этих глазах не было ни злобы, ни голода — только бесконечная, вселенская скука архивариуса, перебирающего пыльные папки. Поймав этот взгляд, Арина смутилась до корней волос. Ей захотелось провалиться сквозь мрамор. Она поспешно добавила, чувствуя, как горят щеки:

— Тут... тут тихо. Спокойно.

И вдруг невидимая плотина внутри нее, которую она держала все эти месяцы, окончательно треснула. Может быть, дело было в том, что он не осуждал. Может, в том, что ему было настолько всё равно, что это ощущалось как абсолютное принятие. Арина опустила глаза на свои грязные кроссовки и заговорила. Сначала сбивчиво, глотая окончания слов, а потом все быстрее и увереннее, выплескивая то, чего никогда не говорила даже Егору.

— У меня работа... я дизайнер. Мы делаем рекламу. Для крематория нужно золото, потому что смерть должна быть праздничной. Для детского сада нужны одуванчики, потому что дети должны радоваться плесени на стенах. Мой начальник... Вадим Аркадьевич... он смотрит мне в затылок. Дышит чесноком. Он говорит, что мои шрифты недостаточно скорбные для гробов, но при этом требует улыбаться. И если я улыбаюсь, он спрашивает, почему я такая высокомерная...

Она перевела дыхание. Мужчина не моргал. Он слушал.

— Брат звонит по пятницам. Он хороший, правда. Но он хочет меня спасти. Ему кажется, что если купить мне билет на поезд или принести липовый мед, всё починится. Они все хотят меня спасти. Им всем что-то нужно от меня. Парень, который был до этого... они все требуют. Чтобы я была удобной. Чтобы я была интересной. Чтобы я давала эмоции, которых у меня нет! Я устала давать. Мне нечего им дать. У меня забрали всё солнце на работе, понимаете? Я рисую желтый цвет, а сама хочу лечь в серый асфальт и перестать дышать.

Голос дрогнул, но слез не было — только сухая, горячая пустота.

— А здесь... никто ничего не просит. Здесь можно просто сидеть. Можно смотреть на небо. Можно молчать. Вы ведь молчите тоже. Вам не скучно со мной? Я думала, призраки любят пугать. Или требовать мести. А вы просто стоите. И пахнет пылью. Как в старой библиотеке. Я прихожу сюда, чтобы вспомнить, каково это — когда тебе никуда не надо бежать. Когда можно просто быть куском камня. Разве нельзя человеку иногда побыть камнем?

Арина замолчала, выдохшись. Плечи, сведенные спазмом, наконец-то опустились. Она смотрела теперь не на носки кроссовок, а прямо на мужчину. Ждала насмешки. Презрения. Ожидания, что сейчас он щелкнет пальцами и вышвырнет ее обратно в ноябрьский дождь к желтым одуванчикам Крюкова.

Мужчина продолжал слушать ее молча, не перебивая. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но Арине показалось, что серая пелена неба над вокзалом стала чуть светлее.

2.5

Молчание затягивалось, становясь густым и тяжелым, как мокрый снег. Арина смотрела на мужчину, не отрывая взгляда от его неподвижного профиля, и с ужасающей ясностью понимала: она нарушила одно из правил. Она внесла шум. И звуковой — и эмоциональный. Выплеснула грязную, суетливую человеческую драму в стерильную вечность этого места. Испортила воздух запахом своего отчаяния.

— Извините... мне, наверное, пора? — тихо прошептала она.

Голос прозвучал жалко. Арина заставила себя выпрямить спину. Ей отчаянно, до физической боли в груди не хотелось никуда идти. Здесь было единственное место во вселенной, где ее слова просто приняли к сведению, не пытаясь их исправить. Но оставаться после того, как вывернула душу перед призраком, словно пьяная попутчица в плацкарте, она тоже не могла. Стыд обжигал щеки сильнее утреннего холода.

Она обошла духа по широкой дуге, стараясь даже краем одежды не задеть поле его холода. Вернулась к тропинке. Остановилась у самой границы миров, глядя на рябь воздуха, отделяющую мраморный пол от сырого асфальта двора. Замерла, будто перед прыжком в холодную воду. Сейчас она шагнет туда, и останется только пустая квартира, запах картона от эко-стаканчиков и желтые одуванчики Крюкова.

И в тот момент, когда она уже начала терять равновесие, готовясь сделать этот шаг обратно в реальность, до ее слуха донесся тихий голос. Он был лишен всякого резонанса, но звучал прямо внутри черепной коробки:

— Ты можешь прийти завтра.

Арина резко обернулась.

Вокзал был пуст. Только серые тени колонн и медленно ползущие облака. Ни скрипа досок, ни шелеста пальто — дух исчез так же беззвучно, как и появился, растворившись в собственной архитектуре. На камне остались стоять пончики и картонный стаканчик с остывшим чаем.

Губы Арины дрогнули, а затем растянулись в улыбке. Это была светлая, почти детская улыбка человека, чья самая стыдная, самая невозможная мечта вдруг стала явью. Ее не прогнали. Ей разрешили вернуться. Уже завтра. Слово повисло в воздухе обещанием спасения.

Девушка ничего не ответила. Она лишь прижала руку к груди, там, где еще недавно бушевало пламя офисного ада, и благодарно кивнула невидимому собеседнику. Развернувшись, она шагнула в проход. Рябь воздуха сомкнулась за ее спиной без единого звука.

Как только силуэт Арины скрылся из виду, природа вокзала изменилась. Ветер окончательно стих. Из-за плотных свинцовых туч показалось солнце — яркое, зимнее, ослепительное. Оно ударило сквозь стеклянный купол, заливая серый мрамор теплым, янтарным светом. Золотая пыль вспыхнула мириадами искр, закружившись в лучах. Тени от колонн стали глубокими, графично-черными.

В одной из таких теней, у основания ближайшей колонны, стоял полупрозрачный мужчина. Солнечный свет проходил сквозь него, делая очертания смазанными, но Арина бы узнала эту сутулую фигуру из тысячи. Дух провожал девушку задумчивым взглядом. Впервые за очень долгое время выражение его лица изменилось: брови чуть сошлись к переносице, а уголки губ опустились вниз. Он выглядел не злым и не голодным. Он выглядел озадаченным. Так выглядит человек, который открыл старый шкаф в поисках зимней одежды, а нашел там живое существо.

Когда золотой свет стал слишком ярким для привыкших к полумраку глаз, призрак медленно перевел взгляд вверх, на слепящий диск солнца. Легкая гримаса раздражения тронула его черты — свет причинял ему почти физическую боль своей интенсивностью. Он сделал едва заметный шаг глубже в спасительную темноту колонны, поднял руку, словно заслоняясь от лучей, и начал истончаться. Его контуры поплыли, распались на миллионы пылинок, которые тут же подхватил теплый восходящий поток воздуха. Через секунду он полностью растаял в солнечном свете, став частью этой внезапной, неуместной здесь весны.

Глава 3

Весь оставшийся вечер Арина была счастлива. Это было не лихорадочное, дерганое веселье человека, принявшего дозу стимуляторов, а глубокое, ровное тепло, разлившееся по венам — то самое чувство, когда долго мерз на улице и наконец-то зашел в протопленный дом.

Первым делом она перемыла всю посуду, скопившуюся в раковине за неделю. Чугунная сковородка, обычно вызывавшая приступ глухого раздражения, сегодня поддалась легко. Затем Арина достала швабру. Она отодвигала диван, вымывала плинтусы, добиралась до тех углов, где мирно спали колонии серой пыли. Ей вдруг захотелось стереть из квартиры саму память о своей апатии. Когда полы высохли, пахнущие хлоркой и свежестью, девушка открыла скрипучие рамы. Окна выходили во двор, но сейчас ей казалось, что даже вид на ржавый гараж дяди Паши стал каким-то... живописным. Она терла стекла газетами, пока они не начали скрипеть от чистоты.