Там, где гаснут свечи

Элит Валиф

Там, где гаснут свечи

Глава 1

Вот – Владимир, чего же вы грустите? Возьмите бокальчик и пойдёмте с нами на берег, – громко произнёс генерал Александр и протянул ему руку, в которой был крепко зажат бокал с вином первого сорта.

– Вы уж простите меня за такой уставший и беспокойный вид, но нет мне дела до вина и развлечений, – Владимир покопошился в нагрудном кармашке и достал оттуда алый конверт. – Вот, откройте и прочтите послание.

Александр выхватил конверт из рук Владимира, отдал свой бокал проходившему мимо рабу и развернул письмо:«Дорогой князь Владимир Иванович Спасовий, доношу до вас печальную весть о кончине вашей супруги – Марии. Врачи пытались спасти её, но, увы, их усилия не привели к результату. Её сердце остановилось. Ваш старший сын уехал в церковь, младший только что вышел из своей комнаты – весь красный и опухший от слёз. Приезжайте как можно скорее».

Александр закряхтел, смял конверт и сел рядом с Владимиром:

– Друг мой, тогда почему же вы до сих пор не отправились в путь и не решились оповестить об этом нас?

– Послушайте, праздник есть праздник, портить его вам я не хочу. Возвращайтесь к своим обязанностям и насладитесь вечером, а я поеду домой. Лошади уже почти готовы, – Владимир опустил взгляд, надел свой боливар и направился к выходу.

– Стойте, – окликнул его Александр, схватив за руку. – Мы поедем с вами и проведём похороны достойно. Нечего тут веселиться, когда такое горе.

– Но вы слышите себя? Ваша матушка не поблагодарит вас, если вы прервёте столь весёлую ночь.

– Тогда давайте так: я поеду с вами, и вопрос решён. Я не буду останавливать эту встречу, но и позволить вам уехать одному после такой новости я не собираюсь.

Александр Львович быстро схватил чемодан, оповестил брата Ивана Львовича о срочных делах и необходимости немедленно уехать к Владимиру, а затем забрался в карету.Яркий свет из огромной гостиной в особняке Александра провожал героев и вскоре скрылся за густыми деревьями леса.

– Давно ли вы получили эту весть? И почему её сердце остановилось? Как я знаю, у неё проблем со здоровьем не было. Что могло случиться?

– Вы не представляете, как мне самому хочется во всём разобраться. Я весь дрожу и мучаюсь вопросами. С большим трудом сдерживаю слёзы.

Ещё два часа они ехали в кромешной тишине – слышен был только топот копыт да скрип колёс. Владимир выскочил из кареты и побежал к своему заместителю Валерию Ивановичу:

– ГДЕ ОНА? ГДЕ ОНА? БЫСТРО ГОВОРИ, ГДЕ ОНА? – Владимир, не сдерживаясь ни секунды, накинулся на Валерия, схватил его за шиворот и заорал.

– Да здесь она, лежит мёртвая в вашей комнате. Врачи не успели помочь. Ваш старший сын поехал в церковь за батюшкой, он говорил, что сам купит гроб. Должно быть, он появится с минуты на минуту.

Не дослушав, Владимир ушёл к телу жены. За ним следом двинулся Александр.Владимир застыл в дверном проёме, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. В комнате было тихо – до того тихо, что он слышал, как в груди колотится сердце, разгоняя по венам тягучую ледяную кровь. Владимир медленно опустился на колени у кровати. Рука дрожала, когда он протянул её к лицу женщины. Он коснулся щеки – кожа была прохладной. Провёл большим пальцем по скуле, и в горле что-то сжалось, превратившись в тугой колючий ком. Тишина. Она смотрела куда-то сквозь него – в потолок, в какую-то неведомую точку, видимую только ей. Её глаза, всегда такие тёплые, карие, сейчас казались пустыми. Он поймал себя на мысли, что ищет в них хоть какой-то отблеск жизни. Но там была лишь бесконечная, спокойная пустота.Он не помнил, что именно она обещала. Может, быть рядом всегда. Может, не уходить. Может, просто быть. Но она лежала здесь, и её обещание рассыпалось в прах вместе с последним выдохом.

– Я… я знал её с самой юности. Я не верю, что её жизнь так закончилась. Скажи мне, что это сон, – Владимир начал кричать, рыдать, слёзы полились рекой, силы покидали его. Внезапный приступ боли сковал грудь – сердце забилось чаще, руки перестали слушаться. – Я… я… А-а-а-а! – он не выдержал, боль пронзила всё тело разом. Он подскочил, сжал кулак, будто собираясь ударить противника на ринге, вены вздулись, и он со всей силы ударил по шкафу, сломав дверцу. Не останавливаясь, он начал колотить, выкидывать одежду, крушить шкаф, кричать как безумный – его вопли и мольбы разносились по всей улице.Александр подбежал ближе, пытаясь успокоить, схватил Владимира за обе руки, но тот вырывался и кричал, чтобы его отпустили. Александр не мог больше слышать этих криков – ему становилось всё хуже и хуже.

Через минуту к дому подскакали старший сын Юрий с батюшкой и гробом. Юрий услышал дикие вопли, ворвался в комнату и увидел, как отец в приступе гнева и печали пытается разломать всё, что попадается под руку. Юрий тут же набросился на него, схватил с другой стороны и вместе с Александром оттащил в соседнюю комнату.

– ПОЧЕМУ ВЫ НЕ ПОМОГЛИ АЛЕКСАНДРУ ЛЬВОВИЧУ? ВАША РАБОТА – ПОМОГАТЬ, А НЕ СТОЯТЬ И ГЛУПО СМОТРЕТЬ! – закричал Юрий на заместителя.

– Сэр, мы боялись, что…

– ЧЕГО ВЫ БОЯЛИСЬ, ИДИОТЫ? ПОШЛИ ВОН С ГЛАЗ МОИХ! – перебил его Юрий и уложил отца на пол. – Принесите ему воды, бездари.Валерий дрожащими руками поднёс стакан. Юрий взял воду и напоил отца. Владимир выпил всё до дна и сразу потерял сознание.

– Батюшка, идите пока в мою комнату, – Юрий указал на дверь с табличкой «Собственная зона Юры, не входить без стука» и кинул батюшке ключи.

– Я позову вас чуть позже. Небольшие неприятности, простите нас. Батюшка молча кивнул и направился к комнате Юрия.

Дверь оказалась открытой, батюшка вошёл в комнату с осторожностью и поразился беспорядку: книги валялись на полу, пыльный стол, запотевшее грязное окно, огрызки яблок и ягод, ужасный запах – смесь выделений енота и ещё каких-то животных. Батюшка уже хотел покинуть комнату и отчитать Юрия за такое состояние, как вдруг из-за стола выскочил младший сын Артемий. Он стукнулся лицом об локоть батюшки и упал на пол.

– Какого дьявола вы тут делаете, батюшка?

– Ваш брат отправил меня сюда посидеть и подождать, пока можно будет провести похороны. Отец ваш в ярости, его успокаивают брат и Александр Львович. Меня интересует тот же вопрос: что вы тут делаете?

– Тут до меня никто не добрался бы. Я решил спрятаться, чтобы не показывать свои эмоции другим. Мне больно слышать всё это, я весь мокрый, батюшка. Мне больно, я не могу видеть маму в таком состоянии.

– Послушай, Бог решил забрать её к себе на небеса. Всех нас это ждёт – такова наша участь, мы ничего не можем поделать. Я сочувствую, но раз Бог решил, значит, ей суждено было умереть сегодня.

– Если Бог и существует, то он гниль, раз позволил моей маме умереть, – тихо пробормотал Артемий и лёг на кровать брата. – Можете сесть на его стул – он чистый.

– Спасибо, конечно, но вас не смущает состояние отца и матери? – удивлённо спросил батюшка. Он достал из чемодана Евангелие, требник с текстами, поцеловал свой большой увесистый крест и стал готовиться к похоронам.

– Плакать перед вами я не могу – только на самих похоронах. А отец… Ну, знаете ли, он периодически впадает в такое состояние, так что я не буду его трогать. Я уже познал, каково это.

– Что это?

– Это… это почувствовать прикосновение его тяжёлой, сильной и чёрствой руки на своём лице. Ощущение, будто конь сбросил меня на землю, а я приземлился прямо лицом – потом всадины остаются.

– Прости отца. Бог осудит его, если то было несправедливо. А пока я пойду дам ему святой воды и освящу тело твоей матушки.

– Как хотите, мне уже без разницы, – Артемий закончил разговор, закрыл глаза, повернулся на другой бок и просто старался не обращать внимания на происходящее, чтобы поскорее уснуть.Выйдя в коридор, батюшка сильно удивился – все разбежались, лишь Владимир и Александр сидели на полу и тихо о чём-то говорили, так что вокруг стало на удивление спокойно.Батюшка только приблизился к Владимиру, как тот сразу заметил его, встал и заговорил первым:

– Вы уж простите меня, батюшка. Не знаю, что на меня нашло. Но сейчас мы можем похоронить мою жену, и мы вас освободим.

– Я вас отлично понимаю. Смерть родного человека – что уж поделать. Пройдёмте в вашу комнату, я сделаю всё, что нужно, и уйду.

– Конечно, – Владимир открыл дверь батюшке и сам последовал за ним вместе с Александром.В комнате уже пахло неприятной, жгучей гнилью, но всем было не до этого. Юрий, валявшийся на полу у холодной руки матери, встал, вытер слёзы об рукав и отошёл в сторону.Батюшка подошёл к телу, освятил его, провёл отпевание. Труп уложили в гроб и закопали в могиле.

– Спасибо вам большое, батюшка.

– Это моя работа. Все мы там окажемся, так что не стоит благодарить. Удачи вам, – батюшка развернулся и ускакал на службу.

– Слушай, тебе уже пора, наверное, – сказал Владимир, положив руки на плечи Александру. – Прости, что заставил такое лицезреть. Поезжай к себе. У тебя явно много дело.

– Ничего страшного. Соболезную. Потерять жену – такое горе. К сожалению, не могу побыть с тобой дольше – матушка моя, наверное, переживает, пора показаться.

– Ты только не говори ей о смерти Марии. Не хочу, чтобы она знала – не дай бог, у неё тоже случится сердечный приступ.

– Да, пожалуй, я никому пока не скажу. Ты набирайся сил. Я приеду через два дня, только не уходи в себя и не закрывайся снова.

– Постараюсь…Александр забрал свои вещи из поместья Владимира, сел в карету и помчался в свои владения.

Дома стояла всё та же гробовая тишина – никто не решался заговорить первым. Лишь дыхание и скрип деревянного пола заполняли пустоту. Владимир без стука ворвался в комнату Юрия. Юра мгновенно выскочил из кресла, будто полковник при виде генерала, готовый отдать честь.

– Так, я уеду на несколько часов по своим делам. Ты остаёшься за главного. – Юрий кивнул и сел обратно.

– И да, уберись наконец в своей комнате. Что за беспорядок? Если не хочешь, чтобы подчинённые убирали, сделай всё сам – рассортируй и вымой до блеска.

– Хорошо, отец, сделаю, как вы сказали.Владимир собрал вещи, захватил Валерия, и они вдвоём помчались в сторону больницы…

Глава 2

С самого утра дом Спасовых гудел, как растревоженный улей, - будто и не было того вчерашнего дня, будто никто никого не бил и не загонял до хрипа. Всё по-старому: подданные уже копошились на ферме, сжимая грабли до мозолей, и пытались дожить до вечера в этой проклятой жарище. Воздух стоял такой плотный и горячий, что его можно было резать ножом, - он обжигал горло, сушил глаза до рези, и те начинали слезиться, будто в них насыпали песка. Кожа на плечах и руках покраснела и саднила, словно по ней прошлись плетью, а пыль, поднимавшаяся от земли, липла к потному лицу и въедалась в поры.

Главный среди всех подчинённых - Василий - орудовал так, будто за него пахали десять мужиков. Он давно забил на духоту и на перепады настроения Валерия, просто вгрызался в работу, потому что знал: чуть дашь слабину - и вечером будет такое, что и врагу не пожелаешь. Он не раз пытался сбежать с этой фермы, конечно, ему не хватали сил и его сильно выдавал внешний вид, поэтому Василия постоянно возвращали на ферму. К удивлению самого Василия, его до сих за это не убили, - видно, берегли, потому что без его рук всё хозяйство рассыпалось в труху. Товарищи втихаря звали его «Большие руки»: ладони у него были как лопаты, широченные, с узловатыми пальцами, а сам он возвышался над остальными, как дубовый шкаф, что переехал из барского дома в поле. Василий по натуре был тихий, себе на уме, хоть и выглядел на все сорок - кряжистый, заросший щетиной мужик. А по паспорту ему всего двадцать семь стукнуло, и голова у него варила лучше, чем у иного учёного. Он умел подлаживаться под Валерия, но даже его хитрости не всегда спасали от побоев. Василий был здесь на правах старшего среди всех рабов: глядел, чтобы все шевелились, а потом уже Валерий приходил и перепроверял каждого и порол по мелочам. Под сорок лет он вымотал всех и с каждым месяцем всё больше съезжал с катушек. Четырнадцать лет такого "веселья" превратили его в озлобленного психа: глаза налитые, руки трясутся, и в любой момент мог вцепиться с кулаками. Бывало, доставал он Василия до такой степени, что тот вынужден был шепнуть своему сыну - парнишке, которого все звали Алексом (настоящее имя он скрывал, потому что оно резало слух и напоминало о том, чего не хотелось вспоминать) - и тот уже бежал звать дружков по несчастью, чтобы вместе оттащить Василия в «спальню». Спальней это называлось только по привычке - голая комната, где они валились вповалку на пол, устланный старым ковром с вытертым ворсом и тощими подушками, набитыми соломой.

Этим днём, закончив бóльшую часть полевых работ, Василий вытер рукавом лицо и решил урвать полчаса передышки под дубом, что рос у края огорода. Валерий как раз умотал в больницу, и можно было не озираться по сторонам. Он опустился на землю - та пекла, как сковорода, только что снятая с огня, - и с облегчением привалился спиной к шершавому стволу. Кора дуба была в глубоких трещинах, нагрелась за день до того, что через тонкую холщовую рубаху жгло лопатки, но Василий не шевелился - ныли плечи, гудели ноги, и каждое движение отдавалось тупой болью в пояснице. На нём была старая серая рубаха без пуговиц, застиранная до дыр, и такие же мешковатые штаны, подвязанные верёвкой, - вся одежда пропахла потом, землёй и конским навозом. На ногах - опорки из грубой кожи, от которых остались одни воспоминания, и пальцы то и дело касались горячей пыли. Погода была неприятной для полевых работ, вокруг сколько хватало глаз, тянулись бескрайние поля, уже выжженные солнцем до желтизны, - только изредка торчали одинокие кусты полыни, и ветер, налетавший порывами, гнал по земле сухие колючие перекати-поле. Вдалеке чернели крыши деревни, но туда ходу не было - вся округа была под неусыпным оком хозяйских приказчиков. Небо нависало низко и белесое, без единого облака, и от него исходил такой слепящий свет, что щуриться было больно. Василий закрыл глаза, и в ушах стоял только звон да далёкий стук граблей. Дуб чуть качнулся от его тяжести - сухо скрипнула верхушка:

- Осторожнее! Ещё шаг - и вы меня сшибёте! Я, может, тут воздухом наслаждаюсь, а вы мне чуть рёбра не сломали! - раздался звонкий голос с ветки, и оттуда свесилась чья-то нога в дорогом сапоге.Василий вздрогнул, задрал голову и прищурился, разглядывая незваного гостя:

- Ты чего там делаешь? Слезай, пока я лестницу не притащил ! Или ты новый проверяющий? Не похож.

Парень легко спрыгнул на траву, но подходить не стал - становился в шаге, словно боялся спугнуть.

- Я? Проверяющий? Нет, я просто... ну, скучно дома. А у вас тут трава, озеро, тишина. Не то что в наших покоях - одни генералы с портретов таращатся, да всякие правители меня осматривают

Василий скрестил руки на груди, всем видом показывая, что сладким речам не верит:

- Значит, сын князя нашего. Из тех, что на каретах разъезжают. А чего тебе здесь надо? Имей в виду: если кто из твоих увидит, что ты с работником говоришь- мне голову снимут, а тебе - пальчик погрозят. Игра не стоит гроба.

Тот усмехнулся, но как-то грустно, и уселся прямо на землю, не боясь испачкать камзол.

- Да брось, никого нет. Отец с Валерием укатили, Пётр в отпуске, остальные сидят по своим углам. Я же не враг вам... Просто я здесь дышу по-настоящему. Дома - мрамор и позолота, а здесь - живое. Слышите, как листья шумят?

Василий переступил с ноги на ногу, голос его стал чуть тише, но недоверие не пропало:

- Слышу. Да только я привык, что от вашего брата добра не жди. В прошлом месяце твой старший, приказал выпороть двоих за то, что они яблоко с дерева сорвали. Так что ты мне свои восторги при себе держи.

Парень вздохнул, опустил взгляд в траву и долго молчал, прежде чем ответить:

- Юрий... да, он другой. Я не он. Слушайте, вы правы: я никогда не знал, что такое вставать до зари и гнуть спину. Но я вижу, как вы работаете. И мне стыдно. Честно.

Василий хмыкнул, но в глазах мелькнула усталая боль:

- Стыдно - это когда у тебя руки в мозолях, а тебе говорят, что ты ленив. А твой стыд - он как утренний туман: появился и исчез. Иди уже, не порти мне вид и не подставляй меня.

Но тот не двинулся с места. Он смотрел на озеро, и в голосе его вдруг прорезалась такая искренность, что Василий невольно замер.

- А ваш сын Андрей... Он тоже сюда приходит, да? Я видел его раз - он на берегу сидел, просто смотрел на воду.

Василий резко обернулся, голос сорвался на хрип:

- Откуда ты знаешь про Андрея?! Ты следил за ним? Если тронешь его... - Василий не осмелился сказать ничего такого, знал, что за любое слово может отгрести по своей голове.

Парень вскинул ладони вверх, спокойно, даже мягко:

- Я не следил. Я просто заметил. Мы оба любим одно и то же - это озеро, этот свет. Вы знаете, каково это - когда внутри пустота, а вокруг лишь стены.

Василий замер, сглотнул, потом произнёс:

- Ты мне голову морочишь? Такие речи от княжеского сына - это сущий бред и подстава. Ты что, хочешь, чтобы и тебя, и меня сожрал твой отец? Помни, что твой брат сделал с теми, кто просто слово поперёк сказал. Уходи. Прошу. Не губи меня и себя.

-Я правда не.. Ладно, прощайте.

Зайдя в дом, Артемий скинул с плеч промокший сюртук, но в голове его не нашлось ни одной дельной мысли, кроме одной: немедля пойти к брату и выведать у него всю правду о Василии. Нутром он чуял, что в том недавнем разговоре Василий не договорил самого главного, словно боялся вымолвить лишнее, даже когда жаловался на сына самого князя. Артемия поразила та небывалая открытость опального человека, однако он прекрасно понимал: такая исповедь могла стоить Василию головы. А потому Артемий ясно, до дрожи в пальцах, ощущал, что всё здесь куда сложнее, нежели кажется на первый взгляд, и пахнет это не добром, а бедой.

Подойдя к двери комнаты Юрия, Артемий перевел дух, медленно, словно вор, опустил ручку вниз и, стараясь не издать ни единого звука, скользнул внутрь. В комнате пахло воском и старыми бумагами, брат сидел за столом, склонившись над письменами, и даже не поднял глаз.

– Я вообще тебя вижу, проваливай, – рявкнул Юрий, не оборачиваясь, и в голосе его было столько холода, что у Артемия похолодели кончики пальцев. – Зачем ты пришёл сюда? Отвечай да поживее, пока я не вышвырнул тебя вон.

Артемий чувствовал, как предательски трясутся руки, но шагнул вперёд и выдавил из себя с застенчивостью нашкодившего мальчишки:

– Брат, у меня к тебе просьба. Одна-единственная. Я не стану донимать тебя.

– Тогда говори, не томи! – Юрий наконец оторвал взгляд от бумаг, и в его тёмных глазах мелькнуло раздражение. – Мне ещё работать, если ты не заметил, и уезжать надобно. Так что выкладывай и ступай.

– Что ты сделал с Василием? – выдохнул Артемий, и слова эти упали в тишине, как камни в стоячую воду. – Что с ним случилось, Юра? Я видел его раны, я...

Он не договорил. Юрий сорвался с места с такой стремительностью, что последняя свеча на столе качнулась и погасла. Теперь комнату наполнял лишь свет от святящихся от ярости глаз Юры и небольшие солнечные лучи, проходящие сквозь затемнённые стёкла комнаты его.

Юра в один миг налетел на брата, схватил его за горло железной хваткой и придавил к стене, так что доски жалобно скрипнули.

– Ты... – Юрий сделал паузу, и в этой тишине было слышно лишь его скрежетание зубами да бешеное биение сердца Артемия. Он собирался с мыслями, и лицо его исказилось такой злобой, что младший брат невольно зажмурился. – Сволочь! Ты говорил с ним? Да? Отвечай, паскуда!

– Отпусти... – прохрипел Артемий, но слова застревали в горле, перебитые кашлем и удушьем. – Юра, я...Он не мог вымолвить ни слова, только кряхтел и из последних сил пытался устоять на ослабевших ногах. И в этот миг, в самой глубине глаз брата, Артемий увидел нечто леденящее, ярость отца. Ту самую, слепую, мрачную, бешеную, от которой в детстве он прятался под кроватью. Казалось, сам их отец вселился в Юрия и водил его рукой. Черты лица Юры вдруг стали пугающе отцовскими: те же ярко-карие, почти чёрные очи, тот же крупный нос с горбинкой, и эта мерзкая, хищная улыбка, и брови, навечно сведённые в вечном недовольстве. Даже голос его будто огрубел, стал ниже, повелительнее, жуть охватила Артемия до самых костей. Ему и родного отца хватало с избытком, но теперь и брат превращался в точную его копию.

– Какого дьявола ты приблизился к нему, мелкий говнюк? – Юрий ослабил хватку и с силой опустил его на пол, так что Артемий чуть не осел на колени. – Ты знаешь же, тебе запрещено подходить к ним! Я сотню раз твердил тебе! – Он наклонился, заглянул в глаза и, не сдержавшись, отвесил звонкую пощёчину, от которой в ушах зазвенело. – Я обо всём расскажу отцу. В последнее время твои выходки меня попросту убивают, Артемий. Ты совсем страх потерял.

– Стой! – Артемий рухнул на колени, и слёзы, которые он так долго сдерживал, хлынули ручьями. Он ухватился за полу братнего сюртука, не стыдясь собственного унижения. – Молю тебя, не надо отцу! Он же меня убьёт, ты знаешь! Он убьёт!

– Значит, надо было думать, – жёстко отрезал Юрий, но не оттолкнул его.

– Я просто увидел на нём раны, – заговорил Артемий быстро-быстро, захлёбываясь словами, и голос его дрожал. – Когда шёл к озеру, я заметил его окровавленного и подумал, что это ты оставил его там, ведь никого рядом за весь день не было. Только ты мог, Юра! Я испугался за тебя, за нас! – Он перевёл дыхание и с мольбой заглянул в лицо старшего брата. – Не говори отцу. Прошу тебя, всем сердцем молю. Я больше никогда...Юрий на мгновение задумался, потом усмехнулся криво и зло, но в глазах его блеснула искра, то ли сожаления, то ли расчёта.

– Я промолчу, – произнёс он медленно, с нажимом, – но лишь при одном условии. Чтобы ты перестал меня раздражать своими пустыми разговорами. Меня уже тошнит от любого твоего слова, слышишь? Просто не обращайся ко мне, пока я сам тебя не окликну. Ни взгляда, ни шёпота, ни вздоха. Тогда я сохраню тайну. Но если услышу хоть полслова в свой адрес, – он наклонился к самому уху Артемия и прошипел, – тебе не жить. Клянусь своей душой.

– Хорошо, хорошо! – закивал Артемий, вскакивая и отступая к двери. – Я буду нем, как рыба, я стану тенью, только не говори отцу, прошу тебя.

– Вот и славно. – Юрий отвернулся к столу и махнул рукой, словно отгонял муху. – Теперь вываливайся из моей комнаты. И чтобы духу твоего здесь не было до вечера.

Артемий не заставил себя упрашивать. Он вылетел из комнаты стрелой, не помня себя, и, уже выскочив на крыльцо, побежал прочь, к спасительному озеру.Он бежал, спотыкаясь о корни и камни, весь залитый слезами, которые уже не смел удерживать. Дважды он падал, в кровь разбивая колени и пачкая праздничную рубаху в грязи, но не останавливался, пока наконец не добежал до берега. Там, обессилев, он рухнул прямо на сырую землю, припал щекой к траве и дал волю рыданиям, громким, надрывным, от которых сотрясалось всё тело.Мысли в голове его метались, как вспугнутые птицы, сердце сжимала ледяная тревога, пульс стучал в висках, и с каждым ударом в нём просыпалась всё более мрачная решимость. Мокрый, раздавленный собственной болью, он поджал колени к груди и закрыл глаза, пытаясь не уснуть, чтобы не увидеть во сне лицо отца. Но в сознании вновь и вновь всплывал образ брата, его побелевшие от злобы костяшки пальцев, его жуткий, чужой голос. Артемий мысленно проклял его раз, другой, двести, не счесть. Он не мог его забыть, не мог простить того, как легко тот поднял на него руку, как смотрел на него с той же холодной жестокостью, что и князь-отец.Боль жгла ему мозги, он не думал ни о сне, ни о еде, лишь об одном: подойти к брату ночью, пока тот спит, и сомкнуть пальцы на его горле. Сдавить так же, как тот сдавил его, и смотреть, как гаснет ненавистный взгляд. Мысль эта была страшной, кощунственной, но она грела его израненную душу, и он не отгонял её, а напротив, лелеял, пока лунный свет дрожал на тёмной глади озера, а где-то вдали ухал филин, предвещая беду.

Его глаза закрылись, и сознание словно отделилось от тела. Артемий медленно погрузился в сон..