История террора 1792-1794 гг. Том четвертый

В самом деле, с открытия сессии новому Собранию едва ли удалось принять несколько декретов общего интереса; все время, которое оно не тратило на борьбу с наглой тиранией мятежной Коммуны, оно посвящало выслушиванию писем генералов, которые защищали шаг за шагом национальную территорию, как мы увидим в следующей книге.

КНИГА XVI. — ОТРАЖЕНИЕ ВТОРЖЕНИЯ.

Австро-прусская армия вошла в Лонгви 22 августа¹. Пока сильные отряды направлялись к Монмеди и Тионвилю, главные силы 28 августа двинулись на Лонгюйон и Этен; захватив оба берега Мааса, они заняли 30 и 31 августа высоты, окружающие Верден.

Город Верден не был в состоянии оказать противнику сколько-нибудь продолжительное сопротивление. Господствуемый с нескольких сторон, он не имел никаких внешних укреплений, а его фортификации находились в очень плохом состоянии². Гарнизон состоял в основном из федератов, недавно прибывших из своих департаментов; в нем было едва ли несколько артиллеристов, способных хорошо обслуживать орудия, установленные на валах.

Уже 31-го герцог Брауншвейгский отправил свою первую ультимативную ноту. В соответствии со знаменитым манифестом от 25 июля, главнокомандующий объявлял всех жителей Вердена ответственными за бедствия, которые могли бы произойти в результате его военных операций; но если они поторопятся открыть свои ворота, он обещает им защиту объединенных армий, единственной целью которых является «привести эту крепость к повиновению Его Величеству Христианнейшему Королю, законному государю Французского королевства, без малейшей мысли о завоевании для самих себя». Он обещал им, кроме того, действия особой щедрости двух братьев Людовика XVI, которые сопровождали его во главе довольно значительного корпуса эмигрантов. Ультиматум был адресован совместно коменданту крепости и жителям Вердена. Его доставил с обычными формальностями парламентер, принятый Генеральным советом Коммуны. После совещания, в котором участвовали командиры гарнизона, было решено дать адъютанту герцога Брауншвейгского следующий ответ:

«Комендант и войска гарнизона Вердена имеют честь заметить Его Светлости герцогу Брауншвейгскому, что оборона крепости была доверена им французским королем, в чьей честности невозможно сомневаться. Вследствие этого они не могут, не нарушив верности, которую они ему должны, а также нации и закону, сдать крепость, пока у них остаются средства для ее защиты; они надеются быть достаточно счастливыми, чтобы заслужить этим уважение прославленного воина, с которым им предстоит честь сражаться».

Этот ответ не предполагал, надо признать, очень горячей приверженности революции 10 августа, поскольку главный аргумент против требования врага был основан только на верности, должной Людовику XVI. Его подписал Борепер, подполковник 2-го батальона Мена и Луары, которому командование было вверено как старшему по званию офицеру, находившемуся в Вердене. Это был, впрочем, старый военный, прослуживший сорок лет.

За пятнадцать дней до того, как крепости угрожало сосредоточение вражеских армий на границе, исполнительная власть не позаботилась отправить туда генерала с линейными войсками. Этот несчастный город казался заранее обреченным в сознании даже самых осведомленных; так, прокурор-синдик Коммуны Манюэль в самый день, когда крепость была блокирована герцогом Брауншвейгским, официально сообщал парижанам, что Верден не продержится и двух дней.

Бомбардировка началась, как только ответ Борепера был получен во вражеском лагере (31 августа, в одиннадцать часов вечера). Она вскоре произвела ужасные последствия. Немногие орудия, установленные на валах, были почти все разбиты, а так как запасных лафетов не было, то стало невозможно отвечать на огонь противника; в городе вспыхнуло несколько пожаров. Гарнизон был измучен усталостью, жители охвачены настоящей паникой. 1 сентября, во второй половине дня, после пятнадцати часов бомбардировки, муниципалитет решает отправить депутацию, чтобы просить прусского короля вести войну менее губительно для граждан. Но эта депутация возвращается с новым ультиматумом герцога Брауншвейгского, предоставляющим гарнизону Вердена право отступить с оружием и багажом, оставив только артиллерию и военные припасы; на принятие этих условий дается только двадцать четыре часа; в случае отказа городу угрожает полное разрушение.

Второй ультиматум герцога Брауншвейгского заканчивается так:

«Коменданты и войска гарнизона Вердена, употребившие имя своего короля как мотив для сопротивления, предупреждаются, что в момент, когда Его Величество Христианнейший король находится в явной власти узурпаторов законной власти, подобный мотив теряет даже видимость разумения»¹.

Прусские угрозы повергают жителей в отчаяние; многочисленные группы собираются на площади Отель-де-Виля и требуют немедленной сдачи; Генеральный совет Коммуны умоляет оборонительный комитет избавить Верден от ужасов штурма. Комитет собирается и констатирует: 1° что крепость имеет несколько открытых участков, которые не могут быть защищены; 2° что из тридцати орудий, весьма несовершенно установленных на валах, большинство не в состоянии отвечать на огонь противника; 3° что поэтому крепость может быть взята первым же штурмом; 4° что лучше сохранить нации гарнизон в три тысячи пятьсот человек, чем откладывать на день или два неизбежное взятие Вердена. Вследствие этого решают вступить в переговоры с прусским королем и просить некоторого смягчения условий. Но, раз уж есть отсрочка в двадцать четыре часа, хотят использовать ее до конца².

Долг Борепера как коменданта Вердена был выполнен; он полагал, что у него есть еще один долг, который касается только его самого. Он писал своим друзьям в Мен и Луару, что решил сдать крепость только с жизнью³; он хотел остаться верным своему слову. Ночью с 1 на 2 сентября, около трех часов утра, Борепер удалился в комнату, которую занимал в Отель-де-Виле, и выстрелил себе в голову⁴. Его солдаты сбежались и нашли его в луже крови, с разряженными пистолетами рядом; он был в мундире национального гвардейца, на груди был крест Святого Людовика, при нем была еще шпага.

На следующий день гарнизон Вердена покинул крепость, унося с собой тело Борепера; он отступил к Сент-Мену, где присоединился к авангарду армии, с которой Дюмурье собирался попытаться остановить врага в Аргоннских теснинах¹.

II

Герцог Брауншвейгский сохранил свой лагерь на высотах, где он его первоначально разместил, и ввел в Верден лишь несколько батальонов для занятия цитадели. Муниципалитет был сохранен, как и директория округа.

Любопытство привлекло в австро-прусский лагерь большое число жителей всех мнений; но там не было, как часто любили повторять защитники террористического режима, ни бала, ни депутации молодых девушек, ни речей². Прусский король не вступал в Верден. Его сын, принц, иногда приезжал, но всегда как частное лицо. Несколько дней спустя, правда, два брата Людовика XVI, граф Прованский и граф д'Артуа, покинув свою главную квартиру в Эттанже, близ Тионвиля, отправились в Верден и пробыли там некоторое время, но без какой-либо официальной встречи. Их главный агент, Калонн, сопровождал их. Располагаясь в тылу армии, он говорил от имени принцев, которые сами претендовали на то, чтобы говорить от имени своего заключенного брата; облеченный самыми широкими гражданскими полномочиями, он реорганизовывал по-своему страну, занятую австро-пруссаками; он раздавал всевозможные патенты и комиссии от имени законной монархии.

Как бывший министр финансов, он не мог не знать, что деньги — это нерв войны; он не упускал возможности переводить в руки казначея роялистской армии суммы, найденные в кассах округов, и восстанавливал старые налоги по прежним тарифам; сбор этих взносов поручался служащим финансовой администрации, последовавшим за эмиграцией¹.

Со своей стороны, армия вторжения не стеснялась собирать крупные взносы скотом, фуражом и мукой с занимаемых ею населенных пунктов и даже с окрестных городов. В качестве квитанций за эти натуральные поборы она выдавала муниципалитетам и частным лицам обязательства, подлежащие оплате из государственных касс Франции после восстановления законной власти Людовика XVI.

Именно в связи с этими взносами, требуемыми от коммун, округов и департаментов, герцог Брауншвейгский потребовал, чтобы главы администрации Мааса явились в Верден. Половина этого департамента была занята вражеской армией; его административный центр, Бар-ле-Дюк, был открытым городом, не могшим сопротивляться даже отряду партизан. И реквизиция, адресованная департаментским властям, сопровождалась угрозой военной расправы над всем городом, если названные магистраты не подчинятся немедленно.

При получении такого письма различные власти города Бара спешно собираются и единодушно умоляют председателя Генерального совета департамента, Терно, и генерального прокурора Госсена выполнить грубый приказ главнокомандующего союзными армиями. Те сопротивляются, они не хотят казаться спешащими навстречу захватчикам их страны; но их коллеги с тревогой спрашивают их, как они могут решиться принять на себя страшную ответственность, которая падет на них, если враг осуществит угрозу предать Бар-ле-Дюк огню и мечу. Будь то отказ или повиновение, два администратора находятся между двумя опасностями: Брауншвейг может захотеть сделать из них пример, чтобы запугать магистратов других департаментов, которые он собирается захватить; Национальное собрание может покарать их страшными наказаниями, которые оно установило для властей Лонгви. Крики отчаяния населения, собравшегося под окнами Отель-де-Виля, побеждают их последние колебания; они отправляются в главную квартиру врага.

Прибыв туда, они узнают, что главнокомандующий рассчитывал на них, чтобы узаконить своими подписями реквизиции, которые он собирается наложить на весь департамент; они благородно отказываются поставить свое имя под документами, которые им предъявляют, и их бросают в тюрьму в качестве заложников.

Из Бар-ле-Дюка Госсен и Терно написали Национальному собранию, извещая о принятом ими решении и о причинах, которые продиктовали его им. Законодательное собрание только что получило официальное известие о взятии Вердена. Под влиянием этой новости и не желая выслушивать защиту двух магистратов, которые в своем письме заявляли, что готовы отдать свои головы Собранию в залог своей преданности отечеству, оно объявляет их изменниками и клятвопреступниками, предает суду, лишает должностей всех членов коммуны, округа и департамента, участвовавших в совещании, которому два главы администрации Мааса сочли нужным подчиниться, и постановляет смертную казнь для любого государственного служащего, гражданского или военного, который подчинится приказам и реквизициям врагов Франции и примет от них какую бы то ни было комиссию¹.

Собрание показывало, до какой степени оно хотело довести сопротивление; но недостаточно было предписать это декретом, нужно было организовать это материально. Дюмурье был уполномочен сделать это.

III

Что отличает великого полководца, так это быстрый взгляд, который на поле боя сразу распознает решающие меры, это способность внезапно изменять свои планы в зависимости от непредвиденных обстоятельств, это непоколебимая стойкость в принятом решении, несмотря на крики невежд, протесты боязливых, клевету завистников. Так действовал Дюмурье, этот гениальный авантюрист, который угадал будущее Шербура, подарил Корсику Франции и собирался увековечить свое имя, спасая отечество на равнинах Шампани. Он был восхитителен своей интуицией, хладнокровием, упорством. Он умел презирать непопулярность, сопротивляться приказам из Парижа и прикрывать столицу, делая вид, что покидает ее.

В момент, когда он получил декрет, вверявший ему командование армией Лафайета, Дюмурье на мгновение заколебался, какой путь избрать. Должен ли он из Валансьена, где он тогда находился, решительно двинуться в самое сердце бельгийских провинций с войсками, находившимися у него под рукой, и произвести сильную диверсию, или же отступить к объединенным армиям, готовившимся вторгнуться во Францию?

В течение двух месяцев, которые он провел в лагере Мод, он изучал, лелеял, пропагандировал первый план; он лучше знает свой театр военных действий; он уверен в тайных настроениях жителей Эно и Брабанта; он надеется, что крепости Лотарингии задержат объединенные армии на некоторое время и что у него будет время внушить Австрии серьезные опасения за обладание Нидерландами. Но вдруг, ночью с 24 на 25 августа, в его штаб-квартиру прибывает Вестерманн, друг и доверенное лицо Дантона, отправленный сразу после отречения Людовика XVI в качестве комиссара исполнительной власти в армию Лафайета. Вестерманн сообщает о сдаче Лонгви и о марше союзников на Верден. Дюмурье немедленно меняет свои планы и, посвятив несколько часов подготовке бельгийской кампании, которую он не оставляет, но откладывает, он садится в почтовую карету с Вестерманном и одним адъютантом.

Прибыв в Мезьер 28 августа утром, он немедленно отправляет Гальбо на помощь Вердену с двумя первыми батальонами, оказавшимися у него под рукой, снимает укрепленный лагерь, который армия Лафайета занимала перед Седаном в течение нескольких месяцев, направляет большую часть своих войск через Музон и Стенэ вдоль левого берега Мааса и входит в Аргоннский лес, занимая немедленно все пять проходов.

Устроившись в Гран-Пре, в лагере, откуда он может оказать помощь каждому из своих передовых постов, он гордо пишет военному министру это пророческое письмо: «Аргоннские теснины — это Фермопилы Франции; но я буду счастливее Леонида».

Чувствуя, что именно на этом театре будут решаться судьбы новой Франции, он решает оголить границу, от которой только что удалился. Он призывает к себе Бернонвиля с большей частью войск, занимающих лагеря Мод и Пон-сюр-Самбр. Он шлет курьера за курьером в Ла-Фер и Дуэ, чтобы ему прислали боеприпасы, которых у него почти нет. Он приказывает Келлерману, только что сменившему Люкнера на посту командующего Мозельской армией, поспешить форсированным маршем через Линьи и Бар и присоединиться к нему.

У него всего двадцать три тысячи человек, из которых по крайней мере половина состоит из новобранцев, а перед ним плотная масса из восьмидесяти тысяч закаленных солдат. Благодаря его расчетам, благодаря прибытию Бернонвиля и Келлермана его армия утроится, но эти два генерала могут быть рядом с ним только с 15 по 20 сентября. В течение трех смертельных недель, которые предстоят, как сможет он сдерживать старые полки ученика Фридриха Великого? К счастью, между ними и им простирается огромный Аргоннский лес, который, начинаясь близ Седана, заканчивается лишь на некотором расстоянии от Сент-Мену и занимает гребни, отделяющие долину Мааса от долины Эны и ее притоков. Это естественное препятствие Дюмурье использует, чтобы остановить поток иностранного вторжения.

Брауншвейг не может думать о марше из Вердена к Марне, оставляя на своем фланге армию, которая маневрирует в своей собственной стране и может, пользуясь временной поддержкой гарнизонов Седана, Монмеди, с одной стороны, Тионвиля и Меца, с другой, беспокоить его арьергард, перехватывать его обозы и изолировать от складов. Ему необходимо прежде всего выбить противника из лагеря Гран-Пре; но для этого необходимо захватить силой один из пяти проходов, пересекающих лес. Дюмурье охраняет их сильными отрядами, получившими приказ укрываться, устраивая большие засеки, роя волчьи ямы, траншеи, колодцы на всех дорогах. В то же время он обращается с торжественным призывом ко всей энергии патриотического населения, окружающего его:

«Граждане, — восклицает он в своей прокламации, — враг продвигается по территории свободных людей. Все ваши запасы пожираются сателлитами деспотов. Я призываю вас, во имя отечества и свободы, обмолотить ваше зерно и доставить его в мой лагерь, отогнать ваш скот и лошадей в тыл моей армии. Если пруссаки и австрийцы продвинутся, чтобы пересечь теснины, которые я охраняю силой, я прикажу звонить в набат во всех приходах. При этом страшном звуке пусть все, у кого есть огнестрельное оружие, выдвигаются каждый вперед от своего прихода на опушку леса от Шеванжа до Пассавана; другие, снабженные лопатами, кирками и топорами, валят лес на опушке и устраивают засеки... Так вы сохраните свою свободу и поможете нам восторжествовать над теми, кто хотел бы ее у вас отнять»¹.

IV

5 сентября Брауншвейг, овладев Верденом, переправляет свой авангард через Маас. Он направляет первую атаку на позицию Излетт, которую занимает Диллон. Он отброшен и теряет семь дней в бесплодных попытках. Но 13-го, по одной из тех военных случайностей, которые срывают самые искусные расчеты, пост Круа-о-Буа внезапно оказывается обнаженным, так как батальоны, которые должны были сменить другие, не прибыли в назначенное время. К несчастью, принц де Линь в этот момент направляет атаку на этот пункт. Он встречает, естественно, очень слабое сопротивление и немедленно бросает своих австрийцев через прорыв. Тщетно Дюмурье, как только он получает в Гран-Пре это дурное известие, посылает к угрожаемому проходу Шазо с двумя бригадами и многочисленной артиллерией. После ожесточенного боя, стоившего жизни принцу де Линь, Шазо вынужден покинуть позицию; его сообщение с главнокомандующим прервано, он вынужден отступить к Вузье. С этого момента Дюмурье больше не в безопасности в Гран-Пре. С пятнадцатью тысячами человек, которые у него остались, он совершает смелое отступление перед противником и, несмотря на две-три паники, которые время от времени вносят беспорядок в его войска, он разбивает лагерь на плато перед Сент-Мену.

Преследуя Дюмурье, объединенные армии все больше углублялись в страну, не дававшую им никаких ресурсов, а дороги, находясь в плохом состоянии, делали перевозки почти невозможными. Небольшие склады, которые у них были, находились более чем в десяти-двенадцати лье позади них. В штабе герцога Брауншвейгского начинали замечать, что кампания была предпринята весьма легкомысленно, что эмигранты представляли ее как настоящую прогулку из Кобленца в Париж. По мнению этих легкомысленных дворян, не должно было встретить никакого сопротивления; линейные полки должны были быть дезорганизованы и без командиров, батальоны добровольцев готовы бежать при первых выстрелах; население, опьяненное радостью и восторгом, должно было броситься навстречу своим освободителям и на каждом этапе приносить им обильные припасы.