Измени мне. Это не просьба

— Что? О чём ты?

— Удивительно. Моя супруга весь вечер сама не своя, — по его тону я слышу, что он ничуть не встревожен. Вероника уже щебечет что-то о том, какая я загадочная женщина, а мужчина напротив поднимает свой бокал и ловит мой взгляд. Он делает глоток и, опуская стекло, задумчиво поворачивает его в пальцах. — Может, произнесёшь тост?! — не отстаёт супруг.

— Лучше ты.

— Итак, тост. Максим, — произносит неожиданно человек напротив, — вам знакомо чувство, когда теряешь что-то настолько важное, что внутри образуется дыра? Не просто пустота... а голодное, ноющее пространство, которое меняет вкус всего вокруг?

Максим хмурится, но улыбка не сходит с лица:

— Пожалуй, да. В юности я потерял отца, и казалось, мир выцветает. Но со временем боль утихает.

— Я не о смерти. Я о том, что ты выпустил из рук сам. Ошибка, слабость, глупость... — он выдерживает паузу, перекатывая ножку бокала между пальцами, — чужая воля. Ты живёшь, дышишь... а дыра внутри зудит.

Я чувствую, как Максим напрягается. Не из-за подозрения — из-за неожиданной глубины разговора.

— Звучит как личный опыт.

— Скорее наблюдение. Я заметил, что люди, которые теряли нечто подобное, узнают друг друга в толпе.

Его взгляд на мгновение падает на меня — и я понимаю, что последние несколько секунд не дышала.

— И что же они делают потом? — Максим делает глоток. — С этой дырой?

— Пытаются заполнить. Кто-то алкоголем, кто-то чужим теплом. Идиоты верят, что смогут найти замену. — Он лениво поглаживает Веронику по запястью, но в этом жесте нет любви, только холодная демонстрация. — С мозгами понимают, что единственный способ избавиться от пустоты — вернуть то, что её оставило.

Я слышу свой голос раньше, чем успеваю остановиться:

— Исходя из разговора, вам грабли по душе? — буквально выносит от самоуверенности, не выдерживаю внутреннего накала. — А как же двигаться дальше и отпустить?! Не пробовали?

Максим удивлённо смотрит на меня. Ян расплывается в улыбке — словно я сделала ход, которого он ждал.

— Все зависит от обстоятельств, Роксолана, — говорит он, и моё имя в его устах звучит как пароль, открывающий дверь в преисподнюю.

Повисает тишина, в которой, кажется, слышно, как плавится воск.

Максим переводит взгляд с меня на гостя и обратно, морщинка между бровей углубляется, но Вероника, ощутив неловкость, умело разряжает обстановку звонким смехом:

— Милый, ты сегодня слишком мрачен! Напугаешь людей. Давайте лучше выпьем.

— Отличная идея, — "милый" поднимает бокал, и все зеркала в зале ловят отблеск вина. — Я хотел предложить тост. За женщин, благодаря которым мужчины становятся лучше... И за то, что настоящие потери — лишь иллюзия. Всё, что по-настоящему твоё, к тебе возвращается. Даже в следующей жизни.

Вероника расцветает, Максим добродушно кивает, думая, что это красивая философская фраза. И только я вижу, как пальцы мужчины, сжимающие ножку бокала, на мгновение белеют — совсем как мои собственные.

— Лучше и не скажешь. Однако вы довольно скрытны... коллега, мы так и не услышали вашего имени.

— Меня зовут Ян. Ян Бесов.

— Обожаю тебя, дорогой. Звучит очень сексуально. — смеётся Вероника.

ГЛАВА 5

Я просыпаюсь от того, что маленькая пятка настойчиво упирается мне в поясницу, словно Лёва даже во сне пытается отвоевать каждый сантиметр кровати.

Поворачиваюсь, поправляю одеяло и всматриваюсь в его лицо: рот приоткрыт, длинные ресницы подрагивают — ему наверняка снится что-то грандиозное, — а в кулачке зажат пластмассовый тираннозавр, которого Максим подарил перед отъездом.

— Он будет тебя охранять, пока меня нет, — сказал тогда муж, опуская игрушку в ладошки сына, и Лёва воспринял это с абсолютной серьёзностью. Теперь динозавр кочует с ним повсюду — в сад, в ванну, под подушку, — как молчаливый страж, на которого возложена миссия вселенской важности.

Осторожно, чтобы не разбудить, выбираюсь из-под одеяла. Семь утра понедельника. Впереди — каша, сборы в сад, пробки, работа. Обычный будничный день, который я научилась ценить за его обманчивую предсказуемость — за иллюзию контроля, которая разбивается вдребезги, едва ты в неё поверишь.

С кухни доносится писк телефона — сообщение от Максима пришло ещё ночью. Фотография: небоскрёбы Франкфурта-на-Майне в закатном свете, тёмная лента реки, мосты. Подпись: «Скучаю. Как Лёвины зубы?»

Я улыбаюсь. Последние дни муж звонил реже, чем обещал, — то совещания допоздна, то ужины с технологами, — но сообщения присылал исправно. Иногда с фотографиями, иногда просто: «Вы мой воздух».

Пишу в ответ: «Зубы лезут, мы почти не спим. Но боевой дух на высоте))». Добавляю сердечко.

— Папа звонил? — хриплым со сна голосом спрашивает сын, появляясь на пороге кухни, всё ещё с игрушкой наперевес.

— Прислал сообщение. Спрашивал про твои зубы.

— Скажи, что уже почти вылезли. Самые большие! Как у тираннозавра.

— Обязательно скажу. А пока — умываться и завтракать. Иначе опоздаем, и тираннозавр останется без завтрака, а это очень опасно.

После завтрака — привычная гонка: шнурки «как папа, двойным бантиком», согласие на экскурсию, забытое на холодильнике, пробки, поцелуй в щёку у дверей группы. Я возвращаюсь в машину и на секунду прикрываю глаза.

Вроде всё хорошо. Тихо, мирно, привычно. Максим в командировке, Лёва в саду, я нужна на работе. Жизнь идёт своим чередом. Стрекочет сверчком, притворяясь безобидной.

Именно в этот момент звонит ассистентка.

— Роксолана Дмитриевна, тут курьер. Говорит — срочная доставка лично вам в руки. Впустить?

— Что за доставка?

— Не говорит. Без вызова. Но утверждает, что по личному поручению.

— Пропустите.

Через десять минут я вхожу в свой кабинет и вижу на столе небольшой свёрток. Ни коробки, ни подарочного пакета — просто плотная вощёная бумага, перевязанная бечёвкой, грубой, как на старых посылках. С запиской, но без обратного адреса.

Разворачиваю.

Внутри лежит гранат.

Идеальный, тяжёлый, с глянцевой кожурой цвета запёкшейся крови. Он пахнет — едва уловимо — терпкой сладостью.

Я замираю. Пальцы, держащие плод, начинают мелко подрагивать. В висках стучит метрономом паники.

«Надеюсь, ты всё ещё любишь гранаты».

— Чёрт бы тебя побрал.

Я убираю плод в ящик стола. Руки всё ещё дрожат. Глубокий вдох. Выдох. Это просто фрукт. Ничего не значащий.

На следующий день всё повторяется. Снова курьер, снова гранат. На этот раз его приносят не в офис, а домой через службу доставки.

Звонок в дверь раздаётся в девять вечера, когда я укладываю Лёву.

— Мам, кто там? — сонный голос из детской.

— Никто, зайчик. Ошиблись дверью. Спи.

Гранат ложится в вазочку поверх вчерашнего.

Ещё через день гранат оказывается в моей машине. Я не знаю, как он туда попал. Сигнализация сработала штатно, двери закрыты, никаких следов взлома.

Они появляются на подоконнике моего кабинета, на рабочем столе.

Один раз фрукт приходит с букетом цветов, и карточка гласит: «Лучшему партнёру от благодарных клиентов». Но я знаю: клиенты тут ни при чём. Я узнаю этот почерк — острый, летящий, с петлями, похожими на затягивающиеся удавки.

Максим звонит каждый вечер — иногда по видео, иногда просто голосом. Рассказывает про немецкий педантизм, про собор с горгульями, про то, что белая спаржа на вкус как трава. Его голос — островок нормальности посреди моего тихо сходящего с ума мира. В один из дней он, смеясь, сообщает:

— Представляешь, встретил тут нашего коллегу. Того самого, из ресторана, помнишь? Яна Бесова. Оказывается, у него тоже здесь командировка, параллельный проект. Удивительное совпадение. Передавал тебе привет, сказал, что ты очаровательная женщина. Я с ним согласился. — Он смеётся, а у меня перехватывает дыхание. Голос мужа звучит беззаботно, он не видит подвоха, для него это просто случайная встреча двух знакомых в чужом городе. Но для меня — нет. В груди разрастается холод, расползается корнями по рёбрам.

В среду вечером, уложив Лёву, я сижу на кухне с чашкой чая, просматривая информацию в ноутбуке, как вдруг телефон оживает — видеовызов от Максима. Я торопливо принимаю вызов.

— Привет, родная! — лицо мужа возникает на экране. Он выглядит усталым, но довольным, в расстёгнутой рубашке, где-то на фоне виднеется гостиничный номер, приглушённый свет. — Как вы там? Лёва спит?

— Только уложила. Опять с тираннозавром в обнимку.

— Молодец, пацан. — Максим улыбается, потом отпивает что-то из стакана. Лёд позвякивает о стекло. — Слушай, у меня две новости. Обе, довольно-таки, приятные.

Я напрягаюсь, хотя голос мужа звучит беззаботно.

— Начни с хорошей.

— Они обе хорошие, — смеётся он. — Первая: я тут нашёл потрясающий магазинчик с моделями динозавров — ручная работа, представляешь? Привезу Лёве второго, пусть у тираннозавра появится брат. А вторая... — он выдерживает паузу, — вторая ещё интереснее. Помнишь, я говорил, что в компании грядёт смена руководства? Так вот, официально объявили: через десять дней большой приём — знакомство с новым составом совета директоров. Вся верхушка приглашена, плюс руководители департаментов с супругами. Мы в списке, Лана.

— В каком смысле — «мы в списке»? — мои губы немеют.

— В прямом. Нас пригласили. Точнее, меня — как главу отдела, и тебя — как мою жену. — Он подмигивает. — Так что, будь добра, подбери себе идеальное платье. Я хочу, чтобы ты там сияла. У нас десять дней, можно успеть заказать что-то невероятное.

— Максим, я... — слова застревают в горле.

— Лана, — он становится серьёзнее, и улыбка сползает с его лица, оставляя только деловую маску. — Это важно для моей карьеры. Новое руководство, новые правила. Нужно показать себя с лучшей стороны. А у меня лучшая сторона — это ты. Прошу тебя.

Я сглатываю. В горле — ком, колючий, как гранатовая косточка.

— Хорошо, — говорю я. — Я подберу платье.

— Умница! — Максим расплывается в улыбке. — Обещаю, через пять дней вернусь, и у нас ещё будет время на примерки. Я, кстати, присмотрю себе новый костюм. Надо соответствовать.

— Максим, — перебиваю я резче, чем хотела, — а кто именно из нового руководства будет на приёме? Ты знаешь фамилии?

— Пока нет, всё держат в строжайшем секрете. Даже для нас. — Он отпивает ещё глоток и понижает голос, словно сообщает заговорщицкую тайну. — Говорят, будет некая «теневая фигура» — человек, которого никто не видел, но который уже навёл шороху во Франкфурте. Серьёзный игрок. Интригуют. Может, какая-нибудь акула из Европы. Но ты не переживай, мы справимся. Главное — выглядеть достойно.

«Теневая фигура». «Навёл шороху во Франкфурте».

Дыхание спирает. Я смотрю на салфетку, под которой лежат гранаты, и внезапно понимаю с тошнотворной ясностью: это он.

— Лана? Ты ещё тут? — голос Максима пробивается сквозь пелену.

— Тут. Просто... задумалась о платье.

— Выбирай самое сногсшибательное. Я хочу, чтобы все видели — у меня самая красивая женщина в этом городе.

— Хорошо, — повторяю я. — Подберу.

— Деньги перевел на карту, просмотри баланс, солнышко. Только не падай со стула от цифр.

Мы прощаемся. Экран гаснет.

ГЛАВА 6

— Что бы ни произошло на том приёме, — произнесла я твёрдо, — я всегда буду за мужа и рядом с ним, — закончила теперь с нажимом.

Бесов выслушал, демонстрируя полное равнодушие и пренебрежительный взгляд.

Тишину разбила требовательная вибрация. Бесов опустил взгляд на телефон, и только сейчас нечитабельная линия лица переменилась — черты заострились, приобрели деловую жёсткость.

— Прошу прощения, господа. Вынужден откланяться. — Он поднялся одним текучим движением, бросил на стол купюры, с избытком покрывавшие его заказ. Короткий кивок — общий, всему столу. — Был рад увидеться. Роксолана...

Моё имя он произнёс, будто пробовал каждую букву на вкус, — и вышел, на ходу поднося трубку к уху.

Я выдохнула — оказывается, всё это время держала воздух в лёгких.

За столом переглянулись, кто-то отметил, что Бесов и есть настоящий Бес, чертовски харизматичный, загадочный и со стальными яйцами, но после быстро вернулись к своим разговорам. Минутная тень, которую отбрасывал Бесов, рассеялась, и снова зазвучали шутки, смех, звон бокалов.

Лишь изредка я поглядывала на дверь, за которой мужчина исчез, и внутри продолжало вибрировать от несущей двусмысленности Бесова.

Прошло приблизительно тридцать минут. Я пила пиво маленькими глотками, поддерживая разговор — что-то о школах, о детях, о ценах на отдых в Турции, — но взгляд то и дело соскальзывал к входу. Но он не появлялся.

— Ребята, я, пожалуй, тоже поеду, — я встала, цепляя за собой пиджак и сумочку. — Устала что-то.

— Рокси, ну ты чего! — Ася всплеснула руками. — Ещё рано!

— Завтра дел много. Созвонимся.

Попрощалась быстро, увернулась от Асиных объятий с требованием «в следующую субботу — шопинг, и никаких отговорок» и выскользнула на улицу.

Вечер встретил колючей изморосью. Я поёжилась и накинула пиджак, достав из кармана телефон.

Необходимо срочно вызвать такси. Приложение зависло на секунду, подгружая карту. В очереди — семь машин, подача через пятнадцать минут. Я прислонилась спиной к стене бара, чувствуя, как сквозь одежду проступает ледяное дыхание старого кирпича.

Набрала дедуле и в ожидании ответа представила, как телефон надрывается в тишине его дома — старый проводной аппарат на тумбочке в кухне, тот самый, что помнил ещё позывные «Маяка».

— Алё, — голос Степана Ивановича был тёплым, чуть хрипловатым со сна.

— Дедушка, это я. Прости, что разбудила?

— Не тараторь почём зря, я ещё и не ложился толком. Телевизор смотрел, задремал перед экраном. У тебя как? Платье купила?

— В целом всё хорошо, но поиск платья продолжается. А Лёва как?

— Богатырь. Набегался за день — спать уложил без капризов. Не волнуйся, всё путём. Завтра я сам привезу его. Только скажи, во сколько.

— Я напишу. Спасибо, целую.

— Береги себя, девочка моя, — отозвался дед.

— Обязательно.

Попрощавшись с дедушкой, мои пальцы автоматически скользнули по экрану — хотелось пожелать спокойной ночи Максиму.

Гудки. Один. Второй. Третий. Четвёртый.

А затем в динамике прозвучало механическое «Абонент временно недоступен. Перезвоните позднее».

Сжав челюсти, сбрасываю звонок. Наверное, он занят, а может, спит уже.

Такси до сих пор находилось в пятнадцати минутах — иконка машины не двигалась по карте.

А потом я услышала низкий звук двигателя.

Чёрный автомобиль скользнул к тротуару, подъезжая плавно прямо ко мне, и тонированное стекло поползло вниз бесшумно, открывая лицо, которое я не предполагала больше увидеть этим вечером.

— Садись. Подброшу до дома.

— Вы что, следите за мной? — я скрестила руки на груди, чувствуя, как холод добирается до костей сквозь тонкий шёлк блузы.

— Всего лишь заметил, задержавшись после звонка. Ждёшь такси?

— Именно. Уже вызвала.

— Отменяй. Я подвезу.

— Спасибо, но нет. Машина уже близко.

— Роксолана. — Он чуть склонил голову. — Ты замёрзнешь и впоследствии заболеешь. К чему лишние действия? Садись.

— Я сказала — нет.

Он выдержал короткую паузу.

— Неужели боишься? — произнёс он тихо. — Думаешь, я на тебя наброшусь?

— Я не боюсь, — голос прозвучал резче, чем хотелось. — Просто не вижу смысла.

— Смысл в практичности. Твоё такси простоит в пробках, так как сейчас вечерний час пик. Тем более в выходной, город стоит. Подумай сама: тебя довозят до дома на автомобиле люкс-класса за несколько минут. Без пробок и с подогревом сиденья. Да ещё и бесплатно.

Бесов чуть улыбнулся уголком рта, — и проявилось почти неуловимое, тень вызова: «Слабо?»

И всё же я уловила.

Я бросила взгляд на телефон — время ожидания машины не изменилось. В раздражении отменила заказ.

— Не интересует.

— Это странно, ведь ты отменила вызов.

— Закажу другую машину.

— Выходит, я был прав, и ты ко мне неравнодушна.

— Не льстите себе. Но хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как последнее слово осталось за ним, и от этого внутри всё скрутило в тугой узел. — Только до дома. Молча.

— Договорились. Молча, — с самым серьёзным выражением лица ответил.

Ян потянулся к пассажирской двери и открыл её изнутри. Я скользнула в салон, стараясь не коснуться его руки, замершей на подлокотнике, — но всё равно задела плечом, и ткань пиджака мазнула по его запястью. Разряд. Мгновенный и острый, как искра от синтетики в сухом воздухе.

Салон встретил меня запахом — плотным, многослойным: дорогая кожа сидений, едва уловимый шлейф мужского парфюма, смешанный с ароматом подогретого воздуха.

Пространство, лишённое примет жизни, до идеала стерильно. Ни пылинки на приборной панели, ни забытой мелочи в подстаканнике.

Автомобиль тронулся с места плавно, бесшумно, и под бёдрами ожил подогрев. Тепло потекло вверх по позвоночнику, разжимая ледяные узлы между лопаток.

— Адрес? — бросил он, не поворачивая головы. Профиль на фоне сумерек выпекался резкой чеканкой скул, твёрдой линией лба, прямого носа, и только губы чуть расслаблены.

Я назвала улицу и дом, на что мужчина лишь кивнул.

В салоне повисла тишина — из тех, что давит на барабанные перепонки. Я смотрела в окно, но боковым зрением ловила каждое его движение: пальцы на руле, и поблёскивающий перстнем, поворот головы на светофоре, как он поправил манжет рубашки — небрежно, двумя пальцами, и я зачем-то отметила, что запонки серебряные, матовые, без гравировки.

— Включите музыку, — попросила я, не выдержав неуютного безмолвия. — Если можно.

— Можно.

Ян нажал несколько кнопок — и салон заполнился звуком. Джазовое фортепиано, низкое, дымное, с тягучей басовой линией, от которой вибрировало где-то в грудине.

— Неожиданный выбор, — заметила я, не глядя на него.

— А что ты ожидала услышать? Баха? Или что-то брутальное, под стать образу? — в его голосе мелькнула усмешка. — Разочарована?

— Я вообще о вас не думала, — соврала, и, кажется, он это понял.

— Ты напряжена, — произнёс он.

— Со мной всё в порядке.

— Разумеется. Только не порви ремень безопасности.

Он повернул голову — впервые за поездку посмотрел прямо на меня, и свет уличного фонаря мазнул по его глазам. Серые, практически прозрачные, с тяжёлыми веками. Взгляд, под которым физически чувствуешь себя голой.

Я заставила себя расцепить пальцы. Медленно, по одному. Положить ладони на сумочку, уложенную на коленях. Тихо выдохнула.

— Вам доставляет удовольствие вот так... препарировать людей?

— Мне доставляет удовольствие точность, — он снова переключился на дорогу, но голос звучал ближе, чем должен был. — Что в людях напрочь отсутствует. Они вечно врут. Вечно изображают не то, что чувствуют. Ты, например, сейчас изо всех сил изображаешь равнодушие, но у тебя пульс херачит — я вижу, как жилка бьётся у основания шеи. Могу даже озвучить ход твоих мыслей.

— Обойдёмся без подробностей, — отрезала я, рефлекторно одёргивая ворот блузы.

— Как скажешь.

Он замолчал, и это молчание стало ещё хуже. Тишина сквозь джазовые аккорды, напряжение, от которого воздух в салоне сгущался, подобно патоке. Теперь я отчетливо слышала запах его парфюма — горький, древесный, с ледяной нотой в шлейфе, — и он мешался с запахом моей собственной кожи, разогретой дыханием подогрева.

— Почему вы со мной на «ты»? Не помню, чтобы позволяла формат панибратства.

— «Вы» — это точно не про нас, Роксолана. Мы же не чужие. Учитывая, что мой член побывал в тебе глубоко, несколько раз и к тому же первым, а делать вид я не намерен, что между нами ничего не было. — Воздух кончился. Вот так — просто взял и выбил его из лёгких одной фразой, произнесённой деловым тоном. Я сжала зубы и отвернулась к окну, пряча вспыхнувшие щёки.

— Случайный и ничего не значащий секс в далёком прошлом не даёт права, — парировала непреклонно.

— Если тебе будет как-то легче, — продолжил он, проигнорировав мой выпад. — Будь по-твоему: на людях будем соблюдать дистанцию, холодную вежливость и выкать. Исключение — когда мы остаёмся наедине. Это придаст больше... — он сделал микропаузу, — остроты ощущений нашим встречам. Устраивает? — Он повернул руль, и машина ушла влево. Центробежная сила качнула меня к нему — я инстинктивно выбросила руку и упёрлась ладонью в крепкое предплечье. Мышца под тканью была твёрдой, горячей — я отдёрнула пальцы, как от раскалённого железа. — Осторожно, — произнёс он, не глядя на меня.

— Вы слишком самонадеянны, — постаралась вбросить в голос максимум яда, но вышло сипло. — С чего вы взяли, что подобное может повториться, да ещё на постоянной основе? Шкала вашего раздутого эго буквально зашкаливает.

— Скажем, интуиция. И ещё — физика.

Окатило негодованием. Снова этот тон — препарирующий, спокойный, непозволительно интимный.

— Не знаю, о какой физике идёт речь, но ваша интуиция явно даёт сбой, — ирония сочилась, но щёки пылали вовсю.

— Ты изменилась, — произнёс он, и в его голосе впервые за вечер прорезалось что-то, отдалённо похожее на человеческую интонацию. — Нарастила зубки. Огрызаешься. Раньше краснела, когда я на тебя смотрел, рдела в моём присутствии. А теперь обороняешься, даже когда я ничего не делаю.

— О границах что-нибудь слышали? Это помогает сбить спесь хамам и типам, нагло переходящим её.

— Хорошо, что я не отношусь к перечисленным индивидам. У них ведь не хватит мозгов подвезти молодую девушку до дома, заботливо включив подогрев сиденья, и поставить приятную музыку... И как истинный джентльмен, я не позволил в одиночестве девушке остаться в тёмном переулке.

— Ещё скажите: «агнец божий».

— Точно нет. — Он сбросил скорость перед светофором и повернулся ко мне — на этот раз полностью, всем корпусом. Его плечо почти касалось моего, и жар мужского тела невозможно не почувствовать. — У тех, кто с нимбом, хуй колом не стоит на женщину, которая всё ещё интересна спустя несколько лет.

— Это ничего не значило. Повторяю.

— Но реакция твоего тела сдаёт тебя с головой. Значит, оно всё ещё помнит, как и моё, собственно.

Светофор переключился на зелёный. Машина тронулась — а я всё сидела, чувствуя, как его последняя фраза пульсирует в воздухе, оседая на коже липкой плёнкой.

— Хотела напомнить: у вас есть Вероника, — сказала я, ненавидя себя за то, что голос дрогнул.

— У тебя есть Максим, — отбил он мгновенно. — И что? — Он замолчал. Я тоже молчала. За окном проплывали знакомые улицы — уже скоро мой дом.

— Я замужем, у вас память отшибло.

— Нет, ты прикрываешься статусом. Потому что боишься, — выплюнул Ян, не глядя на меня. В голосе ни торжества, ни насмешки — констатация факта. — Но это временное явление, и на замену страха придёт страсть, желание.

— Что за дичь вы несёте? — я почти выкрикнула, разворачиваясь к нему всем корпусом.

— Дичь? — он повторил слово с таким выражением, будто пробовал дешёвое вино. — Нет. Просто предупреждение. И знаешь что ещё? — Бесов придвинулся, и теперь я ощутила тёплое дыхание с примесью кофе и чего-то мятного. Чувствовала обволакивающую энергию, исходящую от массивного тела, — оно било статикой, пробивая защиту моего пиджака, моей выдержки и здравого смысла. — Ты ко мне приедешь, — прошептал, будто поделился секретом. Машина свернула в мой двор. Знакомый ряд припаркованных автомобилей, чахлые кусты вдоль тротуара, жёлтые прямоугольники многочисленных окон. Бесов остановил машину и заглушил двигатель. И я мгновенно услышала собственное сердце — слишком быстрое и хаотичное.

— Подобному не бывать.

— Когда этот момент настанет, я скажу: я же говорил.

— Вам бы к психологу, — и мой совет: обратитесь как можно скорее.

— Вот и первые шаги. Ты уже проявляешь заботу, — упрямо говорил.

— Вы чудовищно циничны.

— Приехали, — выдохнул он.

— Спасибо, что подвезли. — Я дёрнула ручку, но глухой щелчок ударил по перепонкам. Дверь заблокирована.

Сердце ударилось в горло. В голове на секунду стало пусто и звонко, как в падающем лифте. Я повернулась к нему, встречаясь со светлыми глазами, внимательно наблюдающими за моими действиями.

— Бесов, откройте дверь, — произнесла я, и голос предательски сорвался.

— Роксолана. — Мужчина наклонился ещё ближе, и теперь его губы были у самого моего виска. Я чувствовала каждое слово кожей — как тёплую волну, пробегающую от уха вниз по шее. — Послушай меня. Я скажу только раз. То, что готовится на приёме, затронет тебя напрямую. И выбор, который тебе придётся сделать, будет сложнее, чем ты думаешь. Когда этот момент наступит, просто помни: я никогда не действую без причины. И я никогда не предлагаю дважды. — Его пальцы коснулись моего запястья почти невесомо, но этого хватило, чтобы по коже побежали мурашки, а дыхание сбилось окончательно. Он провёл подушечкой большого пальца по тыльной стороне моей ладони — один раз, как будто считывая пульс. И убрал руку. Дверь щёлкнула, открываясь. — Доброй ночи, Роксолана.