Мажор на районе

— Куда мы идем? — спросил он. Его голос прозвучал слишком громко в тишине промзоны.

— Тише, — бросила я через плечо, не сбавляя шага. — Или вы думаете, ваши охранники ушли? Они где-то рядом, на расстоянии, да?

Он промолчал, что было ответом.

— Вот это и есть первая проблема. Вы не можете быть невидимым, если за вами тянется шлейф из людей в наушниках.

— Они не подойдут, если я не подам сигнал.

— Не в этом суть. Суть в энергии. Вы излучаете энергию человека, за которым следят. Это чувствуется. Как пахнет деньгами или страхом.

Я свернула в узкий проход между двумя гаражами. Здесь было темно, пахло сыростью и кошачьей мочой. Я скользнула в тень, прислонившись к холодной стене. Руслан остановился в нерешительности на краю светового круга от одинокого фонаря.

— Что вы делаете?

— Жду, — сказала я. — Подойдите сюда. В тень.

Он сделал неловкий шаг, потом еще один. Его силуэт вырисовался рядом. Он стоял слишком прямо, слишком напряженно.

— Расслабьтесь. Вы же не на стрельбище. Прислонитесь к стене. Сложите руки. Смотрите не прямо перед собой, а куда-нибудь в сторону, в землю, но будьте начеку. Вот так. Вы теперь не цель. Вы — часть пейзажа. Скамейка, тень, мусорный бак. На вас не обратят внимания.

Я видела, как он пытается сделать то, что я говорю. Его плечи опустились, он скрестил руки на груди, откинул голову. Но это была поза из глянцевого журнала «Как выглядеть задумчиво и стильно в плохом районе». Он не растворялся. Он выделялся, как алмаз в куче угля.

— Не получается, — констатировал он через минуту, и в его голосе впервые прозвучала не раздражение, а досада.

— Потому что вы играете роль. Вы думаете: «сейчас я буду выглядеть как местный». А нужно не выглядеть, а быть. Не думать об этом вообще.

— Как это — не думать?

Я вздохнула.

— Ладно. Забудьте про невидимость. Просто идите за мной, и запоминайте дорогу.

Я вышла из тени и двинулась дальше. Мы вышли на пустынную улицу с обшарпанными пятиэтажками. В одном из подъездов горел тусклый свет, из открытого окна на втором этаже доносился звук телевизора. Обычная, сонная жизнь.

— Куда сейчас? — спросил он снова.

— Вы слишком много спрашиваете. Люди, которые здесь живут, не задаются вопросом «куда». Они идут. Домой, в магазин, на работу. Без рефлексии.

Я повела его через дворы — лабиринты, известные только местным. Перелезли через низкий забор (он делал это удивительно ловко, хоть и в своем дорогом пальто), прошли через темный сквер, где на лавочках сидели парочки, не обращая на нас внимания. Я вела его туда, куда обычно ходила сама, когда нужно было побыть одной, — на старую, заброшенную детскую площадку. Качели сломаны, песочница заросла бурьяном, но с горки открывался странно умиротворяющий вид на спящие окна и черные кроны деревьев.

Я села на влажное, холодное сиденье качели. Он стоял рядом, не решаясь присесть.

— Садитесь. Выдавливать лужу из ботинка Prada — тоже часть опыта.

Он сел на соседнюю качелю, скрипящую под его весом. Дождь почти прекратился, осталась только тяжелая, мокрая темнота.

— Ну? — спросила я. — Какие впечатления?

Он помолчал, собирая мысли.

— Тише, чем я ожидал. Темнее. И… пахнет иначе.

— А как вы ожидали?

— Больше движения. Больше… угрозы. — Он посмотрел на свои руки в темноте. — Вы сказали, я излучаю энергию. А что излучают здесь?

Я задумалась.

— Усталость в основном. Ожидание зарплаты. Мечты об отпуске, который никогда не наступит. Злость на управляющую компанию. Радость от того, что ребёнок получил пятерку. Обычную человеческую жизнь. Просто без глянца.

— И вы предпочитаете это «глянцу»?

— Это не глянец, Руслан. Это лакировка. Под ней всё то же самое: усталость, ожидание, злость. Только ещё и фальшивая улыбка сверху. А здесь хоть честно.

Он снова замолчал. Казалось, он впитывал тишину, пропитанную запахом мокрой листвы и далекой жареной картошки.

— Вы часто сюда приходите? Одна?

— Когда нужно подумать. Или не думать вообще. Когда город там, — я махнула рукой в сторону огней центра, — давит. А здесь можно просто быть. Телохранители у вашего отца тоже на качелях сидят, чтобы расслабиться?

Он коротко усмехнулся. Звук был неожиданно тёплым в холодном воздухе.

— Нет. У них есть комнаты отдыха с бильярдом и сауной.

— Вот видите. У них — сауна. У меня — сломанные качели. Но эффект, думаю, один и тот же.

На площадку зашла пара подростков. Они что-то оживленно обсуждали, закурили, не обращая на нас внимания. Потом увидели нас. Их разговор стих. Они оценивающе посмотрели на Руслана — на его пальто, на осанку, на то, как он сидит, даже на дождевые капли на его дорогих ботинках.

— Чё, пацаны, потерялись? — бросил один из них, парень в спортивном костюме.

Это был момент истины. Я наблюдала за Русланом краем глаза. Он не смутился, не стал выпрямляться. Он просто повернул голову в их сторону и спокойно, почти лениво ответил.

— Нет. Отдыхаем. Место свободное?

Его тон был нейтральным. Не вызов, не подхалимаж. Парни переглянулись.

— Да забей, — сказал второй. — Места хватит.

Они отошли чуть дальше, продолжили свой разговор, но уже потише, украдкой поглядывая на нас.

Когда они ушли, я повернулась к Руслану.

— Неплохо. Для первого раза.

— Что я сделал?

— Вы не испугались, и не задрали нос. Вы просто были. Это сработало. Они почувствовали, что вы не ищете приключений и не смотрите на них свысока. Вы просто… здесь. Пока ненадолго.

— А что было бы, если бы я испугался? Или начал им что-то доказывать?

— Либо вас бы обступили и начали «прокачивать» на деньги или на понты. Либо просто послали бы и забыли. Первый вариант более вероятен, если бы вы вели себя как типичный мажор, зашедший «посмотреть на зверюшек». Вы же не из таких, да? — я вложила в вопрос всю возможную иронию.

Он снова посмотрел на свои руки.

— Я не знаю, кто я такой вне своего графика, Карина. Поэтому я и здесь.

Это признание прозвучало так неожиданно честно, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Не кокетство, не игра. Он был потерян. В своем идеальном, выстроенном по линейке мире.

Я резко встала. Качели заскрипели.

— Урок первый закончен. Вы не научились быть невидимкой. Но вы, кажется, поняли, как не быть мишенью. Для начала сойдет.

— А что дальше?

— Дальше вы возвращаетесь в свою сауну. А я — домой. Следующая экскурсия — послезавтра. И, Руслан…

Он поднял на меня взгляд.

— Приходите одни. Без вашей тени. Иначе игра теряет смысл.

Я не стала ждать ответа, развернулась и пошла прочь, оставляя его сидеть на скрипучей качели посреди заброшенной детской площадки, в самом сердце моего мира, который он решил изучать, как экзотическую болезнь.

Идя домой, я чувствовала странную смесь удовлетворения и тревоги. Он был не таким, как я думала. И это делало всё только опаснее. Потому что с врагом, которого понимаешь, бороться проще. А что делать с тем, кто просто хочет понять? Кто сам себя не понимает? Кто смотрит на сломанные качели с таким же недоумением и интересом, с каким я, наверное, смотрела бы на его сауну с бильярдом.

Дома меня ждала записка от Лены на холодильнике: «Звонила твоя мама. Опять просила навестить. И… позвони Глебу. Говорит, срочно. Похоже, он что-то узнал про твоего нового «друга».

Я смяла записку и выбросила в урну. Завтра. Завтра разберусь со всем. Сейчас же мне нужно было отмыть с рук не только краску, но и ощущение его взгляда — пристального, любопытного, заставляющего чувствовать себя одновременно и объектом исследования, и исследователем в этой странной, начавшейся игре.

*****************************************************************

Давайте знакомится, Руслан Киселев

Глава 5

Утро началось с тяжёлого похмелья от вчерашних эмоций. Я отложила звонок маме — её вечное беспокойство и тихие упрёки («хоть бы на нормальную работу устроилась, Карин») были последним, что мне сейчас нужно было слышать. А вот Глеб...

Глеб сидел в «У Гоги» за своим обычным столиком у окна, но вместо планшета с эскизами перед ним лежал распечатанный лист А4. Он был бледнее обычного.

— Присядь, — сказал он, не глядя на меня, когда я подошла.

Я села, заказав у бармена двойной эспрессо.

— Что случилось? Выглядишь так, будто видел привидение.

— Привидение было бы милее, — Глеб провёл рукой по лицу. — Ты влипла, Кара. По самые уши.

Он подвинул ко мне листок. Это была распечатка статьи из делового журнала годичной давности. «Киселев-младший: наследник, инвестор, филантроп?» На чёрно-белой фотографии Руслан в безупречном костюме разрезал ленточку перед каким-то технологическим центром. Улыбка — правильная, для камеры. Глаза — пустые.

— Я это видел, — фыркнула я. — Глянец. Лакировка.

— Читай не только заголовки, — мрачно сказал Глеб. Он ткнул пальцем в абзац в середине текста.

Я пробежала глазами. Стандартный пассаж о диверсификации активов, социальной ответственности. И вдруг — словно шип:

«...проект перепрофилирования промзоны «Красный Октябрь» столкнулся с неожиданным сопротивлением. Группа местных активистов и художников-граффитистов, облюбовавших заброшенные цеха, отказалась покидать территорию, заявляя о её культурной ценности. Руслан Киселев, курирующий проект, публично назвал их позицию «ребячеством, тормозящим развитие города». В частной беседе, как сообщают наши источники, он был менее политкорректен: «Мы уберем этот бомжатник. Если надо — бульдозерами, вместе с их мазней».

Кровь отхлынула от лица. Я перечитала абзац ещё раз. Слова жгли глаза. Бомжатник. Мазня. Бульдозерами.

— Видишь? — голос Глеба звучал приглушённо, словно из-под воды. — Он не хочет «понять» твой мир, Кара. Он хочет его стереть. Снести. И построить на его месте очередной гладенький, стерильный квартал для таких же, как он. Твои граффити-дворы, наши подвалы, все эти «задворки», которые ты собираешься ему показывать — они в его планах значатся как мусор, подлежащий утилизации.

Кофе, который принёс бармен, стоял нетронутый. В горле пересохло.

— Но... он же предложил мне стену там. На той самой территории.

— Приманка! — Глеб ударил кулаком по столу, заставив чашки звенеть. — Чтобы ты повелась. Чтобы ты его туда привела, показала всё изнутри, рассказала, кто главный, где слабые места, как эти «бомжи» мыслят. Разведка перед атакой. А потом — раз! И бульдозеры. А тебе скажут: «Ой, извини, планы поменялись, но вот тебе стеночка в новом бизнес-центре, рисуй розовых пони, девочка». Или вообще ничего не скажут. Просто сотрут.

В голове всё кружилось. Картина, которую рисовал Глеб, была ужасающе логичной. Всё вставало на свои места. Его холодный интерес. Желание увидеть «логику хаоса». Зачем наследнику империи, у которого есть сауны с бильярдом, сломанные качели? Чтобы понять, как лучше их сломать окончательно.

— Я... не верю, — выдохнула я, но в голосе не было уверенности.

— Не веришь? — Глеб достал телефон, пролистал галерею и показал мне скриншот. Это было объявление на сайте по продаже коммерческой недвижимости. Фотография всё той же территории «Красный Октябрь». Яркая надпись: «Перспективная площадка под комплекс апартаментов бизнес-класса. Освобождение территории — в процессе». Дата публикации — две недели назад. — Это уже не слухи. Это факт. Он тебя использует, Карина. Как троянского коня.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как стены кафе смыкаются вокруг. Всё, во что я начала понемногу верить — этот странный обмен, его любопытство, даже его уязвимость на качелях — оказалось фарсом. Гротескной, циничной ложью.

— Что мне делать? — прошептала я.

— Бежать. Разорвать все контакты. Сейчас. И предупредить наших. Ребята из «Октября» должны знать, что к ним под видом падашки подбирается волк в очень дорогом кашемире.

Я кивнула, машинально. Разум соглашался с Глебом. Но где-то в глубине, под слоями шока и предательства, шевелилось что-то ещё. Обида. Ярость. Не просто за себя, а за свой мир, который снова, уже в который раз, кто-то собирался перепахать, не пытаясь даже понять. И тогда во мне вспыхнула идея. Отчаянная, безумная, но идея.

— Нет, — сказала я твёрдо.

Глеб уставился на меня, будто я сошла с ума.

— Что значит «нет»?

— Значит, я не бегу. Я иду на следующую «экскурсию». И на следующую.

— Ты с ума сошла! Он тебя обманывает!

— А я его — нет? — спросила я, и в моём голосе зазвучали стальные нотки. — Он думает, я веду его в мой мир, чтобы он его изучил и уничтожил. А что, если я поведу его так, чтобы он в нём... заблудился? Чтобы он увидел не «бомжатник», а то, что стоит сохранить. Не «мазню», а искусство. Не хаос, а жизнь.

— Карина, это наивно! Он не изменит свои планы из-за пары прогулок по дворам!

— Может, и нет, — признала я. — Но я должна попробовать. Это уже не просто про нас с ним. Это про всё, что мы делаем. Если я сдамся сейчас, то подтвержу его правоту. Что мы — просто вандалы, которых можно купить или стереть. А я хочу, чтобы он увидел, что мы — сила. Культура. Что с нами нужно не бороться бульдозерами, а договариваться.

Глеб смотрел на меня с жалостью и восхищением.

— Ты идеалистка, и он сломает тебя.

— Возможно. Но если я сломаю его представления, даже чуть-чуть — это уже победа.

Я допила холодный эспрессо, горечь которого теперь казалась уместной.

— Я должна это сделать, Глеб. Не только для себя. Для всех нас.

Он долго молчал, потом тяжело вздохнул.

— Хорошо. Но я буду страховать. Дай мне знать, куда и когда. И если что... если хоть что-то пойдёт не так, я подниму на уши всех, кого смогу. Мы его слив в сеть устроим, со всеми этими его «бульдозерами».

Я улыбнулась, чувствуя, как ко мне возвращаются силы.

— Договорились.

Весь день я ходила как на иголках. Сомнения грызли изнутри. А что, если Глеб прав на все сто? А что, если я просто дура, ведущаяся на красивую упаковку? Но каждый раз, когда я вспоминала Руслана на качелях — его неловкую попытку «расслабиться», его тихое «я не знаю, кто я такой» — мне хотелось верить, что там, под слоем цинизма и бизнес-планов, есть что-то живое. Что-то, до чего можно достучаться.

Вечером я отправила ему СМС. Без эмоций, просто факты.

«Завтра. 21:00. Место: сквер за ДК «Металлург». Приходи один. Будет шумно. Не одевайся дорого».

Ответ пришёл почти мгновенно: «Понял. Буду».

Коротко. Деловито. Без смайликов, без вопросов. Как солдат, подтверждающий получение приказа.

Я выключила телефон и уставилась в потолок. Завтра я поведу его на концерт местной панк-группы в подвале того самого ДК. Туда, где воздух гудит от бас-гитары, пахнет пивом и потом, а люди сбрасывают с себя кожу офисных работников и магазинных консультантов, чтобы на пару часов стать неистовыми, кричащими, живыми.

Это будет его второе погружение, и мое первое контрнаступление. Я покажу ему не «бомжатник». Я покажу ему дух. Неистовый, непокорный, творческий дух места, которое он собирался сравнять с землёй.

Глава 6

Сквер за ДК «Металлург» днем — место для мам с колясками и пенсионеров, играющих в домино. Ночью, особенно в пятницу, он превращался в предбанник другого измерения. Уже в девять у глухой двери в цокольном этаже толпился народ. Косухи, рваные джинсы, ирокезы, серая офисная униформа, сброшенная на пару часов — всё перемешалось в единую, бурлящую массу. В воздухе витал электрический трепет ожидания и запах дешёвого табака.

Я стояла в тени раскидистой липы, наблюдая. Руслан появился ровно в двадцать один ноль-ноль. Он выполнил просьбу — на нём были простые тёмные джинсы и чёрная водолазка. Но даже в этом он выглядел как переодетый принц. Его осанка, способ просто стоять, отстранённо наблюдая за толпой, — всё кричало о чужеродности. Он был булыжником в потоке, а не водой.

— Неплохо, — сказала я, подойдя сзади.

Он вздрогнул — я заметила это с удовлетворением. Значит, он не всесилен. Значит, его тоже можно застать врасплох.

— Вы всегда подкрадываетесь? — спросил он, обернувшись. В свете уличного фонаря его лицо казалось напряжённым.

— Это не подкрадывание. Это — сливание с фоном. Вы всё ещё выделяетесь. Но хоть не светитесь в темноте, как новенький BMW. — Я кивнула в сторону двери. — Пойдём. Первое правило таких мест — не застывать у входа. Либо внутри, либо снаружи. Промежуточное состояние вызывает вопросы.

Мы протиснулись в толпе к входу. Я кивнула здоровенному бородачу в футболке с «Металликой», который собирал с входящих символическую плату.

— Двое.

— Сто пятьдесят, — буркнул он, не глядя.

Я полезла в карман, но Руслан был быстрее. Он протянул купюру в пятьсот.

— За двоих, сдачи не надо.

Бородач наконец поднял на него глаза, медленно, оценивающе. Потом перевёл взгляд на меня, приподнял бровь, взял деньги и отодвинулся, пропуская нас.

— Второе правило, — прошипела я, спускаясь по липким от чего-то бетонным ступеням вниз. — Не кидаться деньгами. Здесь это не щедрость. Это выпендрёж. Или вызов.

— Я просто хотел ускорить процесс.

— Здесь процессы не ускоряются деньгами. Здесь они ускоряются только громкостью гитар.

Перед нами открылось подполье. Буквально. Низкий потолок, закопчённые стены, окрашенные в чёрный, барная стойка из грубых досок. И главное — люди. Их было, может, человек сто, но в этом замкнутом пространстве они ощущались как тысяча. Воздух был густым, тяжёлым от запаха пота, пива, пыли и азарта. На крошечной сцене настраивались музыканты, выплёвывая в микрофон бессвязные слова и аккорды.

Руслан замер на последней ступеньке, его взгляд скользил по толпе, по проводам на полу, по примитивной аппаратуре. В его глазах читалось не брезгливость, а... изумление. Как будто он обнаружил жизнь на другой планете.

— Это и есть... культура? — переспросил он, чтобы перекрыть нарастающий гул.

— Это — энергия, — поправила я, ведя его вдоль стены, подальше от основного столпотворения перед сценой. — Непричесанная, не упакованная, не проданная. Она рождается здесь и сейчас. И умирает с последним аккордом. Это нельзя купить на VIP-место. Это можно только пережить.

Мы прислонились к прохладной стене. Я следила за его реакцией. Он впитывал всё: как смеются люди, как перекликаются, как делят бутылку пива, как уже начинают притоптывать в такт звучащей из колонок музыке.

— Зачем они приходят сюда? — спросил он. Не «зачем вы», а «зачем они». Он всё ещё отделял себя. Это было важно.

— Чтобы чувствовать. Чтобы быть частью толпы, но при этом — собой. Чтобы кричать чужие слова, которые кажутся своими. Чтобы на пару часов вырваться из... — я запнулась, глядя прямо на него, — ...из расписания.

На сцене что-то щёлкнуло, и тишина. Потом — удар барабанов, рваный, яростный, как выстрел. И стена звука обрушилась на нас. Бас-гитара вдавила меня в стену, дисторшн заскрежетал по нервам. Вокалист, тощий парень в очках, прижался к микрофону и завыл хриплым, надорванным голосом о крахе надежд, о бетонных стенах города, о бессмысленном бунте.

Руслан вздрогнул всем телом от первого же аккорда. Его глаза расширились. Он не был готов к такой физической атаке звуком. Я видела, как его тело инстинктивно напряглось, как бы готовясь к опасности. Но он не отступил. Он стоял, вжавшись в стену, и смотрел на сцену. Не на музыкантов, а на толпу.

А толпа ожила. Она заколыхалась, как одно огромное, многоногое существо. Кулаки взметнулись в воздух. Головы закачались в такт. Крик вокалиста подхватили десятки глоток. Пространство наполнилось не просто шумом, а единым, яростным пульсом.

Я наблюдала за Русланом. Сначала была только защита. Потом — анализ. Его взгляд метнулся от сцены к лицам в толпе, застывшим в крике, в экстазе. Он видел не грязь и не хаос. Он видел катарсис.

Песня закончилась оглушительным аккордом. В воздухе повисло эхо и тяжёлое дыхание толпы.

— И... это им нравится? — прокричал он мне в ухо.

— Им это нужно! — крикнула я в ответ. — Как дышать! Это их способ сказать, что они есть!

Следующая песня была ещё быстрее, ещё агрессивнее. Толпа перед сценой превратилась в москит — стихийную, но по-своему организованную толчею. Люди толкались, падали, их поднимали. Это был ритуал.

И тут случилось неожиданное. Парень из толпы, раскачиваясь, неловко отшатнулся и сильно толкнул Руслана плечом в грудь. Тот пошатнулся, едва удержав равновесие. Я видела, как по его лицу промелькнула мгновенная вспышка гнева, холодного и опасного. Он повернулся, и в его позе, во взгляде на неловкого парнишку, читалась готовность к действию. К тому самому «действию», которое, я уверена, ему преподавали на каких-то закрытых курсах.

— Эй, осторожнее! — крикнул парень, уже извиняясь, но с вызовом.

Руслан замер. Он посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки. Потом на парня, на его испуганно-наглые глаза. И... разжал пальцы. Он кивнул, коротко, почти незаметно, и отвернулся, снова упершись взглядом в сцену.

Это была маленькая победа. Над собой. Над своими инстинктами.

Концерт длился час. Когда затих последний фидбэк, и на сцене зажгли тусклый рабочий свет, я почувствовала, что оглохла. В ушах стоял звон. Руслан молчал. Его волосы были слегка всклокочены от духоты, на лбу испарина.

— Ну? — спросила я, когда мы поднялись на улицу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие.

Он долго молчал, вдыхая, будто впервые за вечер.

— Это было... интенсивно, — наконец сказал он. — Физически. И эмоционально.

— И что вы чувствовали?

Он задумался.

— Сначала — дискомфорт. Потом... любопытство. А потом, ближе к концу, я почти перестал анализировать. Звук просто... нёс. Как сильное течение. И все эти люди... они не бунтовали. Они... плыли. Вместе.

Я смотрела на него, и впервые за вечер что-то внутри дрогнуло. Он понял. Не до конца, не так, как понимаем мы. Но он уловил суть.

— Это и есть моя культура, Руслан, — тихо сказала я. — Не в музеях. А здесь. В этом поту, в этой хрипоте, в этих обшарпанных стенах, которые помнят крики двадцати лет. Это и есть жизнь, которую вы хотите снести бульдозером.

Он резко повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то острое, похожее на понимание. Или на вызов.

— Кто вам сказал про бульдозеры? — спросил он ровным, опасным голосом.

Сердце ёкнуло. Я переиграла. Выдала свои знания.

— Слухи, — пожала я плечами, стараясь выглядеть небрежно. — В нашем «бомжатнике» тоже есть своя почта. Говорят, «Красный Октябрь» ждёт большая перестройка. И что наследник Киселев не очень жалует местных художников.

Он смотрел на меня так, будто видел насквозь. Видел и статью, и мой разговор с Глебом, и все мои страхи.

— Слухи часто преувеличивают, — сказал он наконец, но в его тоне не было убедительности. Была уклончивость. — Проекты бывают разные. И мнения... могут меняться.

— Надеюсь, что да, — сказала я, выдерживая его взгляд. — Потому что искусство, которое родилось в таких вот подвалах, заслуживает большего, чем быть размазаным по кирпичу гусеницей бульдозера. Оно заслуживает той самой стены, которую вы мне обещали.

Мы стояли друг против друга. Между нами висело невысказанное обвинение и хрупкое, только что возникшее понимание. Он знал, что я в курсе его планов. Я знала, что он знает.

— Следующая экскурсия? — спросил он, разрывая паузу.

— Я пришлю details, — сказала я, используя английское слово нарочито. Пусть знает, что мы не дикари. — И, Руслан...

— Да?

— Приходите в следующий раз с готовностью не только слушать. Но и слышать.

Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Спиной я чувствовала его взгляд. Он был уже не просто любопытным. Он был настороженным.

Глава 7

Между нами повисло неловкое перемирие, хрупкое, как первый лед. Он не звонил, не писал, и я выдержала паузу в три дня. Пусть переваривает. Пусть думает о бульдозерах и о людях, которые «плывут» под яростный панк.

На четвертый день я отправила ему голосовое сообщение. Короткое, без прикрас.

«Завтра, 14:00. Адрес: Нижне-Портовая, 14. Гаражный кооператив «Факел». Будет грязно. Одевайся соответственно».

Ответ пришел через час: «Что значит «соответственно»?»

Я усмехнулась. Он учился. «Значит, такую одежду, которую не жалко выбросить».

«Понял».

Нижне-Портовая была царством ржавчины, солярки и мужского труда. Гаражные ворота, заляпанные мазутом, груды металлолома, заросшие бурьяном, и вездесущий запах масла и старого бетона. «Факел» был одним из таких кооперативов. Но для меня он был чем-то большим.