ВЕТЕР, КОТОРЫЙ ПОМНИТ ЗАВТРА

Лея наклонилась над столом.

— Зато я знаю, что это.

Она показала на край деревянного корпуса. Там были вырезаны слова. Не техническая маркировка.

Фраза.

ЕСЛИ БЫ ВОСЬМАЯ ДОРОГА БЫЛА НАШЕЙ

Иан провёл пальцем по буквам.

— Здесь все помешались на «если бы».

— Потому что это самая запрещённая конструкция в городе, — сказала Лея.

На стене висели листы с заметками Левана. Большинство состояло из формул. Некоторые были перечёркнуты. Один лист оказался списком обычных предложений. Если бы дождь шёл вверх. Если бы птицы забыли землю. Если бы дверь открывалась только тому, кто не хочет входить. Если бы у числа семь был запах. Если бы человек мог помнить то, чего не произошло. Лея читала вслух.

— Это не научные заметки.

Орен улыбнулся.

— Леван всегда очень серьёзно относился к глупостям.

— Зачем?

— Потому что они не обязаны быть полезными.

Иан посмотрел на восьмилепестковый прибор.

— Он тренировался представлять невозможное.

Орен кивнул.

— В Штиле самое сложное не сохранить память. Память говорит о том, что было. Поле её почти не трогает.

— А воображение говорит о том, чего нет.

— Именно.

Лея нашла в шкафу коробку. Внутри лежали детские рисунки. Иан узнал свой почерк раньше, чем сюжеты. Дом на ногах. Рыба с зонтиком. Человек, который держит Луну за нитку. Он сел на табурет.

— Это моё.

Орен ничего не сказал.

— Я рисовал это лет в семь.

На обороте каждого листа отец писал дату. И короткий вопрос. «Почему дом решил уйти?» «Зачем рыбе зонтик?» «Что будет, если отпустить Луну?» Иан почувствовал комок в горле. Он не помнил этих разговоров. Помнил руки отца. Запах припоя. Как сидел на полу мастерской в Наре. Как Леван никогда не исправлял его рисунки, даже когда у человека было шесть пальцев.

— Он привёз их сюда.

— Да, — сказал Орен.

— Зачем?

Старик опустился напротив.

— Потому что ты был для него доказательством.

— Чего?

— Что способность вообразить нелепое появляется раньше, чем страх ошибиться. Что человек сначала умеет создавать невозможное, а уже потом учится спрашивать, разрешено ли.

Иан долго смотрел на рисунок.

— И ради этого он бросил меня?

Орен закрыл глаза.

— Нет хорошего ответа.

— Я не просил хорошего.

— Он думал, что уезжает на три дня.

— Потом прошла неделя.

— Да.

— Потом месяц.

— Да.

— Потом девять лет.

Орен не оправдывался. И это злило сильнее. Лея стояла у дальней стены.

— Иан.

Он не обернулся.

— Что?

— Здесь дверь.

— Я вижу шкаф.

— Шкаф стоит перед дверью.

Они втроём отодвинули тяжёлую конструкцию. За ней действительно была узкая металлическая дверь без ручки. В центре — восемь маленьких углублений, расположенных кругом. Иан посмотрел на прибор.

— Восемь лепестков.

Орен взял корпус со стола. Прибор вошёл в углубление идеально. Семь лепестков дрогнули. Восьмой остался неподвижен. Ничего не произошло.

— Нужна частота, — сказал Орен.

— Какая?

Из стены раздался треск.

Иан отступил.

Динамика нигде не было. Но голос прозвучал отчётливо.

Его собственный.

Старый.

— Если ты дошёл до дома, значит, я всё-таки не смог тебя остановить.

Лея резко посмотрела на Иана.

— Это то же эхо?

— Нет.

Голос продолжал:

— Хорошо.

Иан почувствовал злость. Даже его будущее умудрялось говорить так, будто знало больше.

— Не слушай дальше, — сказал Орен.

— Поздно.

— Восьмая дорога не открывается ключом, — сказал старый Иан из стены. — Она открывается вопросом, на который у тебя нет ответа.

Пауза.

— И если ты сейчас думаешь спросить, где отец, не трать время. Ты знаешь, что хочешь его найти.

Иан сжал кулаки.

— Спроси то, чего ты действительно боишься не знать.

Эхо исчезло.

Никто не говорил.

— Очень полезно, — сказала Лея. — Твоя старость раздражает меня уже сейчас.

Иан смотрел на дверь. Вопрос, на который у него нет ответа. Не «где отец». Не «жив ли он». Это уже знал. Не «зачем он ушёл». Он хотел узнать, но вопрос был о прошлом. Восьмая дорога, подумал он. То, чего нет. Он положил ладонь на прибор.

— Если я найду его…

Орен напрягся.

Иан закончил:

— …захочу ли я, чтобы он вернулся?

Восьмой лепесток повернулся.

Дверь открылась.

За ней не было комнаты. За ней дул ветер.

Глава 14. Восьмая дорога

За металлической дверью начинался коридор. Это было разочаровывающе. После вопроса о том, захочет ли он вернуть собственного отца, Иан ожидал хотя бы пропасть, иной мир или чудовище, которое потребует ещё один ответ. Коридор был узким, бетонным и плохо освещённым. Зато в нём дул ветер.

Настоящий.

Он пах землёй. Иан шагнул внутрь, и волосы упали ему на лоб. Такое простое движение показалось почти чудом. Лея подняла лицо навстречу потоку.

— Я никогда не думала, что буду скучать по сквозняку.

Орен закрыл дверь за ними. Штиль остался с другой стороны.

— Где мы?

— Под городом, — сказал он.

— Вы же не знали про дверь.

— Не знал. Но Леван рассказывал о старом вентиляционном русле. До проекта здесь были шахты.

Коридор спускался.

Через сто метров стены стали каменными. Ещё через двести под ногами появилась вода. Поток воздуха усиливался. Впереди послышался звон. Иан остановился.

Не голос.

Музыка.

Тонкая, неровная.

Как если бы кто-то развесил в темноте стеклянные ложки и позволил воздуху выбирать ноты. Они вышли в огромную подземную полость. Иан забыл спросить, куда идти дальше. С потолка свисали тысячи предметов.

Колокольчики.

Проволочные птицы.

Бумажные спирали.

Деревянные лодки с парусами.

Небольшие зеркала.

Кусочки цветного стекла. Между ними тянулись чёрные струны. Ветер входил через естественную трещину в скале и заставлял всю конструкцию жить. На дальней стене огромными буквами было написано:

ЗДЕСЬ МОЖНО ПРИДУМЫВАТЬ ТО, ЧЕГО НЕТ

Лея медленно улыбнулась.

— Мне начинает нравиться твой отец.

— Ты его ещё не встретила.

— Так безопаснее.

Под надписью стояли длинные столы. На них лежали сотни вещей. Чашка с двумя ручками с одной стороны. Зонт, раскрывающийся вниз. Книга, у которой страницы были круглыми. Часы с тринадцатью цифрами. Деревянная лестница, первая ступень которой находилась наверху. Иан поднял металлическую вилку, у которой вместо четырёх зубцов был один широкий.

— Что это?

— Плохая вилка, — сказала Лея.

— Зачем её делать?

— Возможно, чтобы понять, почему обычная хорошая.

— Или просто потому, что можно, — сказал чужой голос.

Они обернулись.

Девушка сидела на верхней перекладине деревянной конструкции, которую Иан сначала принял за часть мастерской. Лет восемнадцать. Короткие тёмные волосы. Серые брюки, рубашка, босые ноги. Она держала яблоко. Орен вытащил пистолет. Девушка посмотрела на него.

— Если выстрелите, пуля отскочит от трубы справа и попадёт вам в ногу.

Орен опустил оружие.

— Ты это рассчитала?

— Нет. Придумала.

Она откусила яблоко.

— Здесь так принято.

Иан шагнул ближе.

— Кто ты?

— Тала.

— Ты живёшь здесь?

— Иногда.

— Что значит иногда?

— Иногда я живу у Керна. Иногда здесь. Иногда нигде достаточно долго, чтобы считать это жильём.

Лея присмотрелась.

— Ты родилась в Штиле.

Тала кивнула.

— Девятнадцать лет назад. В доме у синего фонтана, которого теперь нет.

— Почему его нет?

— Сломался. Решили не восстанавливать.

— А если бы восстановили?

Тала улыбнулась. Не растерялась, как мальчик.

— Я бы, возможно, снова ненавидела его цвет.

Орен тихо выругался.

Тала спрыгнула.

— Вы господин Вейр.

— Откуда знаешь?

— Леван показывал фотографию.

Иан перестал слышать колокольчики.

— Когда?

— Давно.

— Насколько давно?

— Вчера утром.

Иан шагнул к ней так резко, что Лея схватила его за локоть.

— Где он?

Тала посмотрела на его лицо.

— Ты Иан.

— Где отец?

— Он сказал, что ты спросишь именно так.

— Все сегодня знают меня лучше меня. Это начинает утомлять.

— Он в Ядре.

— Керн сказал то же самое. Где Ядро?

Тала показала вниз.

— Ниже.

— Веди.

— Нет.

Иан рассмеялся.

— Почему все говорят мне «нет», а потом через десять минут всё равно ведут?

— Я могу попробовать продержаться одиннадцать.

Лея неожиданно рассмеялась. Иан посмотрел на неё.

— Что?

— Наконец-то встретился человек, который разговаривает с тобой твоим же способом.

Тала прошла между столами.

— Леван просил сначала показать вам это место.

— Зачем?

— Потому что иначе ты увидишь Ядро и решишь, что всё просто.

— А оно не просто.

— Ничего важного не бывает простым после того, как люди построят вокруг него институт.

Орен посмотрел на неё внимательнее.

— Он и это говорил?

— Нет. Это моё.

Тала остановилась у стены, где висели листы бумаги.

Детские рисунки.

Не Иана.

Десятки других почерков.

«Если бы у воды были двери».

«Если бы собака могла выбрать имя человеку».

«Если бы мы спали только днём».

«Если бы солнце иногда забывало взойти».

«Если бы мёртвые могли присылать открытки».

Иан задержался на последнем.

— Дети из города приходят сюда?

— Приходили.

— Керн разрешал?

Тала посмотрела на него так, будто вопрос был смешным.

— Конечно нет.

— Леван приводил?

— Сначала одного. Потом двоих. Потом нас стало двенадцать.

— Зачем?

— Он хотел понять, можно ли вернуть человеку воображение, не возвращая разрушительное сожаление.

Орен подошёл к листам.

— Получилось?

Тала долго молчала.

— Смотря что считать результатом.

Она сняла со стены рисунок. На нём девочка держала за руку женщину с длинными зелёными волосами. Над ними было нарисовано солнце, а рядом — дом с пятью окнами. В углу стояла дата семилетней давности.

— Это я.

— А женщина? — спросила Лея.

— Мама.

— Она здесь?

— Нет. Умерла, когда мне было пять.

Иан посмотрел на рисунок ещё раз.

— Ты нарисовала её через семь лет после смерти.

— Да.

— Значит, помнила.

— Помнила факт. Голос. Запах мыла. Что она была высокая. Но до Левана я никогда не представляла её живой сейчас.

Тала провела пальцем по зелёным волосам.

— Он спросил: «Если бы твоя мама вошла сюда сегодня, что бы ты ей показала?»

— И?

— Я не поняла вопрос.

Она улыбнулась очень слабо.

— Он потратил три недели, чтобы научить меня понимать слово «если» не как условие инструкции, а как дверь.

Колокольчики над ними изменили мелодию. Ветер стал сильнее.

— А потом? — спросил Иан.

Тала вернула рисунок на стену.

— Потом я открыла дверь.

Глава 15. Первое сожаление

Первым, что Тала придумала сама, оказалась не воскресшая мать, а клубника зимой.

— Леван очень разочаровался, — сказала она.

— Почему? — спросил Иан.

— Не разочаровался. Я тогда не умела различать его лицо. Он засмеялся.

Они сидели прямо на полу подземной мастерской. Орен нашёл чайник. Лея нашла сухой чай. Тала нашла способ вскипятить воду в устройстве, которое, по словам Орена, вообще не предназначалось для нагревания.

— Что дальше? — спросила Лея.

— Я представила клубнику на снегу. Потом дерево, которое растёт вниз. Потом как выглядел бы город, если бы дома стояли на реке.

— А мать?

Тала смотрела в чашку.

— Мать пришла позже.

Иан уже понимал, куда ведёт история, и хотел одновременно услышать и остановить её.

— Однажды Леван спросил, чего я хочу на день рождения. Я сказала — новые ботинки. Старые промокали.

— Практично.

— В Штиле дети обычно практичны. Желание легче, когда предмет существует.

Она подняла глаза.

— А он сказал: «Нет. Чего ты хочешь, чего сейчас нет?»

Тала помолчала.

— Я ответила: «Чтобы мама увидела, что я выросла».

Никто не пошевелился.

— И что произошло? — тихо спросил Иан.

— Ничего. Сначала.

Она поставила чашку.

— Потом я начала думать, что сказала бы ей. Где мы бы гуляли. Понравились бы ей мои волосы. Узнала бы она меня. Сердилась бы, что я перестала есть суп. Обычные вещи.

Тала улыбнулась.

— Я придумала целый день.

Улыбка исчезла.

— А вечером поняла, что этого дня не будет.

Иан смотрел на неподвижные инструменты на столе.

— Ты пожалела.

— Я не знала слова в том смысле, в котором знаете вы.

— Но почувствовала.

— Словно мне второй раз сообщили, что она умерла. Только в первый раз я потеряла человека. А во второй — всё, что ещё могло случиться между нами.

Лея тихо выдохнула.

— Что сделал Леван?

— Испугался.

— Он хотел вернуть воображение.

— Да. Но он думал, что сможет отделить его от боли.

Тала пожала плечами.

— Взрослые любят возвращать детям половину вещей.

Орен отвёл взгляд. Иан вспомнил слова Керна: поле пропускает идеи, которые не ведут к сильному будущему сожалению.

— Твоё сожаление создало эхо?

— Не сразу.

Тала встала и подошла к одной из чёрных струн.

— Через год я услышала себя.

— Будущую?

— На одиннадцать месяцев старше.

— Что сказала?

Тала коснулась струны двумя пальцами.

— «Лучше бы я никогда не научилась этому слову».

Иан почувствовал неприятный холод.

— «Если бы»?

— Да.

— И ты перестала приходить?

— На неделю.

— Потом?

— Вернулась.

— Почему?

Она посмотрела на него.

— Потому что голос говорил из момента боли. Не из момента истины.

Фраза легла между ними. Иан сразу вспомнил собственные эха.

Не ищи отца.

Надо было оставить Лею на мосту. Он столько часов относился к ним как к инструкциям, даже зная, что они сожаление. Знание оказалось слабее инстинкта.

— Это Леван тебе объяснил?

— Нет. Я ему.

Орен рассмеялся. Первый раз с тех пор, как они вошли в Штиль, по-настоящему.

— Узнаю его метод преподавания. Создать проблему и дождаться, пока ученик объяснит преподавателю ошибку.

Тала тоже улыбнулась.

— После моего эха он изменил работу. До этого хотел создать безопасное воображение. Потом понял, что это противоречие.

— Почему?

— Потому что невозможно заранее решить, какая мысль причинит человеку слишком много боли, не решая одновременно, каким человеком ему позволено стать.

Лея посмотрела на Иана.

— Вот тебе и вся книга Управления в одном предложении.

— Поэтому отец саботировал Штиль.

— Не сразу, — сказала Тала.

— Что ещё?

Она не ответила.

Иан понял.

— Что?

— Ты должен спросить у него.

— Я девять лет не мог спросить у него вообще ничего.

— Знаю.

— Нет, не знаешь.

Тала спокойно выдержала его взгляд. Иан тут же пожалел о тоне.

Смешно.

Он почти почувствовал, как где-то в будущем рождается фраза: «не надо было говорить ей так».

— Извини.

— Хорошо.

— Ты не скажешь «ничего»?

— Но это было что-то.

Лея прикрыла рот ладонью, скрывая улыбку. Иан решил, что ему начинает не нравиться Штиль за слишком эффективных собеседников. В глубине тоннеля прозвучал металлический удар. Тала мгновенно встала.

— Они нашли дверь.

Орен поднял пистолет.

— Керн?

— Скорее Рал.

— Есть другой выход?

— Если бы был, я бы сейчас очень хотела, чтобы мы его построили.

— Значит, нет.

— Видите? Вы учитесь.

Лея уже собирала бумаги Левана.

— Что им нужно?

Тала погасила три лампы.

— Мне — вернуться в город.

— Почему?

— Потому что официально я лечусь.

— От чего?

— От способности сожалеть.

Иан замер.

— Они считают это болезнью?

— Не все. Но после того как поле начало слабеть, люди стали получать мысли, к которым не готовы. Панические приступы. Бессонница. Навязчивые варианты. Один мужчина пытался три дня решить, правильно ли женился двадцать два года назад.

— И?

— Его жена решила первой и выгнала.

Даже Орен улыбнулся.

Тала продолжила:

— Керн думает, что если не стабилизировать поле, Штиль получит всё, от чего его когда-то защищали, сразу. Представь людей, которые никогда не тренировались жить с сожалением, и дай им за один день всю их жизнь в сослагательном наклонении.

Лея перестала улыбаться.

— Это может быть тяжело.

— Уже тяжело.

— Значит, Керн не просто пытается сохранить власть.

Тала пожала плечами.

— Люди редко делают страшные вещи только ради власти. Обычно у них есть очень хорошая причина. Так страшнее.

Шаги приближались.

Орен встал между дверью и остальными.

— Идите к Ядру.

— Ты знаешь дорогу? — спросил Иан у Талы.

— Да.

— Тогда идём.

— Через эту дверь.

Она показала на тот же проход, откуда шли шаги.

— Прекрасно.

Металлическая дверь распахнулась. На пороге стоял Керн.

Один.

Он посмотрел на пистолет Орена. Потом на Талу. Потом на детские рисунки.

— Я всё надеялся, — сказал он, — что Леван уничтожил это место.

— А я всё надеялся, — ответил Орен, — что ты когда-нибудь научишься не входить без стука.

Керн шагнул внутрь. Ветер тронул его белые волосы. Он закрыл глаза. На одну секунду его лицо стало совсем другим.

Не спокойным.

Не уверенным.

Испуганным.

— Выключите струны, — сказал он.

— Почему? — спросил Иан.

Керн открыл глаза.

— Потому что через девятнадцать минут начнётся Пересборка.

Тала побледнела.

— Вы не можете.

— Уже могу.

— Леван не даст.

Керн взглянул на Иана.

— Именно поэтому мне нужен его сын.

Глава 16. Человек, который послушал будущее

— Нет, — сказал Иан.

Керн кивнул.

— Разумный первый ответ.

— И последний.

— Это редко бывает разумно.

Орен держал пистолет на уровне груди. Керн не обращал внимания.

— Что такое Пересборка? — спросила Лея.

— Возврат поля к исходной архитектуре.

— Без исключения Левана?

— Да.

Тала шагнула к нему.

— Вы удалите всё.

— Я остановлю распад.

— Вы удалите способность воображать.

— В пределах Штиля — подавлю неконтролируемые контрфактуальные циклы.

— Ненавижу, когда жестокость переодевают в технический язык, — сказала Лея.

Керн посмотрел на неё почти печально.

— А я ненавижу, когда сложность переодевают в красивую моральную фразу.

Он повернулся к Тале.

— Сегодня утром девочка семи лет пыталась выпрыгнуть из окна, потому что впервые представила, что родители могли её не родить. Она решила, что является ошибкой одной из возможных жизней. Час назад Томар вспомнил последнюю ссору с сестрой и начал биться головой о стену. В западном секторе двести три человека не вышли на работу, потому что не могут перестать пересматривать прошлые решения.

Тала молчала.

— Им нужна помощь, — сказал Керн. — Не философия.

— Помощь — это научить жить с выбором, — ответил Иан.

Керн повернулся к нему.

— Сколько лет тебе понадобилось, чтобы научиться?

Иан хотел ответить.

Не смог.

— Вот именно. А им дали всё за несколько дней.

Орен сказал:

— Тогда стабилизируй поле временно. Не возвращай исходную архитектуру.

— Мы пробовали.

— Кто «мы»?

— Я и Леван.

Орен опустил пистолет на сантиметр.

— Он согласен на Пересборку?

Керн молчал.

— Значит, нет.

— Леван уже девять лет не может принимать это решение свободно.

— Почему?

Керн перевёл взгляд на Иана.

— Потому что он стал частью Ядра.

Иан шагнул вперёд.

— Что это значит?

— Он удерживает исключение собственным резонансом. Пока Леван сомневается, система сомневается вместе с ним.

— Вы подключили его к машине?

— Он подключил себя.

— Зачем?

— Чтобы я не смог вернуть поле к исходному состоянию без второго совместимого резонанса.

Иан понял раньше, чем Керн закончил.

— Моего.

— Да.

Орен поднял оружие снова.

— Ты ждал его.

— Я надеялся, что он никогда не придёт.

— Врёшь.

— Девять лет я держал Платформу Ноль закрытой со стороны Штиля.

— Но сегодня поезд пришёл.

— Не по моей воле.

Он посмотрел на Талу. Она отвела взгляд.

Иан заметил.

— Что ты сделала?

— Потом.

— Тала.

— Потом.

Керн сказал:

— До Пересборки шестнадцать минут.

Иан сжал зубы.

— Я не помогу.

— Я ещё не просил.

— Вы только что сказали, что вам нужен я.

— Нужен. Но прежде чем ты решишь, я хочу показать тебе одну вещь.

— Нет.

— Историю, почему появился Штиль.

— Орен уже рассказал.

— Орен рассказал историю Левана.

Керн взглянул на старика.

— Он никогда не любил мою.

— Потому что твоя заканчивается неправильным выводом, — сказал Орен.

— А может, потому что она начинается с твоей ошибки.

Орен застыл. Керн снял с шеи цепочку. На ней висело маленькое кольцо из чёрного металла.

Кусок струны.

— Тридцать четыре года назад мы ещё не понимали личные эха. Башни были экспериментальными. Записи появлялись редко. Я работал с Ореном на южной станции.

Орен отвернулся.

— Не надо.

— Надо.

Керн положил кольцо на стол.

— У меня была жена. Элис. И сын, Матео. Ему было шесть.

Он говорил спокойно.

Слишком спокойно.

— Мы собирались ехать на север, в горы. Утром перед отъездом я дежурил. На струне услышал свой голос.

Иан смотрел на чёрное кольцо.

— Что он сказал?

— «Надо было выбрать северную дорогу».

Лея медленно выдохнула.

Керн продолжал:

— До гор вели две трассы. Северная и прибрежная. Мы всегда ездили по северной. В тот день Элис хотела поехать вдоль моря, показать Матео маяк.

— А вы услышали эхо, — сказал Иан.

— Я решил, что получил предупреждение.

Керн посмотрел прямо на него.

— Убедил жену ехать северной.

Тишина подземной мастерской изменилась. Даже колокольчики словно звучали тише.

— На перевале сошла порода, — сказал Керн. — Их машина оказалась третьей.

Иан не спросил, выжили ли они. Ответ был в лице мужчины.

— А ваше будущее сожаление? — тихо спросила Лея.

— Я услышал его полностью через два года, когда научились очищать запись.

Керн закрыл глаза.

— «Надо было выбрать северную дорогу тогда, в первый раз, когда Элис просила отвезти её к врачу. Я решил срезать вдоль моря. Мы опоздали на обследование. Если бы болезнь нашли раньше…»

Он остановился. Иан почувствовал, как внутри что-то падает.

— Эхо вообще не относилось к поездке в горы.

— Нет.

— Но вы послушали.

— Да.

— И они погибли.

Керн открыл глаза.

— Да.

Орен тихо сказал:

— Я был дежурным инженером. Я разрешил ему забрать необработанный фрагмент.

Иан посмотрел на старика. Вот почему Орен так боялся первого правила. Не из-за инструкции. Из-за лица шестилетнего мальчика, которого он никогда не видел.

— После этого, — сказал Керн, — я перестал верить в ценность человеческой способности бесконечно моделировать другие варианты.

— Вы должны были перестать верить в эха как инструкции, — ответил Иан.

— Думаешь, я этого не понимаю?

Впервые голос Керна поднялся.

— Я понимаю лучше тебя. Каждый день тридцать четыре года.

Он коснулся чёрного кольца.

— Но эхо только усилило то, что уже делал мой разум. До записи я сотни раз прокручивал болезнь Элис. После смерти — тысячи. После Матео — миллионы. Я прожил больше жизней с ними в голове, чем одну, которая у нас была.

Керн снова стал спокойным.

— Штиль начался не с желания контролировать человечество. Он начался с вопроса: можно ли оставить человеку память, любовь и ответственность, но убрать машину пытки, которая называется «если бы»?

Тала сказала:

— И вы решили, что можно.

— На время — да.

— Вы не скучаете по ним здесь?

Керн посмотрел на неё.

— Я помню их.

— Я не спросила, помните ли.

Он не ответил. Тала подошла ближе.

— Представляете, какой была бы Матео сейчас?

— Нет.

— Никогда?

— Нет.

— Каким мужчиной?

— Нет.

— Были бы у него дети?

— Тала.

— Вы могли бы быть дедушкой.