Блондинка алхимичка

Сергей Патрушев

Блондинка алхимичка

блондинка алхимичка

Глава первая

В тот час, когда солнце, тяжелое и багровое, как капля застывшей крови, коснулось вершин Серебряных гор, долина Эрлинг утонула в лиловом сумраке. Воздух здесь, у подножия Королевского тракта, был густым и терпким, пропитанным запахом мокрого мха, старого камня и дальних пожарищ, о которых говорили только шепотом, да и то, оглянувшись на тень. Эта дорога, вымощенная еще в эпоху Первых Королей, когда гномы и люди клялись друг другу в вечной дружбе над расколотым хребтом дракона, теперь напоминала скорее шрам на теле израненной земли. Кое-где исполинские плиты вздыбились, прорванные корнями вековых дубов, что росли здесь задолго до того, как первый человек сжал в ладони рукоять меча. Меж камней, в колеях, оставленных тяжелыми телегами наемников и похоронными повозками знати, стояла рыжая, липкая вода.

По этой дороге, неспешно, но с той уверенной тяжелой поступью, какую дают долгие годы верховой езды и привычка ни перед кем не уступать путь, ехала женщина. Точнее, сначала взгляд улавливал лишь силуэт всадницы на крепком, коренастом жеребце андарской породы, чья серая шерсть в сумерках казалась цветом холодного пепла. Сама же всадница была облачена в дорожный плащ из плотной, тронутой временем и солью шерсти, капюшон низко надвинут на лоб, скрывая черты лица. Только прядь волос, выбившаяся на ветру, выдавала тот самый оттенок, из-за которого за ней закрепилось прозвище, произносимое то с насмешкой, то с опаской: блондинка. Но если бы путник, случайно оказавшийся на этом пустынном отрезке тракта, заглянул ей в лицо, он бы прежде всего заметил не цвет ее волос, а глаза – спокойные, выцветшие до прозрачной голубизны, с таким пристальным, изучающим взглядом, каким смотрят на перегонные кубы и реторты алхимики, ожидая, когда же наконец выпадет нужный осадок.

Ее звали Элинор. И она была алхимичкой. В мире, где магия, доставшаяся по праву крови эльфийским владыкам и людским королевским династиям, считалась благородным искусством, а грубая сила – доблестью, возня с тиглями, вытяжками и порошками была уделом или шарлатанов, или существ, стоящих на самой низкой ступени. Но Элинор знала, что истинная сила кроется не в врожденном даре, рассыпающемся в прах, когда иссякают древние родники, а в точной формуле, которую можно повторить, записать и передать. И за это знание, равно как и за цвет ее волос, немало могущественных людей готовы были перерезать ей глотку. Или, напротив, встать на колени.

Дорога вилась вдоль утеса, и внизу, насколько хватало глаз, расстилалась долина. Отсюда, с высоты, королевство Андерион казалось игрушечным, вырезанным из темного дерева и раскрашенным скупыми, тяжелыми красками. Квадраты полей, огороженные кривыми каменными стенками, тянулись к востоку, где в туманной дымке угадывался Великий Лес – исконные владения лесных эльфов, Сильванов. Никто из людей, даже самый отчаянный охотник, не заходил туда дальше третьей мили, потому что эльфы, хоть и хранили нейтралитет в людских распрях, ревностно оберегали свои границы. Говорили, что их король, Тар-Аэль Светлоликий, последние сто лет не покидает своего чертога из живого дерева, и что лицо его превратилось в кору, а глаза стали подобны двум звездам, которые видят всё, но не могут пошевелиться. Это была красивая, пугающая легенда, которую Элинор считала правдой – слишком уж много древних сил питалось от земли, медленно превращая своих хранителей в ее часть.

Севернее, за изгибом реки Белль, дымили трубы Подгорных Чертогов – кузниц и плавилен гномов из клана Твердокаменных. Их цитадель, вырубленная в недрах горы Клык, была видна лишь по трем исполинским башням-шпилям, украшенным золотыми драконьими головами, с которых стекала дождевая вода, создавая вечную дымку водяной пыли. Гномы держались особняком, но без их оружия и доспехов не обходилась ни одна война за последние триста лет. Сейчас они, по слухам, заключили тайный сговор с одним из претендентов на трон – и этот претендент был не тот, чье имя сейчас произносили на всех перекрестках.

А в самом сердце долины, на высоком холме, подобно застывшему зверю, распластал свои каменные крылья Королевский Замок – Андер-Град. Его стены из серого гранита уходили ввысь на тридцать локтей, и казалось, что они выросли из самой скалы, не знающей милости ни к врагу, ни к другу. Башни, острые, как копья, упирались в багровое небо, а между ними, на главной площади замка, сейчас горели костры. Элинор прищурилась. Даже отсюда, с многомильной высоты, она могла различить смутное движение – люди собирались, что-то праздновали или, что бывало чаще, готовились к казни.

Она натянула поводья, и жеребец, фыркнув, остановился. В наступившей тишине стало слышно, как далеко внизу, у подножия утеса, горный ручей с грохотом перемалывает камни в песок. Старый король Олдрик, прозванный Железным Кулаком, умер три луны назад. И умер он, как шептались в тавернах, не своей смертью. Его старший сын, принц Эдвин, красивый, статный, умеющий говорить так, что даже камни начинали кивать в такт его словам, уже короновался в столичном соборе. Но вторая жена Олдрика, леди Ирена, которую при дворе за глаза называли Змеей за любовь к черным шелкам и умение плести интриги столь же искусно, сколь ее горничные плели кружева, отказывалась признать коронацию. Она заперлась в восточном крыле замка вместе со своим восьмилетним сыном, принцем Лотаром, и небольшой, но преданной армией наемников, которых привел из-за Мертвого моря загадочный капитан с лицом, скрытым стальной маской.

Борьба за трон раздирала Андерион на части. Бароны, которые еще недавно клялись в верности Эдвину, теперь тайно слали гонцов к леди Ирене, выжидая, чья чаша весов перетянет. Лорд-маршал Фаррелл, человек грубый, прямой, привыкший решать споры мечом, открыто поддержал принца, но его армия стояла лагерем в трех милях от замка, блокируя подвоз продовольствия, и горожане внизу, в торговых кварталах, уже начинали роптать, потому что хлеб взлетел в цене в пять раз. В это же время на восточных границах активизировались кочевые племена варваров, чуящих слабость королевства, и поговаривали, что кто-то из претендентов сам позвал их, пообещав им земли, которые сейчас принадлежат мятежным баронам.

В этой мешанине интриг, предательств, клятв, данных и нарушенных в одночасье, имя молодой алхимички стало всплывать все чаще. Говорили, что она – незаконнорожденная дочь последнего архимага, сожженного инквизицией за ересь двадцать лет назад. Говорили, что она нашла в его уцелевших бумагах способ превращать свинец в золото, но что важнее – способ превращать обычную сталь в оружие, которое может убить дракона. А драконы, эти древние, полусонные ящеры, обитавшие в пиках Серебряных гор, были той самой силой, которую пыталась приручить каждая из сторон. Один такой дракон, пепельный, с глазами цвета расплавленной меди по кличке Гхор, как утверждали, уже поклялся леди Ирене в верности за обещание вернуть ему старые драконьи гнездовья, отнятые когда-то первым королем.

Элинор медленно сжала пальцы на поводьях, наблюдая, как первые звезды – холодные, равнодушные – загораются над башнями Андер-Града. Она не была ни за Эдвина, ни за Ирену. Она была за себя. И за тот рецепт, который хранился в ее памяти, зашифрованный сложнее, чем любой королевский манускрипт. Ей нужен был доступ в королевскую библиотеку, в ее нижние, запретные уровни, где среди пыли и паутины хранились книги, пережившие падение трех империй. А доступ туда мог дать только король. Любой король. Или та, что будет править вместо него, пока он слишком мал.

Ветер переменился, и до нее донесся запах дыма, смешанный с запахом цветущего шиповника, который рос вдоль тракта. Сейчас, в сумерках, эти два запаха – тления и жизни – сплелись в один, столь же неразделимый, как судьбы всех, кто оказался втянут в эту бойню за кресло, обтянутое драконьей кожей. Элинор откинула капюшон. Ее длинные, почти белые волосы рассыпались по плечам, и в последних лучах заката они вспыхнули холодным огнем. Она была бледна, с тонкими, решительными чертами лица, и в уголке ее губ затаилась полуулыбка – та самая, что появляется у игрока, когда он делает последнюю, решающую ставку.

– Ну что, старина, – тихо сказала она жеребцу, поглаживая его жесткую гриву. – Пора нам представиться ко двору. Как думаешь, кто нас встретит первым – палач или казначей?

Жеребец всхрапнул и мотнул головой, словно был с ней полностью согласен. Элинор хлестнула поводья, и тяжелые копыта снова застучали по древним плитам, унося ее вниз, в долину, где в свете костров уже начинали оттачивать мечи, плести заговоры и считать золото, не подозревая, что самая опасная сила, которую они пытались призвать или уничтожить, сама идет к их порогу, сжимая в седельной сумме не меч, а стеклянный флакон с жидкостью, цвет которой напоминал застывшую утреннюю зарю.

Глава вторая

Ворота Андер-Града встретили ее запахом железа и страха. Это был не тот благородный звон мечей на турнирах, который так любят воспевать менестрели, а тяжелый, въедливый дух ржавчины, смешанный с потом, немытым телом и дешевым вином, которым солдаты заливали свой страх перед грядущей осадой. Створки ворот, окованные почерневшей бронзой, были распахнуты настежь, но проход сужала двойная цепь пеших копейщиков в нагрудниках, на которых еще не успели выцарапать новый герб – восходящего солнца над горным пиком – вместо старого, железного кулака, разбитого молотом. Копейщики были из людей лорда-маршала Фаррелла: угрюмые, с обветренными лицами, привыкшие больше к полевым лагерям, чем к караульной службе при дворе. Их капитан, человек с глубоким шрамом, пересекающим всю щеку и уходящим под воротник кольчуги, лениво окинул взглядом одинокую всадницу.

– Имя и цель, – голос его звучал равнодушно, как у человека, который за сегодняшний день пропустил через эти ворота уже сотню просителей, шпионов и торговцев смертью.

Элинор не стала спешиваться. Она чуть наклонилась в седле, и это движение, плавное и хищное, заставило капитана неуловимо изменить позу – рука его скользнула к эфесу меча, но не потому, что он почувствовал угрозу, а потому что в ней было что-то неуловимо чуждое, не вписывающееся в привычный порядок вещей. В сумраке ее волосы, разметавшиеся по плечам, казались сейчас не просто светлыми, а почти светящимися, и это напомнило ему старые сказки нянек о девушках из тумана, что выходят на дороги в канун большой крови.

– Элинор, дочь Альдрика, – сказала она спокойно. – Алхимик. Меня ждут.

Капитан хмыкнул, и шрам на его лице изогнулся неприятной улыбкой.

– Здесь многие ждут, госпожа. Кто-то – хлеба, кто-то – плахи. А кто вас ждет конкретно?

Она выдержала паузу, достаточно долгую, чтобы капитан успел ощутить неловкость, и затем тихо произнесла:

– Леди Ирена.

Имя повисло в воздухе, как брошенный камень, который вот-вот упадет и разобьет тишину. Копейщики переглянулись, движение их было едва заметным, но оно выдало напряжение. Капитан же, напротив, вдруг стал подчеркнуто спокоен, даже расслаблен. Он медленно отошел от ворот, жестом приказав своим людям расступиться.

– Проезжайте, госпожа. Только советую держаться левой стороны, – добавил он, когда она уже поравнялась с ним. – Правая ведет к плацу лорда-маршала. А левая – к восточному крылу. Там, где сейчас обитает… леди Ирена. Но предупреждаю: стены восточного крыла тонки, а слухи в этом замке летают быстрее стрел.

– Я умею работать со стеклом и тиглем, капитан, – ответила Элинор, не глядя на него. – Слухи – это тоже своего рода реактивы. Главное – знать нужную пропорцию.

Она тронула жеребца, и тот послушно зашагал по левой арке, под низкий каменный свод, где даже днем царил полумрак и капли воды, просачивающиеся сквозь тысячелетнюю кладку, падали на камни с размеренностью часового механизма. За ее спиной лязгнула цепь – ворота начали закрывать, но не до конца, а лишь наполовину, оставляя узкий проход для тех, кто еще мог пожаловать в этот осиный улей до наступления полной темноты.

Внутренний двор замка поражал своей суетой, которая казалась тем более неестественной, что была оболочкой для затаившегося ужаса. Справа, на главной площади перед тронным залом, горели костры, и вокруг них толпились люди – не столько горожане, сколько воины вперемешку с торговками, священниками и оборванными мальчишками, которые сновали меж ног, выкрикивая свежие новости, перемешанные с древними проклятиями. Там, у высокого крыльца, украшенного резными драконами, чьи каменные морды были обращены к небу в вечном безмолвном крике, стоял принц Эдвин. Элинор разглядела его издалека: высокий, в черном дублете с золотым шитьем, светлые волосы падают на плечи, рука лежит на эфесе меча, подаренного ему гномами в день совершеннолетия. Он говорил с группой баронов, и даже на расстоянии чувствовалась его харизма – тяжелая, вязкая, как расплавленный мед. Бароны кивали, один из них, тучный, с багровым лицом, даже рассмеялся чему-то, но смех его был похож на кашель умирающего.

Эдвин вдруг повернул голову, словно почувствовал чужой взгляд. Его глаза – серые, прозрачные, с той особой жестокостью, которая свойственна людям, привыкшим получать желаемое, – встретились с глазами Элинор на мгновение. Она не отвела взгляда, и он первым отвернулся, но сделал это так, будто она была для него не более чем пролетевшая мимо птица – недостойная внимания деталь большого полотна. Однако она заметила, как дернулся уголок его рта, когда он увидел, в какую сторону она направляется. Ее путь лежал к восточному крылу – к осажденной крепости внутри крепости, к Змее и ее восьмилетнему королю.

Восточное крыло было отрезано от остального замка не стеной, но пустотой. Широкий проход, ведущий к нему, был завален мешками с песком и деревянными баррикадами, за которыми угадывались фигуры наемников в пестрых, непохожих друг на друга доспехах. Здесь не было той показной дисциплины, что царила у людей лорда-маршала. Наемники сидели, кто на ящиках, кто прямо на камнях, чистили оружие, играли в кости, пили из глиняных кружек, но в их глазах, провожавших Элинор, не было лени. Было внимательное, расчетливое знание цены всему – и человеческой жизни, и обещанию, и золоту. И возглавлял эту пеструю команду человек, о котором говорили шепотом даже те, кто сам внушал страх.

Он стоял у входа, прислонившись спиной к колонне, и даже в сумерках его лицо скрывала стальная маска, гладкая, без единого проема для рта, с узкими прорезями для глаз, в которых поблескивал чужой, немигающий свет. Это был капитан, привезший наемников из-за Мертвого моря. Никто не знал его настоящего имени, и звали его просто – Маска. В его неподвижности было что-то от змеи, греющейся на камне перед броском, и когда он чуть повернул голову в сторону Элинор, она почувствовала на своей коже этот изучающий взгляд, холодный и тяжелый.

– Алхимичка, – сказал он. Голос его был глухим, металлическим, искаженным маской, но в нем слышалась насмешка. – А мы думали, вы будете выше ростом.

– Рост не имеет значения, когда работаешь с веществами, которые могут превратить человека в облако пара, – спокойно ответила Элинор, спешиваясь. – Вопрос лишь в дозировке.

Маска издал короткий, скрежещущий звук, который можно было принять за смех.

– Леди Ирена ждет вас. Но предупреждаю: она не любит разочарований. А у нас здесь, знаете ли, каждая унция серебра на счету. Даже те, что идут на покупку красивых стеклянных безделушек.

– Мои безделушки, – сказала Элинор, доставая из седельной сумки небольшой флакон, в котором плескалась прозрачная жидкость, – стоят дороже, чем вся ваша армия, капитан. И они способны на то, на что ваши мечи не способны. Например, сделать так, чтобы дракон выбрал одну сторону, а не другую.

Она произнесла это тихо, почти шепотом, но слова ее, упавшие в сырой воздух замкового двора, произвели эффект не хуже, чем если бы она громко крикнула. Наемники замерли, бросив кости. Даже люди Эдвина на главной площади, казалось, притихли на мгновение. Маска же медленно выпрямился, и в прорезях его маски вспыхнуло нечто, похожее на живой интерес.

– Проходите, – сказал он, отступая в сторону. – Леди Ирена в малой зале. Она будет рада видеть человека, который так много о себе говорит.

Элинор кивнула, передала поводья подошедшему конюху – мальчишке с бегающими глазами, который смотрел на нее так, будто она была привидением – и шагнула под своды восточного крыла. Здесь пахло иначе, чем во дворе. Здесь пахло ладаном, воском и тем сладковатым, тошнотворным запахом, который всегда сопутствует долгому ожиданию смерти – или власти. Стены были увешаны гобеленами, изображавшими охоту на единорогов, но на некоторых темных пятнах еще не выцвели следы крови – здесь, в первую ночь после смерти короля, когда сторонники Эдвина попытались взять крыло штурмом, было убито не меньше дюжины человек.

Малая зала, куда ввели Элинор, была освещена десятками свечей в высоких серебряных канделябрах. Они отражались в полированном черном дереве стола, за которым сидела женщина. Леди Ирена оказалась не такой, как рисовало воображение. Она не была ни красивой в привычном смысле слова, ни молодой. Ей было под сорок, лицо ее, бледное, с глубокими морщинами у рта, напоминало хорошо сделанную восковую маску, а глаза – темные, огромные, бездонные – смотрели на Элинор с той жадной, лихорадочной внимательностью, которая бывает у игроков, поставивших на кон всё. На ней было платье из черного бархата, настолько плотного, что он стоял колоколом, а в ушах висели серьги с двумя крупными рубинами, цветом напоминавшими капли свежей крови. На столе перед ней стоял нетронутый кубок с вином и лежала раскрытая книга – старая, в кожаном переплете, с застежками из потускневшего серебра.

– Дочь Альдрика, – произнесла Ирена, и голос ее оказался низким, грудным, неожиданно мелодичным. – Я слышала о вас многое. Мой покойный супруг, король Олдрик, говорил, что ваш отец был величайшим умом своего времени. И что его погубила не столько ересь, сколько близость к истине.

Она сделала паузу, давая словам осесть в тишине, и добавила:

– А еще я слышала, что вы, как и он, умеете делать то, что не под силу придворным магам. Вы умеете создавать, а не просто направлять. И вы умеете убивать, не прикасаясь к клинку.

Элинор не сделала ни шагу вперед, оставшись стоять у порога, в тени, отбрасываемой канделябром. Она смотрела на королеву-мать спокойно, но внутри у нее все сжалось, потому что она поняла: эта женщина не просто игрок, она – игрок, который готов сжечь всю доску, если поймет, что проигрывает.

– Я умею делать много вещей, ваше величество, – сказала Элинор, и в голосе ее прозвучала та же спокойная уверенность, с какой она въезжала в ворота. – Но прежде чем я покажу вам что-либо, я хочу увидеть принца Лотара. И я хочу понять, на что именно я соглашаюсь. Потому что формулы, которые я знаю, не терпят суеты. И ложь в них превращается в яд быстрее, чем любой известный мне растительный алкалоид.

Ирена медленно улыбнулась, и улыбка ее была подобна трещине в восковой маске.

– Умная женщина, – сказала она. – Это хорошо. Глупых я уже пережила. Их было семеро. – Она подняла руку, унизанную кольцами, и хлопнула в ладоши. – Позовите принца.

Из боковой двери, скрипнувшей так, будто ее не открывали годами, вышел мальчик. Принцу Лотару было восемь лет, но выглядел он младше – худой, с острыми плечами, в слишком большой для него бархатной куртке, расшитой золотыми драконами. Волосы у него были темные, как у матери, а глаза – большие, серые, как у отца, и в них застыло то выражение, которое бывает у детей, слишком рано узнавших, что взрослые врут. Он остановился рядом с креслом Ирены, и она положила руку ему на плечо – жест, который мог показаться материнским, если бы пальцы ее не впивались в ткань куртки с такой силой, что побелели суставы.

– Это алхимичка, Лотар, – сказала Ирена, не глядя на сына. – Она сделает так, чтобы дракон Гхор прилетел и сжег всех наших врагов. А потом ты станешь королем. Настоящим королем. Хочешь быть королем?

Мальчик молчал, глядя на Элинор. В его взгляде было что-то, отчего у нее защипало в глазах – не жалость, а какое-то древнее, материнское, что она в себе давно убила, но что сейчас, вопреки ее воле, шевельнулось где-то в самой глубине.

– Я не обещаю драконов, – сказала Элинор, обращаясь не к Ирене, а к мальчику. – Я обещаю только то, что могу сделать сама. А могу я сделать так, чтобы у того, кто захочет причинить тебе зло, руки покрылись язвами, а язык распух и не мог произнести ни слова лжи. Это меньше, чем дракон, но это точнее.

Ирена резко вскинула голову, и в ее глазах на мгновение мелькнул страх – быстрый, как змеиный укус, но Элинор успела его заметить. Она поняла, что ошиблась. Эта женщина боялась не Эдвина, не лорда-маршала, не гномов и не драконов. Она боялась правды. И Элинор только что произнесла это слово, само его существование, в этом зале, пропахшем ладаном и ложью.

– Я вижу, вы любите сильные выражения, – сказала Ирена, и голос ее стал жестче, а улыбка окончательно сползла с лица. – Но здесь, при дворе, слова иногда имеют большее значение, чем в ваших ретортах. Так что будьте осторожны с тем, что обещаете, особенно в присутствии наследника.

Она сделала знак, и мальчика увели так же тихо, как и привели. Дверь за ним закрылась, и в зале снова остались только две женщины – одна в свете свечей, другая в тени у порога.

– Я дам вам комнату в западной башне, – сказала Ирена, беря кубок с вином, но не поднося его к губам. – Там есть все, что нужно для работы. Печь, вода, даже несколько старых книг из королевской библиотеки, которые я велела принести. Вам будет нужен доступ и к остальным книгам, я знаю. И вы его получите, когда я увижу результат. – Она поставила кубок на стол, и вино в нем колыхнулось, не затихая долгое время. – У меня есть враги. Их много. Я хочу, чтобы вы сделали что-то, что избавит меня от самого опасного из них. Не называя имен. Просто – сделайте.

– Я не убиваю безликих, – сказала Элинор. – Я не наемница, ваше величество. Я алхимик. Я работаю с субстанциями, и каждая из них требует имени, времени и места.

Ирена посмотрела на нее долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то от того, как смотрят на тигель, в котором вот-вот произойдет нужная реакция – с надеждой, страхом и плохо скрываемым желанием отдернуть руку, если что-то пойдет не так.

– Имя, – повторила она медленно. – Хорошо. Пусть будет имя. Лорд-маршал Фаррелл. Он стоит между мной и троном. Между моим сыном и его короной. Он спит на железной койке, ест ту же пищу, что его солдаты, и каждое утро обходит плац, проверяя дозоры. У него нет слабостей, кроме одного: он верит в справедливость. И он считает, что мой сын – узурпатор, потому что родился вторым. Сделайте так, чтобы он перестал верить. Или перестал дышать. Мне все равно.

Элинор стояла неподвижно, чувствуя, как под плащом, на груди, у самого сердца, пульсирует тепло маленького флакона, который она приготовила еще в пути – за три дня до того, как въехала в эти ворота. В нем была не отрава и не снадобье. В нем был кусочек того, что она добыла из драконьей крови, смешанной с серебряной пылью и вытяжкой из корня мандрагоры, взятой в ночь полнолуния. Это был ключ. Но не к смерти. К правде.

– Я сделаю это, – сказала она, и голос ее прозвучал ровно, без дрожи. – Но на моих условиях. Полный доступ в библиотеку. И одно обещание. Когда принц Лотар взойдет на трон, вы не тронете никого из тех, кто сейчас служит принцу Эдвину. Я хочу, чтобы вы дали мне слово. Слово королевы.

Ирена рассмеялась – коротко, горько, как смеются женщины, которые давно забыли, что такое смех без расчета.

– Слово королевы, – повторила она. – Вы наивны, дочь Альдрика. Слова, даже королевские, в этом мире значат не больше, чем обещания наемницы. Но я дам вам его. Потому что мне нужен результат. Идите. Завтра на рассвете я жду вас здесь же. С рецептом. Или с объяснением, почему вы не стоите того золота, которое я уже потратила на ваше появление.

Элинор поклонилась – коротко, сухо, без той льстивой глубины, которую требовал этикет – и вышла. В коридоре, освещенном редкими факелами, ее ждал слуга с ключом. Он молча повел ее вверх по винтовой лестнице, в западную башню, туда, где даже днем царил полумрак и стены были влажными от древней, неистребимой сырости.

Комната оказалась больше, чем она ожидала. Круглая, с высоким стрельчатым окном, выходящим на север – туда, где в черноте ночи угадывались силуэты Серебряных гор. В углу стояла массивная печь с чугунной дверцей, рядом – длинный стол, заваленный пустыми склянками, ступками и тиглями. На полках, вделанных в стену, пылились книги – старые, в тяжелых переплетах, с выцветшими корешками. И среди них, на самой верхней полке, Элинор заметила одну – тонкую, без опознавательных знаков, перевязанную почерневшим ремешком. Ее сердце забилось быстрее.