Лавка зелий, или воспитание непутевых мужей

— Но как? — спрашиваю я почти с отчаянием. — Как я здесь оказалась? Кто меня перенес?

— Не знаю, — кот равнодушно зевает. — Магия. Это не моя специальность. Но теперь ты здесь. И тебе нужно как-то жить.

Я закрываю глаза. Спорить с котом, который умеет разговаривать, было бы верхом безумия. Я открываю глаза и говорю:

— Хорошо. Тогда мне нужно хотя бы разобраться в этом доме. И что-то поесть. От стресса я хочу есть.

Кот спрыгивает с прилавка и направляется на кухню, помахивая рыжим хвостом.

— За мной. Я тебе все покажу.

Я начинаю с кухни. Мне нужно понять, что здесь есть. Где хранятся продукты. Чем вообще можно утолить голод. Я открываю деревянные шкафчики, и моим глазам предстает скромный запас: несколько мешочков с крупой, вяленое мясо, банка с каким-то вареньем и, к моему удивлению, половина буханки хлеба — черствого, но вполне съедобного. На нижней полке я нахожу керамический горшок и снимаю с него крышку. Молоко. Еще не прокисшее.

Я смотрю на это богатство и чувствую, как к горлу подступают слезы — от радости, а не от горя. Я никогда не думала, что могу так радоваться хлебу.

Помимо продуктов, я нахожу несколько монет в маленьком кожаном кошельке, спрятанном в ящике стола. Медные, незнакомые, с каким-то узором.

— Хью, — зову я, — где здесь можно купить еду?

Кот появляется на пороге, вылизывая лапу.

— Если пойти по улице до перекрестка, там есть пекарня. Утром она открывается. У хозяина — седые усы и вредная собака. Но хлеб у него хороший.

Я прячу монеты в карман платья и возвращаюсь к уборке.

Я не могу просто сидеть. В моей голове слишком много мыслей, и я знаю, что могу успокоиться, только если мои руки будут заняты.

Поэтому я беру тряпку — старую, застиранную, но чистую — и начинаю протирать пыль. Я вспоминаю свой крошечный дом, свои бесконечные уборки в выходные, когда я оттирала плиту до блеска, скребла ванну, переставляла книги на полках.

Мой бывший муж посмеивался надо мной: «Всегда найдешь, чем заняться». Но это было моим убежищем. Это был способ почувствовать контроль над собственной жизнью.

Здесь нет средства для мытья стекол. Нет губок с абразивным слоем. Нет даже обычного мыла, которое я привыкла использовать. Но я нахожу кусок серого мыла, которое пахнет щелоком и жиром. И прохладную воду в кувшине.

Я начинаю с малого: мою посуду, которая стоит на столе — несколько тарелок, кружки, глиняный кувшин. Вода становится мутной, но посуда начинает блестеть.

Затем я принимаюсь за столешницу. Я тру ее тряпкой, смоченной в мыльной воде, пока она не становится чистой. Грязь сходит серыми разводами, и я чувствую удовлетворение от каждого нового чистого пятна.

Я перехожу к полкам. Там, где стояли банки с приправами, я перемещаю их, чтобы протереть поверхность. Я нахожу старое перо — кто-то оставил его за кувшином. И засохший лист, похожий на лавровый. Я аккуратно складываю их в сторону — может пригодиться.

Самое сложное — это плита. Сажа и копоть покрывают ее слоем, который я пытаюсь оттереть мыльной водой, но это почти невозможно.

Я нахожу в углу кусок пемзы — грубый камень, который оказался идеальным инструментом. С его помощью я счищаю нагар с чугунной решетки. Это тяжелая работа — от плиты начинает болеть спина и руки. Но я не останавливаюсь. Я переставляю чугунки, протираю дверцу, чищу золу, оставшуюся после моего первого костра.

Через час кухня начинает выглядеть почти жилой. Солнце уже встает, золотистый свет пробивается через маленькое окошко и ложится на дощатый пол. Я нахожу веник из прутьев и сметаю грязь в угол. Пыль кружится в воздухе, но это приятная пыль — та, что означает, что я привела этот дом в порядок.

Я завариваю себе мятный чай и сажусь на подоконник, обхватив кружку ладонями. Тишина. Покой. Я устала до ломоты в костях, но в этой усталости есть что-то очищающее. Я смотрю в окно.

На улице золотой рассвет. Брусчатка влажная от росы, и желтый свет делает ее похожей на старую карту. Из труб соседних домов поднимается дым — люди просыпаются.

Я вижу его.

Он выходит из своего дома — через дорогу, тот самый мужчина, лорд Доминик. Темные волосы растрепаны, на плечах накинут плотный плащ. Он придерживает дверь и что-то говорит кому-то внутри, затем шагает по улице.

Его походка уверенная, тяжелая. Он не замечает меня — или просто не смотрит на чужое окно. Но я вижу, как он оборачивается в сторону моего дома, и замирает на секунду, как будто чувствуя мое присутствие. Я хочу отодвинуться от окна, но не могу.

Я смотрю на него, и он смотрит на мое окно, а за моей спиной разевает пасть Хью и начинает свой обычный утренний обход по кухне в поисках еды.

Я отвожу взгляд и делаю глоток чая. Горячий, терпкий, он обжигает горло, но я не обращаю на это внимания.

Я здесь. Это не сон.

Он уходит, его фигура становится все меньше и скрывается за поворотом. А я сижу на подоконнике, смотрю на его пустой, темный дом и думаю о женщине, которая ушла с мешочком порошка в ладони. Жива ли она? Добралась ли до сестры? Смогла ли выпить она это зелье своему мужу?

Я не знаю. Мне остается только верить.

Хью запрыгивает ко мне на колени, сворачивается клубком и начинает мурлыкать.

— Теперь это твоя жизнь, — говорит он еще раз, но в его голосе уже нет прежней строгости. Только усталая мудрость старого существа.

Я глажу его по рыжей шерсти, чувствуя, как под пальцами тепло. И смотрю на рассвет. Теперь у меня есть только этот дом. Этот кот. И набор трав, в которых я не разбираюсь.

Я думаю о своем старом огороде, о том, как я высаживала рассаду и ждала всходов. Я ни разу не была уверена, что что-то вырастет. Но всегда продолжала.

— Я справлюсь, — шепчу я тихо, и пустые стены кухни поглощают мой голос.

Я не знаю, кому говорю это — коту, себе или этому миру. Но я говорю.

Следующий день начинается с громкого, требовательного стука в дверь. Я вздрагиваю и открываю глаза.

За окном уже высоко солнце. Я уснула на подоконнике, и у меня затекла шея. Хью исчез. А стук продолжается.

— Леди Элинор! — раздается голос за дверью. И это не Доминик. Чей-то другой, более молодой, нетерпеливый. — Леди Элинор, откройте! У меня срочное дело от мэра!

Я сползаю с подоконника, поправляю платье, пытаясь пригладить спутанные волосы.

— Не открывай, — вдруг говорит Хью, появляясь из-под стола. Его глаза тревожно блестят. — Я знаю этот голос. Это помощник мэра. Он никогда не приходит с добрыми вестями.

Я хмурюсь, но рука уже тянется к двери. Потому что что-то внутри меня подсказывает: уйти от этого мира невозможно. Он сам меня находит.

Я открываю дверь и встречаюсь взглядом с молодым человеком в синей форме, на груди которого блестит металлический значок. Он смотрит на меня с таким сосредоточенным вниманием, будто читает мою биографию по лицу.

— Леди Грин? — переспрашивает он.

— Да, — отвечаю я, и у меня перехватывает дыхание.

— Вам вручается вызов. Мэр желает видеть вас сегодня в полдень. Вопрос о наследии вашей тетушки требует срочного разбирательства.

Он протягивает мне сложенный лист пергамента с печатью.

Я беру его. Руки дрожат. За моей спиной, под столом, кот тихо рычит, и я слышу его шепот:

— Говорил же тебе: не открывай.

Глава 4

Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, сжимая в руках пергамент. Пальцы дрожат, и я чувствую, как во рту пересохло.

— И зачем я только открыла, — шепчу я.

Из-под стола вылезает рыжий кот и подходит к моим ногам. Его хвост дергается.

— Теперь ты должна идти, — говорит Хью. — И выглядеть прилично. Но сначала, может, поднимешься и посмотришь, что там наверху?

Я киваю. Поднимаюсь по узкой деревянной лестнице, которая скрипит под каждой ступенькой.

На втором этаже всего две комнаты. Первая — просторная спальня с большой кроватью под балдахином из тяжелой пыльной ткани. Окно выходит на задний двор, где когда-то, видимо, был сад. На полу — потертый ковер, у стены — массивный дубовый шкаф.

Я открываю створки шкафа. Внутри — несколько платьев. Тяжелые, темные, с высокими воротниками. Я достаю одно, прикладываю к себе и понимаю, что оно велико на целых два размера. Сара была крупнее меня, и одежда здесь явно сшита на другой силуэт.

— Это все слишком большое, — говорю я, оглядывая шкаф. — Я утону в этом.

Хью запрыгивает на кровать и садится, глядя на меня с откровенным скепсисом.

— Ты не тем занимаешься, — говорит он. — Тебе нужно думать не о том, как ты выглядишь в этих тряпках. Тебе нужно думать о том, как убедить мэрию не выгонять тебя из этого дома.

Я поворачиваюсь к нему и сжимаю в руках темное платье.

— И что ты предлагаешь?

Кот прищуривается.

— В этом мире все решается не только словами. У тебя есть доступ к травам Сары. Например, есть одно снадобье, которое добавляют в чай или в выпечку. Человек, который его выпьет, становится сговорчивым и покладистым. Можешь испечь печенье и угостить чиновников.

Я смотрю на него. И качаю головой.

— Нет.

Кот удивленно поднимает голову.

— Нет? Но это же самое простое решение.

Я откладываю платье в сторону и сажусь на край кровати.

— Я не буду поить людей сомнительными зельями, Хью. В своей прошлой жизни я работала с людьми. Я товаровед, да, но это значит, что я общалась с поставщиками, с начальством, с разными сложными личностями. И знаешь что? Мне всегда удавалось договориться. Без обмана. Без подкупа. Я умею слушать и находить подход. Если я начну с того, что буду всех опивать, это ничем хорошим не кончится. И потом, что я скажу, когда они очнутся? "Простите, я добавила вам успокоительное"?

Хью фыркает, но в его взгляде я вижу что-то вроде уважения.

— Хорошо, — говорит он после паузы. — Делай по-своему. Но тогда хотя бы приведи себя в порядок. Это платье действительно тебе велико, но его можно перетянуть поясом. И волосы расчеши, а то ты похожа на воробья после грозы.

Я невольно улыбаюсь.

— Где здесь местный рынок? И мэрия?

Хью вздыхает и начинает медленно перечислять:

— Если выйдешь из дома и повернешь налево, пройдешь до перекрестка, где стоит фонтан с каменной рыбкой. Налево — рынок, направо — мэрия. Это большое здание из серого камня с колоннами. Не пропустишь.

Я беру корзинку, которая стоит в углу спальни, кладу в нее кошелек с монетами и спускаюсь вниз. Надеваю платье Сары — оно действительно велико, но я перевязываю талию широким кожаным ремнем, который нахожу на вешалке в прихожей.

Волосы расчесываю пальцами и собираю в низкий пучок. Отражение в темном стекле шкафа показывает мне женщину, которая выглядит почти уверенной. Почти.

— Неплохо, — говорит Хью с порога. — Теперь иди. И помни: говори спокойно, не оправдывайся.

Я выхожу на улицу. Узкая улочка залита солнцем, и брусчатка нагрелась настолько, что я чувствую тепло даже сквозь подошву кожаных туфель, которые тоже нашлись в шкафу.

Я поворачиваю налево, нахожу фонтан с каменной рыбкой — он действительно есть, вода в нем чистая и прозрачная, — и иду направо.

Мэрия оказывается большим зданием из серого камня. Массивные колонны, высокие ступеньки, на которых сидят несколько горожан в ожидании. Я поднимаюсь и толкаю тяжелую дубовую дверь. Внутри прохладно и пахнет воском и бумагой. Большой холл, за длинной стойкой сидит женщина с острым лицом и в высоком воротничке.

— Я к помощнику мэра, — говорю я, стараясь звучать уверенно. — Меня вызвали.

Женщина поднимает на меня глаза, окидывает взглядом с головы до ног и кивает в сторону узкого коридора.

— Третья дверь налево. Вас ждут.

Я захожу в небольшую комнату, заставленную стопками бумаг. За столом сидит мужчина. Невысокий, с редкими волосами на макушке, в очках с тонкой оправой. Он смотрит на меня поверх очков, и его взгляд не выражает ничего, кроме легкой брезгливости.

— Леди Элинор Грин? — спрашивает он, и его голос звучит так, будто ему надоело уже само мое имя.

— Да, — я сажусь на стул напротив него, стараясь держать спину прямо. — Вы хотели видеть меня по поводу наследства моей тети.

Он откладывает перо в сторону и скрещивает руки на груди.

— Насколько я понимаю, вы заявляете о своих правах на дом и имущество леди Сары. Но у нас нет никаких документов, подтверждающих ваше родство. Сара была известной фигурой в нашем городе, и, откровенно говоря, мы удивлены, что она никогда не упоминала о племяннице. — Он делает паузу. — У вас есть какие-либо подтверждения?

Я делаю глубокий вдох и позволяю своему лицу принять озабоченное выражение.

— Мне очень жаль, — говорю я мягко. — У меня не осталось документов. Видите ли, я получила срочное письмо от тети. В нем она писала, что плохо себя чувствует и хотела бы меня увидеть. Я тут же собралась в дорогу. Но по пути на меня напали разбойники. Они забрали мои вещи, мои письма и мои документы. И — я понимаю, как это звучит, — я осталась без всяких доказательств.

Чиновник хмурится. Его брови сходятся над переносицей, и он начинает перебирать бумаги на столе с таким видом, будто ищет повод меня выгнать.

— Это звучит очень неубедительно, — говорит он сухо. — У нас нет оснований доверять вам.

Я подаюсь вперед и кладу руки на стол. Я смотрю прямо в его глаза, стараясь, чтобы мой взгляд был открытым и спокойным. За годы работы я научилась разговаривать с самыми разными людьми: с капризными директорами, с придирчивыми проверяющими, с поставщиками, которые пытались обмануть. И я знаю: часто достаточно просто быть вежливой и дать человеку почувствовать себя важным.

— Я понимаю ваше недоверие, — говорю я, и в моем голосе звучит искреннее уважение. — Вы выполняете свою работу, и я бы на вашем месте тоже сомневалась. Но я прошу лишь о небольшом времени. Дайте мне неделю. За это время я восстановлю документы. Или хотя бы найду кого-то, кто подтвердит мое родство. В конце концов, я не прошу вас отдавать мне состояние. Я просто хочу жить в доме своей тети, пока не разберусь с делами.

Чиновник молчит. Я вижу, как его лицо разглаживается. Моя прямота и отсутствие агрессии производят на него впечатление. В конце концов, он вздыхает и снимает очки.

— Хорошо, — говорит он нехотя. — Мы даем вам время. Ровно две недели. Если вы не подтвердите свои права, дом будет передан городу. Это не обсуждается.

Я улыбаюсь и киваю.

— Две недели — вполне достаточно. Спасибо вам за понимание.

Он отводит взгляд и возвращается к своим бумагам. Я чувствую, как наша встреча закончена.

— Можете идти, — говорит он, не поднимая глаз. — И пусть ваши документы действительно найдутся.

Я выхожу из мэрии на солнечную улицу. В груди немного легче. Две недели — это не так много, но я хотя бы не вылетела на улицу прямо сейчас. И теперь у меня есть цель: найти способ остаться в этом доме.

Я иду на рынок, как советовал Хью. Это место оказывается большим, шумным и невероятно колоритным. Деревянные лотки с овощами и фруктами, корзины с яйцами, горшки с медом, весы на цепях. Пахнет свежей зеленью, хлебом и лошадьми. Я покупаю несколько яблок, кусок сыра, небольшую буханку хлеба — еще горячего, от которого идет пар, — и добавляю в корзину пучок зелени, которая выглядит как наш укроп, но пахнет иначе.

Я трачу большую часть монет, но в корзинке оказывается достаточно еды на несколько дней. Я чувствую себя почти счастливой, когда выхожу с рынка и иду обратно по брусчатке.

Уже приближаясь к дому, я вижу, что у ступенек кто-то сидит.

Я замедляю шаг, разглядывая силуэт. Это женщина. Средних лет, в простом, но чистом платье, с платком на голове. Она сидит на нижней ступеньке, опершись локтями о колени, и смотрит на улицу пустым, усталым взглядом. Когда она замечает меня, она приподнимается и выпрямляется.

— Вы леди Элинор? — спрашивает она. Голос у нее низкий, с хрипотцой.

Я подхожу ближе, ощущая какую-то неловкость.

— Да, это я.

Женщина смотрит на меня с такой смесью надежды и отчаяния, что у меня сжимается сердце. Я еще не знаю, что она скажет, но я уже чувствую: этот день не заканчивается.

Она берет меня за руку, и на ее глазах появляются слезы.

— Мне сказали, вы помогаете женщинам. Мне сказали, вы — внучка леди Сары. — Она сглатывает. — Я не знаю, сколько еще смогу терпеть. Вы должны мне помочь.

Я стою на пороге собственного дома, с корзинкой свежего хлеба в одной руке и с рукой незнакомой женщины, сжимающей мою ладонь. И я понимаю, что этот мир не оставит меня в покое, пока я не научусь в нем жить.

— Заходите, — говорю я. И открываю дверь.

Глава 5

Я приглашаю женщину войти и закрываю за ней дверь. В лавке все еще пахнет пылью и сухими травами, но теперь здесь стало чуточку уютнее — после моей утренней уборки на кухне хотя бы появился порядок. Я провожу гостью на кухню и усаживаю на тот же стул, где еще ночью сидела первая женщина. Новая гостья оглядывается, будто проверяет, не подслушивает ли кто, и только потом начинает говорить.

— Меня зовут Марта, — представляется она, и в ее голосе слышится усталость, которую невозможно спутать ни с чем. — Я живу на южной окраине, в доме с зелеными ставнями. У меня есть дочь. Ей всего семнадцать. Ее зовут Лина.

Я киваю, наливая в кружку мятный чай. Марта берет его дрожащими руками, но не пьет. Она просто держит кружку, как будто ищет в ней тепло, которого ей не хватает.

— Ее отец, — продолжает она, и я слышу, как в ее голосе появляется горечь, — решил выдать ее замуж. За человека, который старше меня. Ему уже за семьдесят. Он был женат десять раз. Может, даже больше. И все его жены умирали. — Марта поднимает на меня глаза, и я вижу в них страх, который невозможно изобразить. — Все они умирали в первые месяцы после свадьбы. Внезапно. Загадочно. Никто никогда не разбирался, как именно. Но город шепчется, что он их убивает.

У меня внутри все холодеет. Я смотрю на эту женщину, на ее дрожащие руки, на красные глаза, и чувствую, как в груди поднимается тяжелое, липкое чувство. За годы, проведенные в браке, я видела много жестокости.

Слышала истории женщин, которые терпели побои, измены, унижения. Но это другое. Это не просто боль. Это смерть.

— И ваш муж согласен на этот брак? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Марта горько усмехается.

— Ему обещали хорошую сумму. Деньги. Он говорит, что такова воля отца — выдавать дочь за того, кто может обеспечить ее. Он делает вид, что не понимает, что отправляет ее на верную смерть. Или… может, он просто не хочет понимать. Я не знаю.

Она ставит кружку на стол и прячет лицо в ладонях. Ее плечи вздрагивают. Я сижу напротив и смотрю на нее, и в голове начинают роиться обрывки мыслей. Обычное зелье не поможет. Успокоительное, снотворное, усмиряющее — все это бессмысленно, потому что проблему создает не гнев мужа, а сам брачный договор. Если Лина выйдет замуж, она умрет. Если она сбежит, ее найдут и вернут. Закон на стороне отца.

Значит, нужно что-то такое, что сделает этот брак невозможным.

— Когда свадьба? — спрашиваю я.

Марта поднимает голову. Ее глаза красные, опухшие.

— Через два дня. — Она говорит это так, будто объявляет приговор. — У меня есть только два дня, чтобы спасти ее. И я не знаю, что делать. Если я откажусь — муж выгонит меня из дома, а ее все равно выдадут замуж. Если я соглашусь — она умрет через месяц. Или раньше.

Я молчу. Мысли бешено крутятся в голове. Я перебираю все, что знаю о лекарственных травах, о зельях, о том, что может успокоить или усыпить. И вдруг меня осеняет. Это безумно. Опасно. Но другого выхода нет.

— Марта, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Сейчас я не могу вам ничего обещать. Я не знаю, смогу ли помочь. Мне нужно подумать. Придите ко мне сегодня вечером. Я постараюсь найти решение.

Марта смотрит на меня с надеждой, смешанной с отчаянием.

— Вы правда можете что-то сделать?

— Я попробую, — говорю я. — Но я не обещаю. Слишком многое зависит от того, что я смогу найти.

Она встает, берет меня за руку и крепко сжимает.

— Я приду, — говорит она. — Я приду, когда стемнеет.

Я провожаю ее до двери. Когда она уходит, я закрываю дверь и быстро прохожу на кухню. Хью сидит на подоконнике, его янтарные глаза внимательно следят за мной.

— Ты слышал, — говорю я, садясь напротив него. — Что мне делать?

Кот медленно моргает.

— Ты уже что-то придумала. Я вижу по твоему лицу. Ты побледнела, когда она заговорила о смерти.

Я сжимаю руки в кулаки.

— Я подумала… что если сделать так, чтобы ее сочли мертвой? Существуют такие зелья? Сон, похожий на смерть?

Хью прищуривается. Его хвост начинает медленно двигаться из стороны в сторону.

— Существуют, — говорит он после долгой паузы. — Корень сон-травы. Настойка белладонны. Смешанные в правильных пропорциях, они могут погрузить человека в глубокий сон. Дыхание становится почти незаметным, пульс замедляется до предела. Внешне — настоящая смерть. Без лекаря никто не отличит. Но это крайне опасно. Ошибка в пропорциях — и она действительно умрет.

Я сглатываю. В горле пересохло.

— Ты знаешь, как его приготовить?

Хью спрыгивает с подоконника и направляется к двери в лабораторию.

— Я знаю, где лежат нужные травы. И знаю пропорции. Но это риск. Огромный риск. Ты готова взять на себя ответственность за чужую жизнь?

Я встаю и иду за ним.

— Если я не сделаю ничего, она умрет. Если я ошибусь, она тоже умрет. Но у меня есть шанс спасти ее. И я попробую.

В лаборатории мы проводим почти час. Хью объясняет, показывает. Я растираю сухой корень в ступке, добавляю несколько капель настойки — Хью строго следит, чтобы я не перелила. Затем я смешиваю все с медом, чтобы смягчить горечь. Получается густая темная масса. Я разливаю ее в маленькую глиняную баночку и закрываю крышкой.

— Это сработает? — спрашиваю я, глядя на темное зелье.

— Если дать правильную дозу, — отвечает Хью. — На полную чайную ложку. Не больше. Через час она уснет. Эффект длится около суток часов. Через сутки она проснется сама, но лучше дать противоядие сразу, чтобы не рисковать.

Я прячу баночку в карман.

— Я скажу Марте, чтобы она устроила похороны как можно скорее. А ночью я выкопаю Лину и дам противоядие.

Хью фыркает.

— Ты хоть знаешь, как копать могилы? И как не попасться сторожам?

— Научусь, — говорю я. — У меня нет другого выбора.

— Я пойду с тобой, — говорит кот неожиданно. — Ночью на кладбище лучше быть с теми, кто видит в темноте.

Я смотрю на него с благодарностью.

— Спасибо, Хью.

Он отворачивается и начинает вылизывать лапу, делая вид, что ему все равно.

— Не благодари. Просто не хочу, чтобы ты наделала глупостей без присмотра.

Вечером я жду Марту. Когда она приходит, я провожу ее на кухню, закрываю дверь и сажусь напротив.

— У меня есть план, — говорю я прямо. — Это опасно. Это безумно. Но это единственный способ.

Марта смотрит на меня, затаив дыхание.

— Я приготовила зелье. Оно заставит Лину уснуть глубоким сном, похожим на смерть. Она будет выглядеть мертвой. Вы должны устроить похороны как можно быстрее, не давая никому осматривать тело, не давая лекарям подходить близко. Скажите, что это ваша воля как матери. Что вы хотите, чтобы ее похоронили сразу. А ночью я приду на кладбище, выкопаю ее и дам противоядие.

Марта смотрит на меня широко открытыми глазами. Она бледнеет, потом краснеет. Ее руки дрожат, но она не отводит взгляда.

— Вы уверены, что это сработает?

— Я сделала все, что могла, — говорю я. — Остальное зависит от вас. Вы должны быть сильной. Не дайте им остановить похороны.

Она молчит долгую минуту. Затем кивает.

— Я сделаю это, — говорит она. — Я сделаю это ради Лины.

Я протягиваю ей баночку.

— Это зелье. Вы должны дать его Лине прямо перед тем, как она ляжет спать. Через час она уснет. Ваша задача — сделать вид, что она умерла. И убедить мужа и сватьей, что нужно хоронить немедленно.

— Я приду к вам с новостями, когда все будет готово, — говорит она.

— Нет, — качаю я головой. — Мне лучше прийти к вам, и дать зелье самой. Дайте мне знать, где ваш дом, и я приду сегодня вечером под видом гостьи. Скажете, что я ваша кузина.

Марта рассказывает мне, где живет.

Дом с зелеными ставнями на южной окраине. Понятно.

— Я приду затемно, — говорю я. — Держитесь.

Она уходит. Я провожаю ее до двери, затем возвращаюсь на кухню. Хью сидит на столе.

— Ты не рассказала ей всего плана, — замечает он.

— Она знает достаточно. Остальное она узнает, когда все будет кончено.

Я беру корзинку, проверяю, есть ли в ней еще монеты — почти нет. Но это неважно. Я планирую идти к Марте сразу, как стемнеет.

Я жду. За окнами сумерки сгущаются, превращая узкую улочку в темную полосу. Я собираюсь, надеваю плащ, подхожу к двери.