Каталион

И чёртов Флетчер. Они увидели, что мы всплыли и на полном ходу приближались к нам. Нас начали расстреливать с расстояния меньше мили. Эсминец вел огонь из всех орудий, включая счетверённый 40-мм «Бофорс» и пятидюймовки главного калибра.

Это был ад. Быстрый, но ад. Нас просто тупо разбирали на атомы всей мощью огня Флетчера. Несколько снарядов главного калибра попали в корпус, он разломился. Один снаряд влетел в основание ходовой рубки. Меня подняло в воздух и дальше я ничего не помню.

Очнулся я в спасательном плотике. Рядом лежал раненный матрос.

Американец. У него был разворочен живот и он бредил. Я приподнял его голову, и попытался напоить. Таких глаз я не видел никогда.

Большие, выразительные глаза человека близкого к смерти. Понимающего, что умирает и находящегося на грани жизни и смерти.

Глаза наполненные слезами и болью происходящего. Глаза на пороге смерти. Он пытался пить, но вода стекала по подбородку. Он сделал несколько глотков, закрыл глаза и тихо, без конвульсий умер. Я понимал, что этот человек спас меня.

Спас без дураков. А я, возможно я, потопив его корабль убил его. Вот такая ерунда получилась, — жертва спасла убийцу.

Я никогда не был нацистом или поклонником той войны. Я всегда был морским офицером честно выполнявшим свой долг.

И тогда, этот мертвый, молодой американский моряк был в моих глазах этаким Иисусом, не ценой своей жизни, но спасшим меня, втащив мое плавающее в воде безжизненное тело в свой спасательный плот.

Война вообще удивительная штука, как подводник ты не убиваешь сам. За тебя это делают торпеды. Ты отдаешь лишь приказ и матросы его исполняют. Ты не видишь своих врагов, а если говорить о торговых судах, то там обычные моряки, просто перевозящие грузы. Но эти грузы и оружие для противников твоей страны и с их помощью будут убивать.

Это чертова проблема бытия. Все никак как в Библии.

Несколько дней он лежал в плотике. Я не мог выбросить его за борт. Просто не мог. Потом, на третий день я предал его тело воде. Я расставался с ним как с братом, как с моим лучшим другом и спасителем.

Коллизии судьбы, — офицер Кригсмарин оплакивает американского моряка. Но это жизнь. Теперь я знаю, что в этой жизни нет ни четких границ, ни рамок внутреннего поведения.

Потом, предав его тело воде я тщательно осмотрел плотик. С собой у меня был только люгер с двумя запасными обоймами.

Плот был неплохо укомплектован, — тушенка, несколько сигнальных ракетниц, набор рыболовных принадлежностей, вода в банках, галеты, шоколад. Американцы даже положили Библию заботясь о спасении душ моряков.

Я не знаю, сколько дней я был на плоту, последний подсчет был 27. Я пытался ловить рыбу. Иногда это получалось. Тогда я просто ел сырую. Практически сушими в импровизированном судьбой плавучем океанском ресторане.

Мне везло с погодой, — пара небольших штормов. В основном был штиль, или небольшое волнение.

Где-то на 25 день все изменилось. Я как будто попал в другую реальность.

Появился этот чёртов оранжевый туман. Море стало немыслимого, сине-фиолетового цвета типа цветков Жакаранды. А потом, потом я полностью отключился и очнулся у вас на борту, — спокойно закончил Отто.

Нелли и Милавски стояли потрясенные рассказом Отто.

— Видимо я был прав, — мы каким-то образом попали в черную дыру, или в место, где смещается время и пространство.

Один и тот же признак входа, — оранжевый туман, и вот мы вместе. Вместе люди из разных времен, разных эпох, но в одном пространстве, — закончив свою мысль Милавски и пополнив стаканы закинул в себя полную порцию Maccalan.

— Есть о чем подумать, — философски заметил Отто.

Время застыло. Оглушающая тишина в сочетании с полным безветрием и туманом наводили на мысли, что путешественники находятся в другой реальности.

Аделаида стояла на месте как вкопанная. Но только недавно