Тебя никто не пощадит

Роэлз молчал. По его щеке покатилась слеза, которую он отчаянно пытался смахнуть, пока мать смотрела в другую сторону. У него дрожал подбородок.

— Мать права, — буркнул Глэй, ковыряя мясо. — Возьми нож нормально, Роэлз. Хватит реветь.

Я смотрела на брата и чувствовала, как внутри натягивается что-то и без того звенящее на пределе. Ему всего восемь. У него руки ещё растут, пальцы ещё складываются по-детски, ему бы в солдатиков играть, а его тычут носом в этикет, как котёнка в лужу, и требуют, чтобы он вёл себя, как тридцатилетний дипломат.

— У него маленькая ладонь, мама, — сказала я. — Этот нож весит больше, чем его кулак. Закажите для него приборы попроще, и через месяц он будет держать их безупречно.

Виллария медленно повернула голову в мою сторону. Её светлые глаза сузились.

— Элея, я воспитываю своего сына так, как считаю нужным.

— Элея, — рявкнул Глэй, бросив вилку на стол, — ты лезешь туда, куда тебя совершенно точно не звали. Виллария его мать. Если она говорит, что мальчик должен учиться, значит, он должен учиться. Закрой рот и ешь.

Натянутое внутри звенело. Я посмотрела на Роэлза, на его мокрое, красное лицо, на скрюченные пальцы, судорожно сжимавшие край скатерти, и что-то внутри меня тихо, отчётливо щёлкнуло.

— Отец, — произнесла я ровно, глядя Глэю прямо в глаза, — Роэлз, ваш единственный сын и наследник, за последний месяц похудел. Он плохо спит, я слышу, как он ворочается через стену. Он ест через силу, потому что каждый приём пищи в этом доме превращается в экзамен, который он пока ещё не готов сдать. Вы хотите, чтобы он научился держать нож? Прекрасно. Дайте ему нож, который помещается в его руку. Вы хотите, чтобы он представлял род Дэбрандэ на приёмах? Замечательно. До этих приёмов ещё четыре года. Четыре года, за которые из ребёнка, которого хвалят и поддерживают, можно вырастить блестящего наследника. А из ребёнка, которого унижают за ужином, вырастает только взрослый, который ненавидит собственную семью.

На столовую опустилась тишина. Мардин замерла с ложкой на полпути ко рту. Виллария побелела. Глэй смотрел на меня, и я видела, как по его лицу проходит странная, незнакомая мне волна. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Его багровые пятна на шее, обычные предвестники рыка, проступили и тут же сошли, будто что-то в моих словах выбило из-под его ярости опору.

Потому что я была права. И он это знал. И самое страшное для него было то, что это знали все, кто сидел за столом.

Я отложила салфетку, встала из-за стола, обошла его и протянула Роэлзу руку.

— Пойдём, — тихо сказала я.

Его горячая ладошка вцепилась в мою, и я повела его к двери. За спиной стояла такая тишина, что я слышала, как потрескивают свечи в канделябре.

У лестницы Роэлз наконец разревелся по-настоящему, уткнувшись лицом мне в бок. Он был невысоким ребенком и весил от силы килограмм двадцать, поэтому я не без усилия подняла его на руки и понесла к себе наверх.

В комнате я усадила его на кровать, вытерла ему лицо полотенцем и достала из поясной сумки леденцы. Два мятных кругляша в бумажной обёртке.

Роэлз шмыгнул носом и уставился на них так, будто я предложила ему корону.

— Это мне?

— Тебе. Оба.

Он сунул леденец за щёку и притих, всё ещё вздрагивая от затихающих всхлипов. Я села рядом с ним, подтянув ноги на кровать, и обняла его за плечи.

— Роэлз, послушай. Я хочу, чтобы ты кое-чему научился.

— Чему? — прогундосил он, гоняя леденец за щекой.

— Возражать. Правильно, спокойно и так, чтобы тебя услышали.

Он поднял на меня круглые, ещё влажные глаза.

— Матушке? — в его голосе прозвучал такой искренний ужас, будто я предложила ему прыгнуть с крыши.

— И матушке, и отцу, и вообще кому угодно, кто требует от тебя невозможного. Смотри. Когда Виллария говорит, что ты держишь нож, как крестьянин, у тебя есть два пути. Первый, расплакаться. И тогда она решит, что ты слабый, и будет давить сильнее. Второй, посмотреть ей в глаза и сказать: «Матушка, вы правы, мне нужно учиться. Но мне было бы гораздо легче, если бы нож подходил мне по размеру. Можно ли мне попросить другие приборы?»

Роэлз моргнул.

— И она послушает?

— Может быть, послушает. Может быть, нет. Но ты произнесёшь это спокойно, вежливо и по существу, а значит, ей будет гораздо сложнее на тебя кричать. Людям всегда сложнее кричать на того, кто говорит тихо и разумно. Запомни это.

Он задумался, катая леденец языком. Потом кивнул с серьёзностью, на которую способны только дети, решившие, что им доверили великую тайну.

— А если она всё равно будет кричать?

— Тогда ты придёшь ко мне, и мы вместе придумаем, что сказать в следующий раз. Договорились?

— Договорились, — он прижался ко мне, засовывая второй леденец в рот, и его тёплое, шумное дыхание защекотало мне шею.

Я дотянулась до книжной полки над кроватью и достала единственную книгу, которую Роэлз мог бы назвать интересной: толстый, потрёпанный атлас с картами далёких земель и гравюрами кораблей, морских чудовищ и крепостей.

Мама подарила мне его когда-то, и на форзаце ещё сохранилась её надпись, выцветшая, но читаемая:

«Моей маленькой путешественнице. С любовью, мама».

Мы листали атлас вместе, лёжа поперёк кровати на животах. Роэлз тыкал пальцем в гравюры и задавал бесконечные вопросы. Правда ли, что за рассветным морем живут люди с синей кожей? Нет, не правда. Просто выдумка автора. А виверны там летают? Да, летают. А почему этот остров нарисован в форме черепахи, он правда похож на черепаху?

Я отвечала, старалась честно, и от его вопросов, таких глупых и восторженных, мне становилось так тепло внутри, что хотелось зажмуриться и остаться в этом моменте навсегда.

Он уснул незаметно, на середине рассказа о ледяных островах за северным мысом. Просто замолчал, и его дыхание стало ровным и глубоким. Рыжая макушка лежала у меня на плече, рот был чуть приоткрыт, и в уголке губ поблёскивала слюна.

Я осторожно высвободилась, стараясь его не потревожить. Подтянула одеяло ему до подбородка, убрала атлас на полку. Постояла над ним, слушая его ровное сопение.

В ванной я быстро переоделась в юбку для верховой езды и тёмную блузу. Стянула волосы, проверила поясную сумку. Записка Кассии лежала внутри, сложенная вдвое.

Из комнаты я выскользнула бесшумно, прикрыв дверь так, чтобы замок щёлкнул едва слышно. Коридор был тёмным и пустым. Снизу доносились приглушённые голоса, Виллария и Глэй о чём-то разговаривали в кабинете, и по интонации мачехи я понимала, что разговор шёл обо мне. Плевать. Пусть обсуждают.

Через заднюю дверь, через сад, по знакомой тропинке к конюшне. Сумерки уже загустели, яблони стояли тёмными силуэтами на фоне оранжевого запада, и воздух пах скошенной травой и остывающей землёй.

Бертам сидел на своём ведре, но уже дремал. Я прошла мимо него, стараясь ступать мягко. Астра встретила меня тихим фырканьем и привычным тычком носа в ладонь. Оседлала её за пять минут, вывела через боковые ворота и пустила шагом по тропе, пока поместье не осталось позади.

А потом дала ей волю.

Ветер ударил в лицо, тёплый и густой, пахнущий полевыми цветами и близкой водой. Астра шла ровным галопом, уверенно выбирая дорогу в сгущавшихся сумерках, и я доверилась ей, опустив поводья и вцепившись пальцами в гриву.

Ручей я услышала раньше, чем увидела. Плеск, бормотание воды по камням, шуршание ольховых ветвей. Придержала Астру, перевела на шаг. На нашем берегу, у старой ивы с остатками шалаша, горел маленький фонарь, подвешенный на нижнюю ветку.

Кассия стояла рядом, привалившись плечом к стволу. Её гнедая кобыла паслась чуть поодаль, хрустя травой.

Кассия была в тех же дорожных штанах и высоких сапогах, что и на ярмарке, плащ наброшен на плечи, руки скрещены на груди. Она смотрела на меня, пока я спешивалась, и её лицо в свете фонаря было замкнутым и настороженным.

— Ты пришла, — констатировала она без радости.

— Пришла.

Пауза. Ручей шумел. Астра и гнедая Кассии обнюхали друг друга и мирно встали рядом, опустив головы к траве. Лошади оказались разумнее своих хозяек.

— Кассия, — начала я, и голос против воли дрогнул. Я прокашлялась. — Я хочу кое-что сказать. И я хочу, чтобы ты дослушала, прежде чем решишь, стоит ли оставаться.

Она чуть наклонила голову, молча давая мне продолжить.

— Наша дружба закончилась по моей вине. Я знаю, что ты писала мне. Знаю, что мои ответы были холодными и пустыми. Я могла бы найти способ объяснить, почему так вышло. Могла бы рассказать тебе долгую, жалкую историю с оправданиями. Но это было бы нечестно. Факт остаётся фактом: ты протягивала мне руку, а я её оттолкнула. И мне за это стыдно.

Кассия молчала. Её лицо ничего не выражало, словно непроницаемая стена.

— Я хотела бы всё исправить, — тихо закончила я. — Если ты мне позволишь.

Ещё секунда тишины. Потом Кассия разжала руки, опустила их вдоль тела и негромко произнесла:

— Ладно.

Одно слово. Без упреков и объятий. Но и без «нет», а для Кассии Морван, которая умела отказывать, «ладно» значило многое.

Мы пошли вдоль ручья. Молча поначалу, просто рядом, привыкая к присутствию друг друга. Фонарь остался у ивы, и мы шли в густых сумерках, ориентируясь по блеску воды и шуму течения. Трава была высокой, мокрой от вечерней росы, и подол юбки быстро потяжелел.

У излучины я заметила знакомые бледные пятна в траве. Наклонилась, сорвала один стебель. Мясистый, прохладный, с мелкими колокольчиками, источавшими тот самый тонкий, чуть сладковатый аромат, который я помнила с первой прогулки. Заправила цветок за ухо и выпрямилась.

— Что это за растение? — спросила я, повернувшись к Кассии. — Раньше здесь такого точно не было.

Кассия бросила взгляд на цветок в моих волосах.

— Сильфий. Мы засеяли им большое поле за восточным лесом в прошлом году. Видимо, семена разнесло ветром до ручья.

— Сильфий, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Никогда о таком не слышала.

— Его мало кто знает в наших краях под этим названием. Отец привёз семена из южных провинций. Над землёй ничего особенного, просто цветки с приятным запахом. А вот под землёй у него корнеплод, бледный такой, похожий на репу. Из него получают специю под названием «Люз», которая на столичных рынках будет стоить безумных денег. Через неделю у нас начнётся сбор и сушка, как раз первый урожай.

Люз? Точно, после моего замужества эта специя стала настолько популярной, что ее добавляли практически во все блюда даже во дворце. Мне и самой нравилась эта пряность.

Она говорила о деле с тем спокойным, деловым увлечением, с каким люди говорят о вещах, в которых по-настоящему разбираются. Виконт Морван с юности приучал её к управлению поместьем, и результат был налицо: Кассия рассуждала о севообороте и рыночных ценах, как иные девушки нашего круга рассуждали о фасонах платьев.

Мы прошли ещё немного, и разговор постепенно стал легче, будто размокла корка, покрывавшая его с самого начала.

— А у тебя как дела? — спросила Кассия, искоса глянув на меня. — Замуж ещё не собираешься?

— Пока точно нет.

— Ну и правильно, — она фыркнула с такой убеждённостью, что я невольно усмехнулась. — И почему же? В нашем возрасте все мечтают замуж выскочить.

— У меня… более насущные вопросы. Мне нужен юрист, которому можно доверять. И личная служанка. Такая, которая будет служить только мне.

Я сказала «мне» с таким нажимом, что Кассия остановилась и посмотрела на меня внимательнее. Она была умной девушкой. Ей хватило одного ударения, чтобы понять: в доме Дэбрандэ у Элеи прислуга служит кому угодно, только не ей самой.

— Юрист, — повторила она задумчиво. — Есть один. Господин Тальвер, контора на улице Медников в столице. Он вёл несколько дел для нас с отцом по наследственным вопросам. Дотошный, честный и, что важнее, купить его стоит дороже, чем большинство может себе позволить. Скажи, что от Морванов, он примет без очереди и сделает скидку.

— Тальвер, — я повторила имя, запечатывая его в памяти. — Спасибо.

— А служанка… — Кассия потёрла подбородок. — Знаешь, у моей тётки Берниль на прошлой неделе произошли перемены. Она выдала дочь замуж, домашнее хозяйство сократилось, и она отпустила нескольких девушек. Среди них были очень толковые. Я могу узнать, кто из них ещё свободен.

— Буду тебе очень обязана.

Кассия махнула рукой, отметая благодарность, как муху.

— Пустяки. Хорошая прислуга, это практический вопрос, а практические вопросы я люблю.

Мы дошли до излучины, где ручей делал широкую петлю, и повернули обратно. Фонарь у ивы светился далёким, тёплым пятном в темноте. Лошади стояли рядом, тёмными силуэтами на фоне последней полоски заката.

— Элея, — сказала Кассия, когда мы подошли к лошадям. Она взяла свою гнедую под уздцы и обернулась. — Приезжай ко мне через три дня. На чай. Я покажу тебе поле с сильфием, если интересно. И к тому времени узнаю насчёт девушек от тётки.

— Приеду, — ответила я.

Она кивнула, поднялась в седло и тронула лошадь. Я смотрела, как она переправляется через ручей в мелком месте, поднимая брызги, и скрывается в темноте на той стороне. Стук копыт быстро затих.

Я погладила Астру по шее и убрала фонарь с ветки.

Обратная дорога прошла быстро. Астра сама выбрала путь, уверенно ступая в темноте, а я сидела в седле и крутила в голове: Тальвер, юрист на улице Медников.

Поместье встретило меня тёмными окнами. Почти все, кроме одного: в кабинете Глэя на втором этаже горел свет. Я обогнула дом, завела Астру через боковые ворота, расседлала, задала ей корму и тихо выскользнула из конюшни.

В доме было тихо. Я скинула сапоги в прихожей, взяла их в руку и босиком пошла к лестнице, ступая по холодному камню.

На третьей ступеньке из темноты проступила Виллария.

Она стояла в коридоре, в халате поверх ночной рубашки, со свечой в руке. Пламя освещало её лицо снизу, отбрасывая резкие тени под скулами, и от этого она выглядела старше и злее, чем при дневном свете.

— Элея, — произнесла она ледяным тоном, от которого хотелось поморщиться. — Где ты была?

— Каталась верхом. Мне было нужно подышать воздухом.

— Подышать воздухом, — повторила она, и каждый слог прозвучал насмешливо. — У ручья. На границе с землями Морванов.

Мардин. Ну, разумеется. Сдала при первой же возможности. Я мысленно усмехнулась.

— Я, кажется, ясно дала понять много лет назад, — продолжала Виллария, подходя на шаг ближе, — что общение с семьёй Морван для тебя закрыто. Виконт Морван оскорбил нашу семью. Его жена публично унизила меня. Я запретила тебе с ними видеться, и этот запрет до сих пор в силе.

Свеча в её руке горела ровно, пламя застыло, будто заколдованное. Виллария ждала того, чего ждала всегда: опущенных глаз, дрожащего «простите», покорного кивка.

— Я слышу вас, матушка, — ответила я тихо. — Спокойной ночи.

Обошла её и поднялась по лестнице, чувствуя спиной её тяжелый взгляд. Она ничего больше не сказала, но я знала, что это молчание дорогого ей стоило. Виллария запоминала. Виллария считала. Виллария планировала.

Ну и пусть планирует. В этот раз я тоже умею.

В комнате Роэлз спал, свернувшись клубком поверх одеяла, которое я на него набросила перед уходом. Рыжие вихры торчали во все стороны, рот был приоткрыт, а на подушке рядом с его щекой лежала скомканная обёртка от второго леденца. Похоже, он проснулся, но не захотел идти к себе.

Я тихо прикрыла дверь, села на край кровати и вытащила из-за уха бледный колокольчик. Повертела в пальцах. Сильфий. Даже имя у него было красивое.

Я положила цветок между страниц книги на столе, рядом с первым, уже подсушенным. Потом легла рядом с братом, подтянула одеяло и закрыла глаза. Роэлз во сне подкатился ко мне и ткнулся лбом мне в плечо. От него пахло мятой и летним солнцем.

Завтра будет длинный день. Но сейчас, в эту минуту, мне было спокойно.

Глава 5

Утро началось с очередного завтрака, на котором Виллария делала вид, что вчерашнего ужина никогда не было. Она намазывала масло на хлеб с безмятежным видом.

Глэй жевал молча, уставившись в тарелку. Мардин бросала на меня быстрые, настороженные взгляды, пытаясь понять, что изменилось.

Роэлз сидел рядом со мной и сосредоточено ел, держа нож так же, как вчера, в кулаке. Виллария посмотрела на его руку, и я увидела, как её губы дрогнули, готовые произнести замечание. Но она промолчала. Я чуть сжала колено Роэлза под столом, и он, скосив на меня глаза, едва заметно улыбнулся.

Маленькая победа. Но теперь они считаются с ним. Особенно после того, как утром переполошились, не найдя Роэлза в его спальне, потому что братик сладко спал в моей кровати. И, к слову, даже не ворочался ночью.

Виллария попыталась закатить скандал, говоря, что это неприлично. Я же ей ответила, что неприлично не заботится о собственном сыне и думать вские непотребства.

Ее закипающее от возмущения лицо доставило мне истинное удовольствие.

Я дождалась, пока прислуга унесёт последнюю перемену, и произнесла ровным тоном, обращаясь к столу в целом, будто сидела в зале суда:

— Мне нужен экипаж после завтрака. Я еду в город.

Вилка Глэя замерла на полпути к тарелке. Виллария медленно повернула голову.

— Зачем тебе в город? — спросила мачеха тем мягким, участливым голосом, который я научилась распознавать как предвестник отказа.

— У меня дела.

— Какие дела могут быть у молодой девушки в городе без сопровождения?

— Личные. Я вернусь через пару часов.

Виллария промокнула губы салфеткой. Движение было медленным, отточенным, давно превратившимся в ритуал, за которым она прятала раздражение. Я знала эту повадку: когда мачеха начинала двигаться подчёркнуто плавно, внутри у неё всё кипело.

— Элея, милая, я боюсь, это невозможно. Экипаж нужен Мардин к полудню, она едет к модистке на примерку. Ты же помнишь, совершеннолетие совсем скоро, и платье до сих пор требует доработки.

Мардин тут же приосанилась с видом человека, чьи интересы только что получили официальную государственную поддержку.

— Я понимаю, — кивнула я. — Меня в городе ждут утром, а к модистке Мардин сможет поехать, когда я вернусь.

— Элея, — Виллария чуть повысила голос, и в нём зазвенела сталь, — я уже сказала, что экипаж нужен Мардин.

Я спокойно посмотрела ей в глаза. Просто посмотрела, намереваясь продемонстрировать, что в этом доме у меня тоже есть права.

— Матушка, мне восемнадцать лет. Я совершеннолетняя и имею такое же право пользоваться семейным экипажем, как и любой другой член этой семьи. Вы можете считать, что мои дела менее важны, чем примерка платья. Но вы точно знаете, что запирать совершеннолетнюю дочь в поместье, запрещая ей выехать в город, было бы… неприлично. Особенно если об этом узнают соседи.

Последнее слово я произнесла мягко, почти ласково. Но Виллария услышала его так, как я и рассчитывала. Соседи. Слуги. Сплетни. Виконтесса Морван, которая и без того при каждом удобном случае высказывалась о порядках в доме Дэбрандэ. Виллария потратила годы, выстраивая репутацию образцовой жены и матери, и даже крошечная трещина в этом фасаде будет стоить ей дороже проклятого экипажа.

Её губы сжались в тонкую белую линию. Пальцы, лежавшие на салфетке, чуть побелели от напряжения. Но голос, когда она наконец заговорила, был ровным.

— Хорошо. Возьми экипаж. Но будь добра вернуться к полудню.

— Разумеется, — я поднялась из-за стола, кивнула отцу, который за всё время разговора промычал лишь что-то невнятное в тарелку, и вышла из столовой.

На лестнице меня догнала Мардин. Она схватила меня за локоть, и в её зелёных глазах плескалась чистая, незамутнённая злость.

— Ты что творишь? — прошипела она. — Мне нужно к модистке к полудню, у Жанетты после обеда другие клиенты!

— Тогда тебе стоило встать пораньше и поехать до завтрака, — ответила я, осторожно высвободив локоть. — Я верну экипаж через два часа, Мардин. Успеешь.

Она стояла на ступеньке выше, раздувая ноздри, и я видела, как её кулаки сжимаются и разжимаются у бёдер. Хотела сказать что-то ещё, что-то злое и обидное, но я уже спускалась к выходу, и ей оставалось только смотреть мне в спину.

Экипаж ждал у парадного крыльца. Кучер Бергам, почти тёзка конюха, немолодой мужчина с обветренным лицом и привычкой молча выполнять приказы, уже запряг пару гнедых.

— Улица Медников, — сказала я, забираясь внутрь.

Бергам кивнул, щёлкнул поводьями, и экипаж тронулся. Я откинулась на спинку сиденья и позволила себе выдохнуть. Руки мелко дрожали, и я сцепила пальцы на коленях, чтобы унять эту дрожь. Уже совсем скоро мне предстоит жесточайшая битва за приданное матери.

Дорога заняла четверть часа. Экипаж трясся по разбитой просёлочной дороге, потом выехал на мощёный тракт, и езда стала ровнее. Я смотрела в окно на проплывающие мимо поля, перелески и редкие деревеньки, и прокручивала в голове то, что собиралась сказать юристу. Формулировки, факты, даты. Мне нужно было звучать как женщина, которая знает свои права, а я по-прежнему ощущала себя девочкой, играющей во взрослую.

— Куда конкретно, госпожа? — спросил кучер.

— Контора юриста Тальвера, — ответила спокойно.

Улица Медников оказалась узкой, но респектабельной. Двухэтажные каменные дома с коваными балконами, чисто выметенная мостовая, латунные таблички у дверей. Контора Тальвера располагалась в доме номер четырнадцать, между нотариальной конторой и лавкой аптекаря. Скромная вывеска: «А. Тальвер. Юридические услуги. Наследственное и торговое право».

Бергам остановил экипаж, и я выбралась на мостовую, расправляя складки тёмного платья. Поправила шляпку, проверила поясную сумку. Кошель с монетами, записная книжка, огрызок карандаша. Всё на месте.

Поднялась по трём каменным ступеням к двери, взялась за латунную ручку, потянула на себя.

И замерла.

Из двери, навстречу мне, шагнул мужчина. Высокий, на голову выше меня, широкоплечий, в тёмном дорожном камзоле без украшений, если не считать украшением серебряную застёжку в виде драконьего когтя на воротнике.

Чёрные волосы коротко стрижены, лицо с резкими, чёткими чертами, будто кто-то рисовал его жёсткими, уверенными штрихами, без единой лишней линии.

Тёмные глаза, глубоко посаженные, с тяжёлым, внимательным взглядом, который ощущался физически, как давление ладони на грудную клетку.

Дэйрон Драгмор. Тень императора. Его единокровный внебрачный брат.

И бессмертный дракон… которого я убила.

Глава 6

Мир вокруг меня замер. Звуки улицы отодвинулись, будто кто-то накрыл их толстым одеялом. Я стояла на ступенях, сжимая латунную ручку двери, и смотрела на человека, которого убила собственными руками.

Перед глазами вспыхнуло: его тело на каменном полу дворцовой залы. Тёмная лужа, расползающаяся от его груди. Удивление в его глазах, мучительное, ничем незамутнённое удивление, потому что он до последнего верил, что я пришла за помощью, а я всадила ему кинжал в сердце. И его голос: «Уходи, Лея…»

Сердце споткнулось и встало. Секунда, может, две. Пот