Цветы от вендиго

– Ладно, я пошел, – Лешка даже не удосужился помыть чашку – это тоже была Вестина обязанность, всегда. Вроде как он ходит к ней, хотя и не ходит, и, в общем-то, все непонятно.

Перед сном Веста вновь и вновь перебирала: что она сказала, что ответил Лешка, как посмотрел, как она выглядела при этом – не выдала ли себя случайно? Может, надо было что-то другое сказать, сделать, вести себя иначе? Эх, жаль, что нельзя ничего изменить и проверить, сработает ли…

Лешка постучал в дверь, Веста открыла ее, точно зная, кто там. Ее охватила уверенность, знакомое предвкушение, что сейчас будет так, как должно быть. Там стоял именно он – Лешка-Магадан, Веста вглядывалась в его лицо, жадно, стараясь запомнить, присвоить себе каждую его черточку.

– Я скучал, – произнес Лешка, и от радости Веста забыла, как дышать.

Магадан сграбастал ее в объятия, и…

Весту переполняло счастье: вот же, как здорово! Лешка признался, что тосковал! Теперь все будет ясно и понятно, они станут парой, и можно не скрывать свои чувства! А потом Веста осознала: это был лишь сон – такой реальный и настоящий, цветной, с яркими эмоциями, но всего лишь сон. А в жизни все по-прежнему, и они с Магаданом – чужие люди.

Ее охватило уныние: она не понимала, что делать? Веста привыкла «брать» задачи, она была призером олимпиад по математике. Нет, ее не натаскивали на их решение. Учительница давала Весте задачи на пару дней, и девушка решала их по вечерам. Могла отложить задание и засесть с книжкой, но лишь для того, чтобы после обязательно вернуться к задачам. Самый смак состоял в том, чтобы самой придумать решение, совершить прорыв, взять очередную вершину, стать на голову выше остальных – крутое ощущение. Да, с заданиями было проще…

Веста легла на бок, устраиваясь поудобнее: еще ночь, даже светать не начало. И в этот момент сверху раздался неприятный звук, будто кто-то двигал стулья над головой. Веста вздрогнула: не только из-за звука, но и от осознания того, что ее комната находилась на верхнем этаже – над нею никто не жил.

По идее, на чердаке могли бы поселиться бомжи, но кто бы их пустил? И даже если они каким-то странным способом проникли в общежитие, то как бы попали на чердак, которого просто нет, – железная лестница, перекрытая решеткой, вела прямо на крышу; Веста там загорала в июне, когда готовилась к экзаменам.

Веста попыталась сообразить: может, это какой-нибудь очень маленький чердак, почти незаметный? Такой, что только ребенок по нему пройдет или взрослый – на карачках? Но зачем там ползать и волочить что-то за собой?

Вестины нервы обострились, она вся съежилась от напряжения, ее била мелкая дрожь. Пошевелиться было страшно, ее охватил липкий ужас. Веста усилием воли выпростала из-под одеяла руку, нащупала настольную лампу, стоявшую на тумбочке, и включила ее. Свет, конечно, мешал, но при нем было не так страшно, и Веста выдохнула: всему есть логическое объяснение, просто она его не знает.

…Веста взглянула на будильник: восемь утра, можно еще час подрыхнуть, раньше одиннадцати они с Людой не выедут – спешить некуда, да и надо отоспаться после ночного происшествия. Кошмар почти забылся, и Веста потянулась: приятно ощутить каждую мышцу, каждую клеточку тела – все то, что называется жизнью. Люди спорят о ее смысле, философы пишут многостраничные трактаты, писатели сочиняют романы, режиссеры снимают об этом фильмы, но в такие моменты явственно понимаешь: смысл жизни – в ней самой. Она сама по себе смысл всего.

Веста встала через час – можно потихоньку собираться. Быстро она тоже умела, но не любила. Лучше проснуться на полчаса пораньше, но зато позволить себе позависать за завтраком и макияжем – Веста терпеть не могла торопиться, это изрядно ее раздражало. Она нашарила на тумбочке очки, и мир сразу приобрел ясность.

Еще Веста не любила очки: ей казалось, они уродуют ее. В школе она пользовалась ими исключительно в классе, чтобы списывать с доски, в институте – только на занятиях. В остальное время Веста игнорировала их существование, а потому окружающее делалось зыбким и нечетким, а люди превращались в смутные силуэты, узнаваемые лишь на близком расстоянии. А порой и не узнаваемые, что давало людям, мимо которых проходила Веста, даже не поздоровавшись, повод считать ее заносчивой.

В умывалку и обратно, затем на кухню – Веста старалась поменьше мелькать в коридоре, пока не накрасится. Без макияжа она была точно голая – Веста не считала себя красавицей, а потому старалась исправить ошибки природы доступными средствами. Хотя, положа руку на сердце, Веста была хорошенькой, только вот самомнение, имеющееся у нее в большом количестве, давало сбой в области внешности.

Веста включила радио погромче и принялась подпевать звучавшей песне. Боженька обделил ее слухом и голосом, потому Веста исполняла любимые песни обычно в одиночестве, чтобы не травмировать слух окружающих. Она даже отложила косметичку и стала танцевать. Веста несколько лет ходила в танцевальный кружок, поэтому неплохо двигалась.

В дверь постучали, это оказалась Люда:

– Через час выходим? – уточнила она.

– Через полтора лучше, – Веста прикинула свои возможности – торопиться совсем нет желания.

Она вернулась к макияжу. Достала из косметички синий карандаш и нарисовала стрелки, затем на подвижное веко намазала серебристые тени. После взяла коробочку с тушью, поплевала в нее и щеткой нанесла тушь на ресницы. Ресницы не отличались природной длиной, поэтому Веста не скупилась на краску, чтобы нарастить их – вышло, как надо.

Веста придирчиво изучила отражение в зеркале – нормально, осталось только накрутить локоны. Она включила плойку в розетку, дождалась, когда та нагреется, и принялась крутить кудри. Каждый завиток Веста сбрызнула лаком – по ленинградской погоде совсем не лишнее, тут вечная сырость.

Волосы у Весты всегда были длинные – до бедер, но перед выпускным она обрезала их до лопаток и сделала химию. Химия – было модно, а еще удобно: укладка на химии держалась лучше, к тому же давала дополнительный объем. Веста собрала волосы в хвост: ну что ж, теперь можно и позавтракать. Чай с сырком вполне решит этот вопрос.

Глава третья. ЛГПИ

На кухне Достойный тряпкой оттирал какой-то рисунок со стены. Веста узрела темно-бурые разводы, цветом похожие на заветревшееся мясо, и отвернулась: фу-у, ну и гадость! Достойный подошел к раковине и принялся полоскать тряпку, вода окрасилась в красный.

– Узнаю, какая скотина это сделала, уши надеру, – его очки недобро блеснули.

Веста пожала плечами: она-то тут причем? Ей, что, заняться больше нечем, как стену краской обмазывать? Да и кому, вообще, такое в голову пришло? Глупость какая-то! Вот Андрею не повезло, что семестр еще не начался, а потому вся уборка упала на его плечи, иначе бы отдувались дежурные по этажу. Она сочла за лучшее отмолчаться.

На завтрак Веста решила съесть сырок, и вот незадача – он оказался кислым. К сожалению, сырки быстро кисли при неправильном хранении, особенно летом, поэтому пришлось довольствоваться бутербродом. После завтрака осталось только одеться – не могла же Веста пойти в институт, как чучело. Она открыла шкаф и придирчиво изучила привезенную одежду. Пока дождя нет, можно обойтись без плаща – днем обещали около восемнадцати градусов, так что Веста не замерзнет. Через несколько минут решение созрело: она наденет лосины, юбку-резинку чуть выше колена длиной и зеленый свитер из ангорки, расшитый бисером.

Веста вытащила из шкафа отобранную одежду: нужно только джемпер погладить, это быстро. Перед выходом Веста еще раз окинула себя придирчивым взглядом – вполне себе модная девушка. Правда, похудеть бы не мешало, на первом курсе они со Звановой набрали лишнее: вот тут бы убрать и тут – Веста оттянула живот и внутреннюю сторону бедер. Взять бы нож, отчекрыжить, а после зашить, и чтобы все быстро зажило. Красота бы была!

В качестве последнего штриха она повесила поверх джемпера золотую цепочку с кулоном, вдела в уши золотые же серьги, а на средний палец нацепила кольцо с печаткой, повторяющей узор кулона. Осталось дождаться Шмелеву и выдвигаться. Как было бы классно, если бы в этом прикиде Весту увидел Лешка!

– Слушай, ты ночью ничего не слышала? – Веста все-таки не вытерпела и спросила у Люды по дороге к метро.

– Нет, – удивилась та, – а что?

– Ну как будто наверху мебель двигают, – Весте не хотелось пояснять: говорить о необычном – неприлично, как если ты одеться забыл.

– Так над нами никто не живет, – сообщила Шмелева очевидное.

– Значит, померещилось, – соскочила Веста с темы.

Выход со станции метро «Невский проспект» на канал Грибоедова носил молодежное название «Климат». Именно здесь Веста встречалась с институтскими подругами: в уличном вестибюле, отделенном от улицы арками, было тепло, благодаря согревающему воздуху из метро. Но сегодня они с Людой прямиком направились в институт: мимо Казанского собора, напоминавшего Весте орган – казалось, дотронься до колонн, и они зазвучат торжественной музыкой, пробирающей до мурашек в душе. Мимо памятников де Толли и Кутузову – благодаря фамилии, Веста чувствовала родство с ними.

Миновали Казанский сквер и свернули на одноименную улицу – там, не доходя до Воронихинского сквера, в стене дома находилась арка, а в ней – железные ворота, через которые можно попасть в институт, но сегодня дверь оказалась заперта.

– Придется через центральный, – разочарованно предложила Веста.

Девушки вернулись на Невский проспект, немного прошли вперед и свернули на набережную реки Мойки. Через парадные ворота Веста ходила редко – в тех случаях, когда входы с Казанской и Гороховой улиц были закрыты. Впрочем, входом с Гороховой улицы Веста пользовалась еще реже – когда по какой-то необходимости приходилось добираться от Сенной площади. Оттуда пешком далековато, надо ждать еще троллейбус, а это лишние расходы и время.

Парадные ворота возвышались над оградой: белые колонны в желтых стенах – по две с каждой стороны, сверху дуга, в ней барельеф с пеликаном, выкармливающим птенцов. Веста толкнула кованую решетку и вошла на территорию института.

Основной корпус был выкрашен в те же цвета, что и парадные ворота – блекло желтый, Весте он казался скучным и больным. В Ленинграде ей не хватало ярких красок – здесь царствовали приглушенные тона, словно город стеснялся мещанской пестроты. В Одессе, в которой Веста была в девятом классе, ее поразили разноцветные здания – это было одно из самых ярких впечатлений поездки, до этого девушке и в голову не приходило, что так можно. Но, несмотря на этот недостаток, Веста любила Ленинград – он проник к ней под кожу, стал ее дыханием и смыслом на несколько лет.

Девушки миновали памятник Ушинскому и свернули направо – к факультету математики. Веста невольно вспомнила, как впервые попала в ЛГПИ – Ленинградский государственный педагогический институт имени А. И. Герцена. Это произошло полтора года назад – в день открытых дверей.

Она приехала на поезде вместе с одноклассницей и ее мамой; они долго – целую вечность – шагали по бесконечному Невскому проспекту до института, так что Веста устала – расстояния тут были огромные. Затем вошли в главный корпус, а потом Веста отстала и потерялась. Она пошла наобум по такому же бескрайнему, как Невский проспект, коридору: совершенно одна, только лампочки приглушенно горели. Каким-то чудом ей удалось найти аудиторию, где проходила встреча с руководством факультета. Видимо, сам бог математики был на ее стороне.

…Веста и Люда нырнули под козырек, прикрывающий вход в первый корпус, прошли мимо охраны, предъявив студенческие билеты, и поднялись на второй этаж. Насколько Веста не любила учиться в школе (не саму учебу, а школу), настолько ей нравилось в вузе: это было место, словно специально созданное для нее.

Сегодня коридоры были пусты. Через день они наполнятся студентами: на первое сентября, приходящееся на субботу, влепили учебный день, пусть и всего две пары. Веста подошла к расписанию и списала его в блокнот, заодно изучила, кто и что будет вести. Ну, почти без изменений, чему Веста была рада – все-таки в этом смысле второму потоку повезло гораздо больше, чем первому. У второго потока только Лукшин зверствовал, а на первом – сразу несколько, одна тетя Хобот чего стоит!

Алгебра, геометрия, матан, дискретная математика, теория вероятности… Физкультура, методика преподавания… По средам – курсы подготовки медсестер гражданской обороны – Веста еще раз проглядела расписание, чтобы понять, когда кровь из носа надо быть в институте, а когда можно и забить.

– Ты все? – окликнула Люда.

– Нет еще, – Веста решила посмотреть и Лешкино расписание, хотя какая ей разница.

Появились девчонки из Людиной группы, и Шмелева осталась с ними, а Веста решила прогуляться по Невскому. Она вернулась тем же маршрутом к Казанскому собору, после – на угол напротив метро, там располагалась «Оптика»; Веста зашла внутрь. Она давно мечтала купить красивые очки, чтобы можно было носить их и на улице, потому что надоело чувствовать себя слепым котенком.

Оправы на витрине, откровенно говоря, были страшные. Веста посмотрела парочку для приличия, но купить не решилась: смысл менять шило на мыло? У нее уже есть похожие. Возле выхода терлась какая-то женщина, она и окликнула девушку:

– У вас какой минус?

– Пять с половиной, – Веста ответила исключительно из вежливости.

– Может, посмотрите? – женщина выудила из потрепанного ридикюля футляр с очками. – Мне не подошли, – и протянула их Весте.

Очки были, что надо! Красивая оправа светло-шоколадного цвета, хорошая видимость – Веста с удовольствием повертелась перед зеркалом.

– Хамелеон, – пояснила женщина. – Они на улице темнеют.

Веста обрадовалась: вот это удача! Их точно можно на улице не снимать, все будут думать, что это солнечные очки, и никто не заподозрит, что Веста – просто очкарик. В обычном мире носить очки – ничего странного, но не в Вестином. За ношение очков в родном городе прилетала безжалостная кличка «очкарик», плюс, редкое имя – Веста, которое тоже вызывало вопросы у неумных людей – дебильные вопросы, надо заметить. Так что Веста старалась обходиться без очков, хотя это создавало дурацкие ситуации.

…По улице Веста шла в очках! Стекла и в самом деле стали дымчатыми, отчего Веста испытала восторг – как же классно! Можно идти и всё и всех видеть! Какая она умница-разумница, так удачно купила необходимую вещь! Веста на радостях решила зайти в «Лягушатник» – кафе-мороженое так прозвали за зеленый цвет стен и мебели. Кафе располагалось напротив Казанского собора, так что Весте пришлось перейти проспект и вернуться немного назад.

На втором этаже, где располагались столики, свободных мест не оказалось, пришлось спускаться на первый. Веста отстояла общую очередь и заказала сливочное мороженое с шоколадной крошкой и сиропом. Она взяла креманку и встала за высокий столик рядом с еще одной женщиной.

Веста неспешно смаковала мороженое, ощущая, как тает оно во рту, разливается сладкой лужицей на языке. Она сняла очки: что разглядывать в мороженице? Посторонних людей? А так можно отгородиться от мира, сделать его расплывчатым и далеким, погрузиться в мечты, остаться одной посреди наполненного людьми пространства. Весте не было скучно с собой, она умела придумывать миры и истории, где становилась главной героиней, и где все было именно так, как она хочет.

Веста доела мороженое, тщательно выскребав ложкой остатки его со дна креманки. Была бы Веста дома, еще бы и облизала: все самое вкусное почему-то оказывается именно в этих последних каплях и крошках, как нарочно. Жаль, что нельзя взять еще пару чайных ложек мороженого – на посошок. Она отставила креманку и потянулась за очками – пора ехать в общежитие. Веста взяла очки и в недоумении застыла: одно стекло осталось лежать на столике.

Глава четвертая. Факультет математики

Лены приехали в пятницу, после полудня. Веста к тому времени успела все окончательно расставить по местам и сделать уборку. Девчонки привезли продукты и картошку в ящиках – надолго хватит.

– Ну, ты как? – спросила Ванечка, когда родители Кукушкиной уехали.

Когда в мире вокруг тебя полно Елен, приходится как-то выкручиваться. Можно, конечно, называть их Еленой Премудрой, Еленой Прекрасной и так далее, как воображение подскажет, но чаще на выручку приходило прозвище.

Ванечка получила сокращение от фамилии – Званова, Кукушкину переименовали в Куксю. Обе Лены были выше среднего роста и голубоглазые – на этом их сходство заканчивалось. Ванечка обладала густыми русыми волосами длиной до плеч и округлыми формами тела, Кукся была тоща, как доска. Она коротко стриглась и делала химическую завивку, что делало ее похожей на одуванчик.

– Очки купила, – Веста продемонстрировала недавнюю покупку.

Когда она обнаружила, что стекло выпадает из оправы, конечно же, вернулась в «Оптику». Женщины, продавшей Весте очки, там не оказалось, да и странно было ожидать увидеть ее в «Оптике» – небось, сразу же слиняла. Теперь Весте стало понятно, почему очки женщине «не подошли» – та обнаружила брак и толкнула их лохушке-Весте.

Веста спросила в магазине, можно ли как-то отремонтировать очки, но ее заверили, что нет, и даже другую оправу не подобрать. Веста вставила стекло обратно, но радость покупки омрачилась: она нечасто сталкивалась с таким неприкрытым обманом. Теперь придется постоянно караулить, чтобы не потерять стекло, и на улице очки уже не поносишь.

Лены Весте посочувствовали: происшедшее с ней было несправедливо и обидно.

– Магадана-то видела? – поинтересовалась Кукся.

Веста угукнула, больше с Лешкой она не пересекалась.

– И как? – осторожно спросила Ванечка.

– Никак, – с досадой ответила Веста.

– Вот дурак, – подытожила Кукся, и Веста была с ней полностью согласна.

Лены разбрелись по соседкам: здороваться, узнавать расписание, обмениваться сплетнями, а Веста поставила чайник.

Ванечка вернулась не одна, вместе с ней завалился радостный Темчинов. С ними все было ясно: Сашка не скрывал, что ему нравится Званова, но Ванечка события не форсировала, хотя Темчинов ей тоже был симпатичен. Сашка, как и Лешка, учился на третьем курсе, он жил в одной комнате с Достойным.

– Как дела? – для порядка вопросил Темчинов.

– Понемногу, – ответила Веста тоже для проформы.

С Сашкой было просто; наверное, потому, что она точно знала, что не нравится ему, как и он ей. Возвратилась Кукся, она принесла вскипевший чайник.

– Я в пионерском лагере три смены отработал, – сообщил Темчинов.

– И как? – Ванечка заварила чай – не за пустым же столом гостя принимать.

– На последней смене первый отряд достался. Провожу я утром зарядку. Говорю: «Руки перед грудью», – Сашка изобразил упражнение. – А там девица одна была, рыхлая, все из себя что-то строила. И на отвали начала делать, – Темчинов снова исполнил упражнение, только руки в этот раз находились на уровне талии. – Ну, я и спросил ее: у тебя титьки, что, до пупа растут?

– Помогло? – Кукся и Веста переглянулись: все же у Сашки отсутствовало понятие уместности подобных шуток.

– Прикиньте. Сразу стала махать, как положено.

Ванечка разлила чай по кружкам, и в тот же миг в дверь постучали. Веста была готова биться об заклад, что это Магадан – у него имелось сверхчутье на тот самый момент, когда на столе двести сорок четвертой комнаты появлялась еда. Веста открыла дверь: да, это был он.

Впятером было тесновато, зато Веста могла сидеть вплотную к Лешке и чувствовать его тело. Ее бедро касалось его, Магадан не отодвигался, они с Темчиновым подкалывали друг друга, Веста и Лены смеялись. У Весты возникло ощущение тихого счастья: как хорошо, что Лешка рядом, они касаются друг друга и беззаботно веселятся, и, кажется, так будет всегда. Хотелось запечатать этот момент в памяти, чтобы доставать его в минуты отчаяния и греться, словно у огня.

После приезда Лен Веста выдохнула: с ними не так страшно. Звуки, испугавшие ее в первую ночь, не повторились, но все равно ночь накануне приезда соседок она провела при свете лампы. Она проваливалась в сон и тут же распахивала глаза, ее нервы были напряжены, Веста вздрагивала от малейшего шума. Чего она боялась, Веста не смогла бы точно сформулировать. Наверное, странного – не умещающегося в привычные рамки действительности, того, из-за чего придется признать – мир совсем не такой, каким видят его материалисты.

Первого сентября Веста приехала в вуз к десяти утра – хоть не вскакивать спозаранку, в субботу занятия начинались позже обычного. Рядом с расписанием висела стенгазета «Будни матфака», возле нее столпились студенты. Веста просочилась сквозь толпу: что там интересного?

Оказывается, все зачитывались стихотворением девчонки с Вестиного курса, она училась на первом потоке. Стихотворение было посвящено Лукшину, который вел практику по матанализу:

«Духовной жаждою томим,

По институту я влачился.

Андрей Сергеевич Лукшин

На перепутье мне случился.

И понял я: мое призванье –

Не матанализ, я пиит!

Я тотчас с Лукшиным расстался,

Но до сих пор душа болит».1[1]

Весту стих позабавил: все точно, с Лукшиным не забалуешь, это единственный препод, по предмету которого шестая группа делала домашние задания.

Группа, в которой училась Веста, была уникальной на факультете. Во-первых, у них никто не вылетел – ни после первого семестра, ни после второго – небывалое достижение для факультета математики. Лукшин, который достался шестой группе после новогодних праздников, аж два раза переспросил, когда они ответили, что группа потерь не понесла.

Самым сложным для первокурсников оказался курс «Введение в алгебру и математический анализ», по его итогам в конце первого семестра писали контрольную. Из ста пятидесяти человек с первого раза лишь двое написали на четверку и тридцать – на тройку. Веста, прогулявшая большую часть занятий, умудрилась получить тройку

Татьяна Федоровна, которая вела занятия, заметила, что если бы Веста посещала ее предмет, то написала бы на четверку, на что Веста мысленно возмутилась: какая четверка?! Не меньше пятерки! Не зря же она победительница школьных и районных олимпиад, ей такие задания – раз плюнуть. Треть курса, в итоге, после первого семестра вылетела, а шестая группа – ни-ни, осталась в целости и сохранности.

Во-вторых, шестая группа, кроме нескольких заучек, не делала домашние задания. Преподаватели, конечно, пытались продавить домашку, только все зря – группа игнорировала их усилия. Единственное исключение – практические занятия по матанализу, потому что с Лукшиным было сложно: против лома нет приема – из-за него легко можно вылететь из института.

– Салют, Вестище! – прямо в ухо завопила Ренитка, хорошо, что на шее не повисла – с нее могло статься.

Веста обрадовалась: она очень соскучилась по Рените и Мартине, двум своим подругам из группы.

– Ры! – заорала она в ответ, и Ренитка захохотала, как сумасшедшая.

У них сложилась прибабахнутая компашка – тусовка, где быть странным не возбранялось, а, наоборот, тщательно приветствовалось, и основательницей их компашки являлась Ренита Рыкус – для друзей просто Ры.

Ренитка, вообще-то, сперва училась в пятой группе, где изнывала от скуки среди правильных девиц – парней там вообще не было. С Вестой и Мартиной они пересекались на лекциях, и Ренита сразу положила на них глаз. Треп на лекциях? Запросто! Прогулы этих лекций? Тоже! Поржать? Да! Ренита нашла родственные души, а потому после первого семестра слезно уговорила деканат перевести ее в шестую группу. Тем более, дело Мартиной и Вестой не ограничивалось – компания разрослась до восьми участников. «Белоснежка и семь гномов», – охарактеризовала компашку все та же Ренитка; роль Белоснежки выпала Павлику.

Коридор наполнился студентами, Веста только и успевала здороваться и махать рукой. Подоспела и Мартина Варганова.

– Ладно, пошли на лекцию, – на субботу поставили психологию и философию – необязательные предметы, на которые можно забить, что Веста обычно и делала.