Запасная жена дракона.Ребенка не отдам

Запасная жена

Аделина открыла глаза в тот миг, когда чужая женщина склонилась над колыбелью и уже протянула руки к ребёнку.

Сначала она не поняла ничего.

Ни где находится, ни почему потолок над ней такой высокий, тёмный, рассечённый балками с резными драконьими мордами. Ни почему воздух пахнет холодным камнем, золой в давно погасшем очаге и влажным ветром, будто за стенами не дом, а целая северная крепость. Ни почему на ней тяжёлое платье с узкими рукавами, застёгнутое так неудобно, словно его придумывали не для живой женщины, а для красивой куклы, которую посадили у окна и велели молчать.

Она поняла только одно: женщина у колыбели собиралась забрать ребёнка.

Маленького. Сонного. С тёмными завитками на виске и с кулачком, прижатым к щеке.

Внутри Аделины что-то резко встало стеной.

Не мысль. Не воспоминание. Не разумное решение.

Просто — нельзя.

— Не трогайте его, — сказала она.

Голос прозвучал тихо, хрипловато и чуждо. Не её голос. Ниже, мягче, с протяжной благородной выучкой, которой у неё прежде никогда не было. От собственного голоса по коже пробежал холод.

Женщина у колыбели вздрогнула так сильно, что длинная связка ключей на её поясе звякнула в тишине.

— Госпожа? — Она обернулась.

И Аделина увидела её лицо: сухое, бледное, с тонкими губами и внимательными глазами человека, который слишком много лет служил в чужом доме и привык замечать опасность раньше, чем её назовут вслух.

— Я сказала, — Аделина медленно приподнялась на локте, не сводя взгляда с ребёнка, — не трогайте его.

Женщина выпрямилась. На ней было простое тёмное платье, белый ворот, на плечах — связка серого шерстяного платка. Служанка? Управительница? Нянька? Аделина не знала. Она вообще ничего не знала, кроме того, что лежит в чужой постели, в чужом теле и защищает ребёнка, которого видит впервые.

Но странное дело: сердце уже узнало его.

Едва малыш шевельнулся во сне, в груди Аделины болезненно сжалось. Так, будто она много ночей сидела рядом с этой колыбелью. Будто знала, как он сопит, как морщит нос, когда ему снится что-то тревожное, как тянет к ней пальцы, ещё не проснувшись.

— Я лишь хотела поправить одеяло, госпожа, — осторожно сказала женщина. — В северном крыле холодно.

Северное крыло.

Слова отозвались внутри слабым, неприятным толчком. Не воспоминанием — обрывком. Каменный коридор. Закрытая дверь. Кто-то говорит надменно: «Для неё и этого достаточно». Чей-то смех. Женский, лёгкий, как серебряный колокольчик, и оттого особенно злой.

Аделина села.

Голова закружилась, но она удержалась, впившись пальцами в край покрывала. Покрывало было тяжёлым, тёмно-синим, с вышитым гербом: чёрный дракон, обвивший башню. Драконья пасть раскрыта, крылья подняты, на башне — корона.

Незнакомый герб. Незнакомая комната. Незнакомая жизнь.

Она повернула голову и увидела большое зеркало у стены.

Там сидела женщина лет двадцати пяти или чуть старше. Бледная, слишком худая для пышного платья, с длинными тёмно-русыми волосами, которые спутались на подушке. Лицо красивое, но красота эта казалась заброшенной: тонкие черты, серые глаза, тени под ними, губы без краски. Женщина в зеркале смотрела на Аделину так же потрясённо, как Аделина — на неё.

Она подняла руку.

Женщина в зеркале тоже.

— Госпожа Аделина? — спросила служанка уже иначе. В голосе появилась тревога. — Вам нехорошо?

Госпожа Аделина.

Имя будто упало в воду и подняло со дна мутные круги.

Аделина Торн.

Законная жена канцлера.

Запасная жена драконьего дома Торн.

Слова вспыхнули внутри одно за другим, чужими, острыми, как осколки разбитого бокала.

Рейгар Торн. Дракон. Канцлер империи. Муж, который не приходил неделями. Муж, который никогда не звал её по имени так, чтобы в этом было тепло. Муж, который однажды сказал ей за закрытыми дверями: «Вы получили имя Торн. Не требуйте большего».

Женщина, которую спрятали в северном крыле, пока в главном зале другая улыбалась её мужу так, будто уже примерила место хозяйки.

И мать мальчика, которого сегодня вечером собирались показать императорскому совету не как ребёнка, а как ключ к трону.

Арин.

Ребёнок в колыбели.

Её сын.

Нет. Не её.

И всё же — её.

Аделина медленно опустила ноги на пол. Камень под босыми ступнями оказался ледяным. Она едва не отдёрнула ногу, но заставила себя встать. Платье потянуло вниз тяжёлыми складками, будто само хотело вернуть её на постель и снова сделать слабой, удобной, неподвижной.

Она не позволила.

— Как вас зовут? — спросила она у женщины.

Та замерла.

Вопрос явно был неправильным. Так не спрашивали у тех, кто служит тебе много лет. Так не спрашивали, если память на месте.

Но Аделина уже сказала и не могла забрать слова назад.

— Марена, госпожа, — после паузы ответила женщина. — Я служу в северном крыле с тех пор, как вас сюда перевели.

Перевели.

Не поселили. Не проводили. Не пригласили.

Перевели.

Как вещь.

Аделина подошла к колыбели. Каждый шаг давался с трудом, но она сделала их все. Ребёнок спал, подложив ладошку под щёку. Совсем маленький. Двух лет? Может, меньше. На его тонком запястье темнела едва заметная отметина — не синяк, не родинка, а будто крошечная чешуйка, впаянная в кожу: тёмно-золотая, с мягким внутренним блеском.

Аделина коснулась края колыбели.

В ту же секунду по дереву прошла слабая искра. Не огонь. Не свет свечи. Просто короткое тёплое мерцание в резьбе.

Марена втянула воздух.

— Печать откликнулась, — прошептала она. — Наконец-то.

Аделина повернулась к ней.

— Какая печать?

На лице управительницы появилось выражение человека, который понял: беда глубже, чем казалось.

— Родовая, госпожа. Печать Торнов на колыбели наследника. Она не откликалась при вас ни разу с рождения господина Арина.

С рождения.

Значит, ребёнок был наследником. Или считался им. И именно поэтому за ним могли прийти.

Аделина провела пальцем по резному бортику. Внутри не было восторга. Только тревога, цепкая и холодная. Она ничего не знала об этом мире, о доме Торнов, о родах, о печатях, о драконах, о том, почему оказалась здесь. Но уже понимала главное: ребёнка хотели не потому, что любили.

Мир, в котором двухлетнего мальчика называли наследником, редко спрашивал, чего хочет сам мальчик.

Если за ним пришли сразу после её пробуждения, значит, в этом доме уже всё было решено без неё: сына готовили к передаче, мать — к молчанию.

За дверью раздались шаги.

Тяжёлые, уверенные, не служанкины. Потом — короткий стук. Даже не просьба войти, а предупреждение, что дверь сейчас откроется.

Марена выпрямилась. Лицо её стало строгим.

— Госпожа, это посланник из большого зала.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял молодой мужчина в тёмной форме с серебряным шитьём на воротнике. Высокий, вытянутый, с гладко зачёсанными волосами и глазами, в которых вежливость была тонким слоем льда. Он поклонился ровно настолько, насколько требовали правила, но не больше.

— Леди Торн, канцлер ожидает вас вечером в главном зале.

Аделина молчала, привыкая к тому, как неприятно звучит это «ожидает». Не приглашает. Не просит. Не желает видеть.

Ожидает.

— По какому поводу? — спросила она.

Мужчина чуть поднял брови.

— По распоряжению его светлости.

— Я спросила не от чьего имени, а по какому поводу.

Марена едва заметно повернула к ней голову. Посланник тоже услышал разницу. Видимо, прежняя хозяйка северного крыла так не говорила.

— Сегодня в доме Торнов будут представители императорского совета, — ответил он после короткой паузы. — Присутствие матери ребёнка необходимо.

Матери ребёнка.

Не жены. Не госпожи дома. Не Аделины.

Матери ребёнка.

То есть её требовали не как человека, а как приложение к Арину.

— Ребёнок тоже должен быть там? — спросила она.

— Господин Арин будет представлен позже, когда канцлер сочтёт нужным.

Аделина почувствовала, как пальцы сами сжались на краю колыбели. Марена заметила это и опустила глаза.

— Передайте канцлеру, что я приду, — сказала Аделина. — А ребёнок останется в северном крыле.

Посланник медленно выпрямился. В его взгляде мелькнуло что-то почти насмешливое.

— Леди Торн, распоряжения о господине Арине отдаёт его светлость.

— Сегодня нет.

Тишина стала такой плотной, что даже огонь в очаге, казалось, не посмел бы треснуть, если бы очаг не был холоден.

Мужчина поклонился ещё раз. Уже суше.

— Я передам ваши слова.

Когда дверь за ним закрылась, Марена некоторое время молчала. Потом тихо сказала:

— Госпожа, в этом доме не принято спорить с канцлером.

Аделина посмотрела на спящего сына.

— Значит, дому придётся привыкать.

Она сказала это спокойно. Слишком спокойно для женщины, которая ещё час назад, возможно, не принадлежала ни этому телу, ни этому миру. Но внутри у неё не было места панике. Паника требовала роскоши: времени, безопасности, права лечь обратно и закрыть глаза. У неё ничего этого не было.

У неё был ребёнок, которого собирались куда-то представить.

И муж, который считал, что её согласие не требуется.

К вечеру северное крыло окончательно показало ей, каким было её место в доме Торнов.

Комнаты оказались большими, но почти пустыми. Дорогая мебель стояла под белёсыми чехлами, словно здесь давно не ждали гостей. В коридорах гулял сквозняк. Портьеры потемнели от времени. На стенах висели портреты незнакомых людей с одинаково холодными глазами, и ни один из них будто не признавал женщину, которой велели жить под их взглядом.

Марена помогала ей одеться без лишних вопросов. Или делала вид, что без вопросов. Это было даже хуже. Молчаливое знание служанки давило сильнее прямого расспроса.

— У меня есть другие платья? — спросила Аделина, глядя на чёрное с серебром платье, которое Марена вынула из шкафа.

— Это единственное, которое подходит для большого зала, госпожа.

— Подходит кому?

Марена застыла с корсажем в руках.

— Простите?

Аделина коснулась ткани. Дорогая. Безупречно сшитая. Но в ней было что-то унизительное. Не цвет траура, нет. Скорее цвет тени. Платье говорило: я не хозяйка праздника, не жена главы рода, не женщина, к которой обращены взгляды. Я присутствую, потому что так велели.

— Оно подходит им, — сказала Аделина. — Чтобы я выглядела тихо.

Марена не ответила.

Аделина повернулась к шкафу. Там висело ещё несколько платьев попроще. Бледные, невыразительные, с выцветшей вышивкой. Но в самом углу она увидела тёмно-вишнёвую ткань. Не новую, не парадную, но живую. Глубокий цвет спелой ягоды на снегу.

— Это.

Марена медленно вынула платье.

— Госпожа, его давно не надевали. Оно не по дворцовому протоколу для такого вечера.

— Тем лучше.

— Канцлер может быть недоволен.

Аделина встретила её взгляд в зеркале.

— Марена, канцлер и так недоволен тем, что я дышу не по его распоряжению. Платье уже ничего не испортит.

Управительница впервые едва заметно дрогнула уголком рта. Не улыбнулась — нет. Но в её строгом лице появилась маленькая трещина, через которую мелькнуло что-то человеческое.

Когда Аделина вышла из спальни, Арин уже проснулся.

Он сидел на ковре возле колыбели, обняв деревянного дракончика без одного крыла. Рядом присела молодая девушка-служанка, но малыш смотрел не на неё. На Аделину.

Серьёзно. Очень тихо. Так, как смотрят дети, которые слишком рано научились не мешать взрослым.

И это ударило сильнее всего.

Не его знак на руке. Не титул наследника. Не чужой дворец.

А этот взгляд.

Мальчик не бросился к ней. Не засмеялся. Не позвал. Он просто смотрел и ждал, будет ли сегодня мама доброй, усталой, испуганной, далёкой или снова такой тихой, что её почти нет.

Аделина опустилась перед ним на колени. Платье шуршало вокруг, каменный пол холодил даже через ткань, но она не обратила внимания.

— Арин, — сказала она.

Имя легло на язык так естественно, будто она произносила его тысячу раз.

Мальчик моргнул.

— Мама?

Слово было осторожным. Не радостным. Вопросом.

Аделина почувствовала, как внутри что-то болезненно надломилось.

Она не знала, кем была прежняя Аделина. Слабой? Сломленной? Напуганной? Женщиной, которую загнали в северное крыло и годами учили не поднимать глаз? Возможно, та Аделина любила сына, но не могла защитить даже себя.

Новая — могла.

Или хотя бы собиралась научиться.

— Да, — тихо ответила она. — Я здесь.

Арин протянул ей дракончика.

— Он упал.

Аделина взяла игрушку. Одно крыло было сломано давно, неровный край потемнел от детских пальцев.

— Мы его починим, — сказала она.

Марена за спиной едва слышно кашлянула. Слишком много обещаний для первого вечера, слишком мало понимания, как устроен этот дом. Но Аделина всё равно вернула игрушку ребёнку и провела ладонью по его волосам.

— Я скоро вернусь. Ты останешься здесь. С Мареной.

— Там будет отец? — спросил Арин.

Вопрос был тихий-тихий.

Аделина не сразу ответила.

Отец.

Рейгар Торн. Драконий канцлер. Человек, который требовал её в зал, но не пришёл сам в северное крыло. Человек, чьего сына собирались представить совету, как представляют знамя, печать или право на землю.

— Будет, — сказала она наконец.

— Он сердится?

Слишком взрослый вопрос для маленького ребёнка.

Аделина наклонилась и поправила ворот его рубашки, хотя поправлять там было нечего.

— Это не твоя забота.

— Он всегда сердится, когда я шумлю.

У неё не было права возненавидеть Рейгара сразу. Она слишком мало знала. Воспоминания прежней хозяйки тела поднимались обрывками, путаными тенями, и ни одно ещё не стало целым. Но в эту секунду Аделине захотелось войти в большой зал не в вишнёвом платье, а в броне.

— Тогда сегодня ты будешь шуметь сколько захочешь, — сказала она. — Но только в северном крыле.

Арин впервые улыбнулся.

Маленькая, неуверенная улыбка. Как луч в щели закрытых ставен.

И ради этой улыбки Аделина готова была выйти против любого дракона.

Большой зал дома Торнов находился в другой части дворца, и дорога к нему оказалась длиннее, чем она ожидала.

Сначала — холодные коридоры северного крыла, где слуги отводили глаза, будто боялись, что взгляд на хозяйку сделает их виноватыми. Потом — широкий переход с окнами в сад. За стеклом сгущались ранние сумерки, голые ветви царапали небо, а над дальними крышами поднимались башни главного корпуса. Там горел свет. Много света. Тёплого, золотого, богатого. Дом словно разделили на две жизни: одну — для тех, кого показывают гостям, другую — для тех, кого держат за закрытыми дверями.

Аделина шла без сопровождения, кроме Марены. Не потому, что так хотела. Потому что за ней никого не прислали.

На лестнице перед главным крылом стояли двое стражников. Оба поклонились, но так синхронно и безучастно, будто кланялись не ей, а гербу на её платье. Вишнёвый цвет заставил одного из них задержать взгляд на мгновение дольше. Аделина заметила. Запомнила.

В новом мире она пока не знала законов, но знала людей. Взгляд, пауза, невольное движение плеча — всё это говорило громче слов.

Перед дверями большого зала Марена остановилась.

— Дальше вам одной, госпожа.

— Вас не пустят?

— Сегодня — нет.

Аделина посмотрела на высокие створки. Чёрное дерево, серебряные драконы, тяжёлые ручки в форме когтей. За дверью звучали голоса. Мужские, женские, размеренные. Иногда смех. Мягкий звон бокалов.

Там не ждали беды.

Там ждали удобную женщину, которая войдёт, склонит голову и подтвердит, что её ребёнком можно распоряжаться.

— Марена, — сказала Аделина, не поворачиваясь, — если кто-то придёт за Арином…

— Я запру северное крыло.

— Если прикажет канцлер?

Марена помолчала.

— Тогда я скажу, что не нашла ключей.

Аделина повернулась к ней.

Управительница смотрела прямо, сухо и почти сурово, но теперь эта суровость была не против Аделины. Рядом с ней.

— Спасибо, — сказала Аделина.

— Не благодарите заранее, госпожа. В этом доме за потерянные ключи иногда платят дорого.

— Значит, я постараюсь сделать так, чтобы платить пришлось не вам.

Марена опустила голову. Уже не как служанка перед обязанностью. Как человек, который впервые за долгое время услышал от хозяйки не страх, а обещание.

Двери распахнулись.

Голоса в зале не стихли сразу. Сначала несколько человек обернулись. Потом ещё. Потом волна молчания прошла по залу медленно, почти красиво, как тень от крыла.

Аделина вошла.

Большой зал дома Торнов был великолепен и холоден. Высокие окна уходили почти к потолку, между ними висели знамёна с чёрным драконом. Вдоль стен стояли канделябры, свет дрожал на серебряной посуде, на полированных кубках, на драгоценных застёжках и камнях в женских причёсках. Над камином возвышался огромный рельеф: дракон, склонивший голову перед коронованной башней.

У длинного стола собрались люди, которым явно не приходилось просить разрешения войти куда-либо. Старшие лорды, дамы, советники, представители императорского двора. Они смотрели на Аделину с любопытством, раздражением, скукой, скрытой насмешкой.

И с облегчением.

Словно решили: пришла. Значит, всё будет как задумано.

На дальнем конце зала стоял Рейгар Торн.

Аделина узнала его прежде, чем память подсказала имя.

Некоторых людей узнаёшь не по лицу, а по тому, как вокруг них меняется воздух.

Высокий, широкоплечий, в чёрном камзоле без лишних украшений, с серебряной цепью канцлера на груди. Волосы тёмные, почти чёрные, убраны назад. Лицо резкое, красивое, но в этой красоте не было мягкости — только воля, власть и привычка к повиновению. Глаза — тёмно-янтарные, нечеловечески внимательные, с таким глубоким внутренним жаром, что сразу становилось ясно: дракон в нём не метафора.

Он смотрел на неё без улыбки.

На миг в памяти вспыхнуло: эти глаза над ней, холодный голос, запах грозы и камня.

«Вы будете жить в северном крыле. Так будет удобнее всем».

Всем.

Аделина остановилась у начала стола и присела в реверансе. Достаточно глубоком, чтобы не нарушить приличия. Достаточно коротком, чтобы не стать покорностью.

Рейгар заметил.

Его взгляд скользнул по её платью. На вишнёвом цвете задержался едва заметно.

— Леди Торн, — произнёс он.

Не жена. Не Аделина.

— Ваша светлость, — ответила она.

В зале кто-то тихо вдохнул. Возможно, это обращение тоже было неправильным. Слишком официальным для супруги. Слишком холодным для женщины, которую привыкли видеть сломленной.

Хорошо.

Пусть привыкают.

— Мы уже начали обсуждение, — сказал Рейгар.

— Я заметила.

Пауза.

Слева от канцлера раздался лёгкий женский смех.

Аделина перевела взгляд.

Селеста Вейл оказалась именно такой, какой её хотелось бы ненавидеть с первого взгляда, если бы ненависть не была слишком щедрым подарком. Светлые волосы уложены безупречно. Платье цвета тёплого золота открывало плечи ровно настолько, чтобы это выглядело не дерзостью, а правом. На шее — тонкая цепочка с чёрным камнем. В руках — бокал, который она держала не как гостья, а как женщина, давно считающая этот зал своим.

Она сидела рядом с местом хозяина.

Рядом с Рейгаром.

И улыбалась Аделине так мягко, будто встречала бедную родственницу, которую из милосердия пустили к столу.

— Леди Торн, — сказала Селеста, и её голос оказался нежным, почти певучим. — Как приятно видеть вас среди нас. Мы уже начали беспокоиться, не слишком ли суров северный воздух для вашего… уединения.

Несколько гостей улыбнулись.

Аделина поняла сразу: это была ловушка. Ответь резко — будешь истеричной. Промолчи — проглотишь унижение. Попробуй оправдаться — подтвердишь, что место твоё действительно там, где тебя спрятали.

Она спокойно посмотрела на Селесту.

— Благодарю за беспокойство. Северный воздух бодрит. А уединение иногда позволяет видеть дом яснее, чем тем, кто всё время проводит при ярком свете.

Улыбка Селесты не исчезла, но стала тоньше.

Рейгар чуть повернул голову. Не к Селесте — к Аделине.

Впервые за вечер в его взгляде появилось нечто похожее на интерес.

— Сядьте, — сказал он.

Для неё оставили место почти в середине стола. Не рядом с мужем. Не напротив него. Между пожилой дамой в жемчугах и худым лордом с длинными пальцами. Место достаточно заметное, чтобы все видели её присутствие, но достаточно далёкое, чтобы никто не перепутал её с хозяйкой.

Аделина села. Спина прямая, руки спокойно легли на колени. Она не стала искать глазами поддержки. Это было бы ошибкой. В хищном зале слабость чувствовали быстрее, чем запах дыма.

Рейгар не стал затягивать.

— Сегодня в доме Торнов присутствуют представители императорского совета, — сказал он. Его голос заполнил зал без усилия. — Повод известен большинству из вас. После последних решений двора вопрос о преемственности вновь открыт.

Аделина слушала и одновременно наблюдала.

Старый лорд справа от Селесты чуть наклонился вперёд. Дама в жемчугах поджала губы. Молодой советник у стены не сводил взгляда с Рейгара. Слуги двигались тише обычного.

Значит, это важно. Не семейный ужин. Не простое объявление.

Рейгар продолжал:

— Императорский дом нуждается в устойчивости. Роды нуждаются в ясном праве. Кровь Торнов связана с древним договором, и мой сын Арин будет представлен совету как возможный наследник, чья линия может быть признана достаточной для сохранения равновесия.

Мой сын.

Не наш.

Аделина почувствовала, как в груди поднимается холодная ярость. Не крикливая, не слепая — ясная. Ровная. Опасная.

— До окончательного решения, — сказал Рейгар, — ребёнок будет находиться под особой защитой дома Торнов и императорского совета.

Особая защита.

Она уже научилась слышать, что в этом доме прячут за красивыми словами.

Особая защита означала: заберут.

Совет означал: решат без матери.

Дом Торнов означал: Рейгар.

Аделина подняла взгляд на мужа. Он говорил без колебаний. Ни разу не посмотрел на неё, пока произносил решение об Арине. Будто её реакция не имела веса.

Селеста же смотрела.

И улыбалась.

Мягко. Почти сочувственно.

— Разумеется, — произнёс худой лорд рядом с Аделиной, — леди Торн понимает важность момента.

Все взгляды повернулись к ней.

Вот он. Настоящий смысл её вызова. Ей не предлагали участие. Её вывели как печать под готовым договором. Материнское молчание должно было стать согласием.

Аделина неторопливо взяла бокал с водой. Сделала маленький глоток. Поставила обратно. Руки не дрожали.

— Леди Торн, — сказал Рейгар. — Вы понимаете?

В его голосе звучало предупреждение.

Не спрашивай. Не спорь. Не ставь меня перед ними в неудобное положение.

Аделина почти услышала прежнюю себя — не свою, но ту, чьи страхи ещё жили в стенах этого тела. Та женщина, возможно, опустила бы глаза. Согласилась бы. Потом ночью плакала бы у колыбели, слишком поздно поняв, что сына уже не вернуть в обычную детскую, где игрушечный дракон потерял крыло.

Аделина не опустила глаз.

— Я понимаю, что речь идёт о моём ребёнке.

Тишина стала мгновенной.

Даже Селеста перестала улыбаться на один вдох.

Рейгар медленно повернулся к ней всем корпусом.

— Наш сын принадлежит роду Торнов.

— Сын не принадлежит роду, ваша светлость. Он носит имя рода.

В зале кто-то тихо ахнул.

Рейгар смотрел на неё так, будто пытался понять, где именно в знакомом механизме сломалась шестерня. Наверное, прежняя Аделина никогда бы не сказала такого при гостях. Никогда бы не поставила материнское право выше родового.

— Вы забываетесь, — произнёс он низко.

— Напротив. Кажется, я наконец начала вспоминать.

Опасная фраза.

Слишком близкая к правде.

Но она уже была сказана.

Селеста мягко вмешалась:

— Дорогая леди Торн, никто не желает вам зла. Вам стоит радоваться. Не каждой женщине выпадает честь родить ребёнка, способного укрепить империю.

Аделина посмотрела на неё.

— Ребёнка рожают не для того, чтобы укреплять стены чужой власти.

Селеста склонила голову набок.

— Как трогательно. Но иногда личные чувства должны уступать долгу. Если вы устали, я могла бы взять заботу об Арине на себя на несколько дней. Ребёнку рядом с троном нужна спокойная рука, а не страх матери.

— Согласна, — спокойно сказала Аделина. — Именно поэтому я удивлена, что за столом так много людей, готовых обсуждать долг матери, но так мало тех, кто вспомнил о долге отца.