Тот самый гость

Телефон приложен плечом к уху, пока я прохожу на кухню в поисках съестного для собаки.

— В смысле, нашёлся? Его хозяин обнаружился? — спрашивает она, чем напоминает о том, что я должна сделать в ближайшие дни.

— Да нет. В смысле, нашёлся, ты ведь звонила, говорила, что отпустила гулять, а он не вернулся. Лежал на коврике под моей дверью, когда я пришла домой.

Мою грудь наполняет радость, совершенно забываю о том, что после смены я дико устала.

Мы с Людой разговариваем по телефону ещё пять минут, и после я кормлю Снежка. Собака охотно ласкает, издавая специфические звуки, а я, присев на табуретку, наблюдаю за ней.

Лабрадор, значит.

Люда, как только его увидела, назвала породу пса. Вчера ночью, пока выдалась свободная минутка я вбила в поисковике название этой породы, прочла рекомендации и специфику обращения с собакой, какие могут быть у нее болезни. Там было достаточно много информации по уходу за домашним животным. Оказывается, это идеальный питомец для большой и полноценной семьи. И, как жаль, что я не в состоянии ему предложить это, кроме своей компании.

И надо же было ему увязаться за мной? Снежок очень умный пёс, несмотря на то, что ещё не совсем взрослая собака. Люда предположила, что ему месяцев шесть-семь, и конечно же, необходимо как можно быстрее найти его настоящего хозяина.

— Пора в ванную комнату? — спрашиваю я, когда Снежок подходит ко мне. Облизываясь, он кладёт мордочку на колени, словно напрашивается на ласку. Я глажу его по шерстке, приговаривая, какой же он умный пес.

Огромные собачьи глаза заглядывают в мои, как будто ищут там что-то. Поначалу они грустные и печальные. Но потом, когда он громко лает в ответ, в его глазах загорается огонек.

— Ты, наверное, хочешь играть, а у меня даже никакой игрушки для тебя нет.

Он опять лает, и, вытянув язык, как будто улыбается.

— Тогда идем купаться. Только нужно, чтобы ты мне помог. Завтра после посещения ветеринарного врача погуляем в парке, договорились?

Ещё один собачий лай, как будто пёс радостно и утвердительно отвечает на мой вопрос. Вспоминаю, что мама писала смс, просила позвонить ей. Я тут же хватаю телефон со стола и набираю её, а тем временем пёсик, чувствуя себя как дома, проходит дальше коридора в комнаты.

— Але, мам, привет! Прости, что долго не звонила...

— Верочка, ничего страшного, детка, — перебивает она, хочет спросить о самом главном, пока не забыла. — У тебя все хорошо?

— Да, — отвечаю ей, открывая дверь в ванную комнату.

Движением руки указываю Снежку, давая понять, чтобы он запрыгивал в саму ванну. Собака немного мнется, поскуливая. Поди, привык к условиям жизни своего хозяина или хозяйки. Чем больше я думаю о последнем, тем быстрее сокращается мое сердце.

— Не бойся, мой хороший, — подгоняю его.

— Вера? — слышу мамин голос.

— Да, мам, я тут.

— Ты не одна?

— У меня гость, — говорю ей с улыбкой в голосе. — Особенный.

Снежок чувствует, что речь идёт о нем и тут же громко лает, становясь передними лапами на край ванны.

— Я надеюсь, он – мужчина?

— Можно и так сказать.

— Это же замечательно, дорогая! — радостно восклицает она. — Наконец-то, ты не одна, хотя бы сегодня.

— Мам, я включу громкую связь, погоди, — нажимаю на соответствующую кнопку и кладу телефон на поверхность стиральной машины. — Давай, Снежок, поднапрягись.

Кое-как помогаю ему поместиться в ванную, затем открываю напор тёплой воды, чтобы для начала намылить красавца.

— Вера, мне как-то неудобно. Ты не одна, и на громкой связи со мной. Я позвоню позже, когда...

— Всё нормально, я с собакой.

Снежок приветственно гавкает.

— С собакой? — судя по голосу мамы, она слишком удивлена.

— Да, — руками намыливаю собачью белую шёрстку, почесывая подушками пальцев. Он с удовольствием подставляет свою мордочку. — Пес прибился к нашему дому. Весь холодный, голодный... Стало жаль его.

— Вера, — мама вздыхает, но я как будто не слушаю её, продолжаю говорить.

— Он нуждался в помощи. Я взяла его, и теперь он живёт у меня, но это временно.

— Почему? — кажется, мама положительно воспринимает данную ситуацию.

— Это породистый пёс. Лабрадор. У него однозначно есть хозяин, такие собаки просто так не оказываются на улице.

— Потерялся?

— Скорее всего.

— А я уже понадеялась, что у тебя появился мужчина.

Слышно только, как шумно льется вода, пока мы со Снежком замолкаем, готовые слушать мамин диалог. Но, как ни странно, и мама молчит. Ждёт, наверное, что я отвечу. Все её разговоры по поводу меня и новых отношений, которых не жду, заканчивались моим: «ладно я перезвоню, сейчас занята». Знаю, что мама желает своей дочери счастья и только, но... Я не могу. Глеб продолжает прочно жить в моих воспоминаниях.

— Доченька, я переживаю за тебя, ты же знаешь.

— Знаю, — хрипло отвечаю ей, пока ее голос продолжает доносить из телефона, как каждую ночь и каждое утро она молится за меня. От всего сердца мама желает встречу с тем самым мужчиной, с которым я могла бы ощутить себя вновь счастливой.

— Глеба не вернуть. Мне очень жаль, девочка моя, но перестань себя хоронить вместе с ним. У тебя вся жизнь впереди и не какая-нибудь, а самая лучшая. Настрадалась вдоволь, теперь и счастью должна быть открыта дверь. Собака прибилась — примета хорошая. Значит, быть новому другу.

Продолжая молчаливо слушать ее слова, слезы напрашиваются без приглашения. Руками механично глажу собаку, которая тихонько поскуливает, глядя на меня. Мама первая завершает вызов и желает мне спокойной ночи. Я отвечаю ей тем же, но она уже не слышит. Отключилась. Я тоже: смотрю в одну точку, и слезы текут по щекам, тихонько друг за другом, с лица в ванную, наполненной водой, где крутится и виляет хвостом белый пес. Он не дает надолго погрузиться в молчаливую печаль.

— Снежок! — восклицаю от неожиданности и тут же смеюсь, когда мыльные брызги ударяют мне в лицо. Мокрый пес знатно стряхивает с себя лишнюю пену, распространяя капли воды по всему кафелю. Видимо, спать я лягу не раньше, чем часа через два. Придётся за ним убирать.

Вот шкодник!

Если я не смогу забыть...

Выходные пролетают незаметно.

Не могу сказать, что я отдохнула, зато отвлеклась, поскольку хлопоты теперь иные и приятные. Их создает Снежок.

Его присутствие все меняет в моей жизни, держит в приятном тонусе и тело, и настроение; добавляет волшебных красок в атмосферу наступающего Нового года. На дворе десятое декабря, но праздник не ждет, а заглядывает в каждый уголок улицы. Он стучится во все двери домов, магазинов, торговых центров и других зданий; напрашивается в гости в виде украшенной елки, с переливающимися гирляндами и разноцветной мишурой, белоснежного декора камина или его имитации. Гирлянды развешаны повсюду, кругом в прямом смысле слова «все горит». И как? Очень красиво. Наверно, впервые после случившейся трагедии с Глебом думаю об этом; о том, что меня окружает и продолжает окружать прекрасное. О том, что жизнь не стоит на месте, она всегда движется и со временем заставляет двигаться тебя, несмотря на горечь потери. Быть может, вот оно: пришло время все отпустить и наслаждаться хотя бы таким замечательным явлением природы как зима? Весь город и его жизнь пропитана зимним праздником, да и сама пора в этом году выдалась настоящей: со снегом пушистым, морозцем, щиплющим носы и щеки. Ощущаешь все это, когда в яркий солнечный день гуляешь с собакой или бродишь по парку в переливающийся разноцветными огоньками темный вечер. Кругом все пестрит, искрится. Эти дни я выгуливаю собаку в сквере недалеко от дома. Поводок так и не приобрела, к тому же Снежок не намерен убегать от меня, наоборот, находится рядом, а если умчится на далекое расстояние, то останавливается и ждет меня.

В очередной раз я откладываю поиски настоящего хозяина Снежка. Этот вопрос остается все еще открытым. А совесть поедает меня изнутри. За несколько дней я прикипела к этому псу. Как будто всю жизнь он был моим верным другом, а я — его преданной хозяйкой. Но всякий раз, при виде Снежка, понимаю, что долго отвергать подобный факт не стоит, поскольку, все хорошее когда-нибудь заканчивается.

Сегодня я пробуду на работе до вечера, поэтому оставляю Снежку две миски с едой и водой, чтобы он не был голодным. Пёс очень разумный, и я не переживаю за него. Вчера знакомый ветеринар осмотрел его, ничего не обнаружил подозрительного, единственное, я и раньше замечала, как пес прихрамывает на одну лапку. Ветеринар также обратил внимание и сделал снимок. Чуть позже констатировал ушиб. Лапку пришлось плотно перевязать бинтом и запретить на какое-то время прыжки с бегом, чтобы не нагружать ее. Я не в состоянии контролировать активность собаки, пока нахожусь на работе. И это еще одна причина, по которой необходимо дать объявление о находке.

Всякий раз, когда я вижу перебинтованную его конечность, я вспоминаю о пациенте Гурове и его руке. Мысленно провожу параллель: все же, последнему досталось больше.

Жалко двоих. И пса, и мужчину: одного за то, что потерял дом, когда второй и вовсе мог потерять жизнь.

— Неужели, это вы?

Голос Гурова кажется таким знакомым и будоражащим, что щемит в области сердца. А ведь ещё пару дней назад, я готова была нагрубить за его проявленный ко мне интерес.

Зайдя в его палату, я наблюдаю мужчину в сидячем положении на кровати с приподнятой спинкой. Он осматривает меня, когда протягиваю ему градусник. Его глаза все такие же яркие и светлые, тёмные волосы вьются на концах, чёлка игриво спадает на лоб, из-под которой смотрят на меня все тот же голубой взгляд. Больничная одежда пациента — белого цвета футболка и такие же штаны — выделяет смуглый тон его кожи, что очень удивительно, сейчас ведь зима. Либо он только что вернулся из далеких тропических стран, либо, таков его натуральный оттенок.

— Это я. Вы ожидали увидеть кого-то другого? — отвечаю ему запоздало.

Мысленно даю себе оплеуху, поскольку позволила вытаращиться на него, и Гуров это заметил.

— Кого-то другого я видел вчера и позавчера. И должен сказать, это были не вы.

— Какая жалость, — подыгрываю ему. — Или счастье?

— Счастье свершилось. Сегодня я вижу вас и от этого чудесно на душе, — сердцеед улыбается белозубой улыбкой.

Принимая градусник, он кладёт его на тумбочку рядом с кроватью. Зачарованно наблюдаю за движущейся рукой, отмечаю широкую ладонь и крепкое предплечье. Его здоровая рука кажется сильной и привлекательной. Не воображала себе, что обыкновенные мужские руки могут заинтересовать наряду со смуглой кожей.

— О чем вы думаете? — вопросы моего пациента определенно распространяют вибрации по телу.

— О том, что вам необходимо измерить температуру, — даю ему понять, по какой причине пришла сюда.

— Все нормально. Я ни разу не лихорадил, как очутился здесь.

— Тогда измерите чуть позже, у меня нет времени ждать, вы не единственный пациент в отделении этой больницы.

Я слишком дезориентирована, и по привычке проявляю холодность по отношению к нему, но, кажется, Гурова мало интересует мой тон и мое настроение.

— Как вы себя чувствуете? — все же стараюсь вести себя более приветливо, и в моей компетенции поинтересоваться вначале о здоровье, а не поддаваться бесполезным дискуссиям.

— Немного лучше.

Я подхожу ближе и присаживаюсь на стул, который стоит рядом с кроватью больного.

— Боли в руке?

— Приемлемые.

— Нога?

— Айболит сказал, обыкновенная царапина, но вот пригласить вас на танец у меня пока не выйдет.

Я останавливаю на нем взгляд, и мужчина громко сглатывает.

Танцевать со мной ему уж точно не придётся. Неделя-другая, и Гурова выпишут, как всех пациентов с переломами до него. У заведующего отделением к нему особенный подход и внимание, я пытаюсь не отставать, хотя, зачем мне это нужно?

— Может быть, вас что-то беспокоит?

— Вы, — ни капли не задумываясь, отвечает он. — Вы беспокоите меня.

Я резко вскакиваю со стула, он продолжает наблюдать за мной и ждать реакции на свои слова.

Сработало. Поздравляю.

В какой-то степени я зла на пациента. Зачем он так говорит? Чего он добивается, и что ему нужно от меня?

— Олег Викторович, давайте договоримся о соблюдении приемлемой дистанции в общении пациент-медсестра, без перехода на личный интерес и затрагивания тем индивидуального характера. Вы здесь, чтобы лечиться, я здесь — чтобы лечить вас. Вы выполняете все назначения Анатолия Анатольевича, я же вам в этом помогаю. Чем быстрее вы оправитесь от случившегося с вами, тем быстрее выпишитесь отсюда, вернётесь домой, и забудете все как страшный сон.

Моё дыхание частое, сердце стучит, ударяясь о ребра, отдаваясь пульсом в горле и висках. Барабанит настолько громко, что, уверена, самому Гурову слышно.

Не помню, чтобы кто-то заставлял меня нервничать и злиться на саму себя за то, что не в состоянии игнорировать подобного рода флирт или… не знаю даже, как это назвать.

— А если...— нарушив тишину, мужчина решается продолжить наш диалог. — А если я не смогу забыть...

— Тогда, будьте готовы, через десять минут вас доставят на УЗИ и процедуры, — отчетливо проговариваю, сбегая от Гурова. — Отдыхайте.

В коридоре за дверью его палаты я прислоняюсь к стене и буквально сползаю по ней, поскольку от волнения ноги не держат.

Да, он привлекателен и пользуется своими прекрасными внешними данными. Однозначно подруг у Гурова столько, что и не сосчитать. Но моя работа — это далеко не то место, где позволено вести себя подобающим образом и пудрить мне мозги.

— Чего это ты румяная такая, температуришь? — пересекаюсь в коридоре с Олей из процедурки. Ее глаза игриво сверкают, глядя на меня.

Она видела, как я вышла из вип-палаты и теперь будет жужжать повсюду назойливой мухой.

— Давление, — всего-то отвечаю ей, намереваясь пройти мимо.

— Мы тут кое-что услышали, пока ты была на выходных, — все же тормозит меня, приговаривая шепотом. — Олега сбили умышленно.

Ах, Олега.

Смотрю, здесь много, чего произошло, пока меня не было. Я недовольно скрещиваю руки на груди, но все-таки интересуюсь.

— И кто? Почему?

— Ты-то и узнаешь, — откровенно смеётся Литвиненко.

Она опять за свое. Не дай бог мне закатить глаза к потолку и цокнуть языком.

— Я помогаю ему в лечении, а в ваших с Жанной авантюрах не участвую, — пытаюсь не раздражаться при ней, но у меня едва получается.

— Германова, ты к нему чаще заходишь, чем в сестринскую, давай откровенно...

— Что? Не поняла? — отвожу ее за локоть в сторонку.

Я на самом деле не понимаю, что за бред Литвиненко несёт. Какой, чаще? Один раз за сегодня зашла. Ладно, два. Первый раз — он ещё спал, тогда я решила проведать больного позже.

— Знала бы ты, сколько раз он спрашивал о тебе, пока ты была на выходных, — зачем-то продолжает она шёпотом щекотать мои и без того расшатанные нервные клетки.

— Сколько? — черт дёргает меня за язык переспросить.

— За все время я была у него в палате раз шесть…

Зачем так много?

— И каждый раз он спрашивал о тебе. Когда твоя смена и все такое. Ты явно ему нравишься, Вера. Тебе-то он сможет открыться.

— Детский сад, — уж не выдерживаю, не зная, что ответить на её предположения.

— Не детский сад. Влюблен наш Гуров, это видно невооружённым глазом. Никто из пациентов не интересовался тобой так, как он.

— В следующий раз, как будешь заходить к нему, передай: больница — это не место для …свиданий и тем более влюбленности, — говорю ей, собираясь заканчивать тему Гурова и его чувств.

— Эх, Верка, Верка...

Оля машет на меня рукой, дескать, все со мной понятно, а я разворачиваюсь и быстрым шагом иду на пост, пока она не попыталась вдогонку еще чего добавить.

Влюблен, надо же!

А вот и Анатолий Анатольевич идёт навстречу, поэтому Литвиненко умолкает и направляется к рабочему месту, в процедурный кабинет. Там ей и место.

— Вера Николаевна, — обращается заведующий, подходя к посту. — Отлично выглядите.

— Благодарю вас, Анатолий Анатольевич, просто выспалась и полна сил.

— Сегодня силы вам определенно пригодятся. Возможно, придётся повозиться с больными дольше обычного.

Да я всегда вожусь. В нашем отделении по-другому не получается.

Правда, этого я не говорю вслух, лишь киваю головой в знак согласия.

— Что нужно сделать? — спрашиваю его и вижу в руках хирурга историю болезни Гурова.

Только не он. Опять?

— Я вас попрошу лично уделить внимание одному нами всеми известному пациенту, — говорит загадочным тоном завотделением Лукин, облокачиваясь на стойку, огораживающую медицинский пост. — Олегу Викторовичу назначены процедуры и УЗИ коленного сустава, дабы лишний раз убедиться, что с ногой все в порядке.

Все это успела прочесть ещё с утра в его истории болезни, кроме того, что должна буду сопровождать больного лично. По крайней мере, так я расцениваю слова начальника: «уделить внимание». Лукин не просит, он приказывает, как можно чаще приглядывать за пациентом из «пятой» палаты.

— А как же остальные больные?

Если я постоянно буду нянчиться с Гуровым, то другие мои десять пациентов останутся и вовсе без внимания.

— Медбрат Давыдов сегодня вам в помощь.

— Не лучше ли, что бы Давыдов помогал пациенту, требующему той самой помощи все двадцать четыре часа в сутки?

Анатолий Анатольевич отвечает спустя определённую паузу, а я прикусываю язык — не удержалась от возражений.

— Не лучше. Ни на кого другого я не могу положиться, Вера Николаевна. Сколько раз я говорил вам, что вы специалист ответственный, заслуживаете более высокого к себе внимания и соответствующего положения в нашей больнице.

— Спасибо, конечно, но...

— И никаких "но". Мне все ещё нужна толковая старшая медсестра. Подумайте об этом.

Задерживая взгляд на начальнике, я провожаю его статную фигуру, движущуюся по коридору. Чуть позже, когда он исчезает из виду, мой взор натыкается на историю болезни Олега Викторовича Гурова. В который раз я беру документ в руки, но впервые интересуюсь данными пациента, отображенными на первой странице. Что же вы за фрукт такой, Олег Викторович, и почему столько шума вокруг вас?

Долго скучать не придется

Итак, Олег Викторович Гуров, возраст: тридцать пять лет. Родился 1-ого января 1985 года...

Надо же, в самый Новый год.

Мой указательный палец скользит по медицинскому документу, знакомясь далее с информацией о больном. Я должна была поинтересоваться его данными раньше, но работы всегда достаточно, что порой пропускаешь сей факт, лишь уделяя внимание листу назначений. Читаю дальше...

Место работы и должность: адвокат в такой-то компании с юридическим профилем и адвокатском бюро.

Жаль, история болезни не предполагает подробного описания профессиональной деятельности пациента. Но слово «адвокат» определённо отвечает на множество моих вопросов. Дальше — место жительства... О-па, а живёт-то он и работает не в этой местности, а в соседнем городе за сто пятьдесят километров отсюда. Не так далеко. А обнаружен? В посёлке таком-то. И кем? Здесь не написано.

Я откладываю его историю, и прикусив нижнюю губу задумчиво анализирую все прочитанное. В принципе, ничего особенного. Частенько за пределами нашего города случаются транспортные происшествия: аварии, или сбивают кого, как будто самое проклятое место. Вот и Гурову не повезло. А поскольку адвокат он хваленый, то тут все ясно, зачем и для чего нужны перед ним танцы с бубном. И как-то странно, никто не посещал его из родственников. Обычно спустя час после поступления, родные обивают пороги в отделении. Или все же кто-то приезжал?

Вновь копошусь в истории болезни, находя там на тот самый ужасный случай номер телефона с пометкой «приятель»: Константинов Сергей Александрович. Жаль, что звонок телефона отвлекает меня от расследования по делу Гурова и все, что с ним связано, иначе могла бы найти некоторую информацию.

— Отделение, — отвечаю я, подняв трубку.

— Девочки, ну мы ждём же, — слышу недовольный женский голос по другую сторону связи. — Пациент с фамилией Гуров записан на девять утра на УЗИ. Есть пометка «привезут». Вы где там?

Твою ж…! Я гляжу на огромный циферблат часов, установленных на стене, и отвечаю:

— Прошу прощения, много работы, больного уже повезли.

— А у кого её мало? Ждём.

И повесили трубку. Хамка.

Елки-палки. Со всех ног несусь в знакомую родную пятую палату.

— А я думал уже самому ковылять до поста, а там — на этаж с физиотерапией, — похоже, шутит Гуров, когда я в буквальном смысле слова врываюсь к нему. Мужчина пытается встать, но я жестом руки показываю, чтобы не двигался.

— Немного заработалась, а так — да, мы едем на седьмой этаж в кабинет ультразвукового исследования, — констатирую факт и подвожу к нему кресло для перевозки больных.

— То есть, сопровождать меня будете вы?

Я, кто же еще? Как будто он не знает.

— Если вы имеете что-то против, то вашу компанию может украсить Игорь Валерьевич, а я займусь своей основной работой, вместо того чтобы выполнять функции сиделки.

— Я же не специально… — звучит немного обиженно из уст пациента.

Честно, я не желала, чтобы из меня выходила подобного рода желчь, но так не люблю, когда в мой запланированный рабочий день вмешиваются.

— Вы про того молчаливого очкарика? — видимо, имеет в виду Давыдова. — Увольте.

— Чем он вам не угодил? — интересуюсь я. Как только помогаю больному приподняться, он осторожно присаживается в кресло.

— Наоборот. Спасибо ему, помог мне в нелёгком деле.

— Каком же? — отвлеченно спрашиваю, аккуратно одолевая дверной проем палаты.

— Право, неудобно мне об этом говорить, но с вами поделюсь…

Я везу его по длинному коридору: Олег Викторович сидит в кресле ко мне спиной. Видно, как одна нога вытянута вперед на подложке, вторая — свободно расположена рядом; поврежденная кисть одной руки согнута и зафиксирована бинтом возле груди.

Он что-то продолжает рассказывать, наверное, чтобы не возникала пауза между нами. Я стараюсь поддерживать разговор короткими фразами, не проявляя особого внимания. Ключевое слово «стараюсь». С Гуровым погрузиться в свои мысли и вести себя на рабочем месте как обычно, не получается.

В медкабинете Олег Викторович пытается расшевелить серьезный женский коллектив. Подобно мне они настороженно принимают его реплики и шуточки. После проведения своей работы, женщины все же посмеиваются, расслабляя обстановку. Мне единственной не до смеха. Я всякий раз дёргаюсь, по привычке тянусь на пост — рабочее место, которое пришлось покинуть не по своей воле. «Все нормально, Вера», — успокаиваю себя, вспоминая о том, что сейчас там Давыдов. Главное, чтобы он не напортачил и не навёл свои порядки. Терпеть этого не могу.

Записав результаты исследования, и вложив их в историю болезни, нас отправляют обратно в наше отделение, поскольку сустав ещё недостаточно зажил для проведения физиопроцедур. Значит, я не провожусь с данным пациентом весь день, что немного радует. Мысленно, одной ногой я уже стою у поста на своем привычном месте.

— Чувствую себя инвалидом, — говорит мне с долей досады Гуров, пока мы спускаемся в лифте на третий этаж хирургии.

— Это временно, и никакой вы не инвалид. Вам ещё повезло, что не все так плачевно. Могло закончиться и хуже.

— Вы правы, но все равно, оказаться здесь в мои планы не входило, тем более с травмами, которые требуют времени, чтобы сойти на нет. А времени у меня на болячки, к сожалению, не так много.

Мы выходим из лифта, и я молчу, перевариваю его слова.

Похоже, человек живёт жизнью с яркими событиями. У него куча дел, ему некогда скучать, дни насыщены постоянными поездками и командировками.

— Так хочется на свежий воздух, — вдруг говорит он, пока я везу его по коридору обратно в палату и размышляю о его жизни. — Надоели эти чёртовы стены.

— Ничего не поделаешь, вам придётся здесь на какое-то время задержаться, — поддерживаю его в разговоре, доставляя в палату кресло, в котором он сидит.

— Везите меня прямо в ванную комнату.

Я так и делаю, не задавая ему лишних вопросов.

— Если, понадобиться моя помощь, вот, — протягиваю ему пульт для вызова и собираюсь развернуться, чтобы уйти, как прикосновение руки Олега останавливает меня.

— Вера... Николаевна, — добавляет он, когда я смотрю на него с удивлением. Он не решается перейти на «ты», и вряд ли подобное произойдёт здесь, в стенах этого медицинского заведения. — Останьтесь, пожалуйста.

Мой вопросительный взгляд вызывает на его лице недоумение.

— Что у вас за ранка на щеке? — только сейчас замечаю глубокую царапину, вглядываясь в него. Весь день избегала будоражащего голубоглазого взгляда, а тут не удержалась.