Семь дорог

— Тебе уже дали еду бесплатно. Чего ещё ты хочешь?

— Она и так бесплатная.

— Тогда ты безнадёжен.

Большой зал выходил окнами к океану. Сто пятьдесят подростков из разных стран сидели группами, перемешиваясь по языкам, акцентам и нервозности. Кто-то громко смеялся. Кто-то уже плакал. Несколько человек пытались вести себя так, будто завтра им предстоял обычный медицинский тест.

Сервировка выглядела нарочито обычной. Настоящие тарелки вместо проекционных поверхностей, тканевые салфетки, кувшины с водой, блюда, которые нужно было передавать соседу руками. Только когда один из подростков уронил стакан, пол под ним на мгновение стал пористым, втянул осколки и снова затвердел. Никто даже не обернулся. То, что для прадедов, казалось бы, чудом, теперь относилось к незаметной санитарии.

Итан наблюдал за залом с любопытством человека, которому завтра предстояло войти в лабораторию, а сегодня разрешили рассмотреть других подопытных. Он быстро придумывал им истории. Высокий парень у окна шутил слишком громко и, скорее всего, боялся. Девушка в красной рубашке уже третий раз перечитывала одно и то же сообщение. Бразильцы держались за руки. Кто-то ел с таким сосредоточением, будто пытался запомнить вкус последнего настоящего ужина.

София, напротив, почти не смотрела на остальных. Она ела медленно и время от времени касалась телефона, где оставалось непрослушанное сообщение от бабушки. Голос Лус был записан ещё утром. Девушка боялась включать его здесь, среди ста пятидесяти чужих жизней. Некоторые вещи, подумала она, не становились менее личными только потому, что технология позволяла хранить их вечно.

Итан заметил одну пару, которая сидела, держась за руки, и не разговаривала.

— Они знакомы давно? — спросил он.

София проследила за его взглядом.

— Бразильцы. Двоюродные брат и сестра.

— Нас подбирали не только по романтической совместимости.

— Тебя это беспокоит?

— Меня беспокоит слово «совместимость».

— Тебе ведь сказали обратное.

— Именно поэтому.

На сцену поднялся мужчина в традиционной тёмной одежде без национальных знаков. Он представился координатором этического совета и начал говорить о достоинстве участника, праве прекращения, психологической поддержке и историческом значении проекта.

Итан перестал слушать на третьей минуте. София заметила.

— Ты всегда скучаешь, когда человек говорит о морали?

— Нет. Только когда он говорит о ней дольше, чем требуется, чтобы сформулировать принцип.

— А если принцип сложный?

— Тогда он, скорее всего, маскирует противоречие.

— Или реальность.

Он посмотрел на неё.

— Ты любишь спорить.

— Я люблю, когда люди замечают, что у их простых ответов есть цена.

— У сложных тоже.

— Конечно.

— Тогда зачем предпочитать сложные?

— Я не предпочитаю. Я им доверяю больше.

На сцене заговорили о семейных звонках перед подключением. София опустила глаза.

— Бабушка ответила? — спросил Итан.

— Да.

— И что сказала?

— Что я сумасшедшая.

— Мудрая женщина.

— Потом спросила, поела ли я.

— Ещё мудрее.

София улыбнулась, но глаза у неё остались серьёзными.

— Она не понимает, зачем мне это.

— А ты понимаешь?

София задумалась.

— Нет.

— Тогда вы согласны.

— Не совсем. Она считает, что если не понимаешь, зачем входить в дверь, лучше не входить. А я думаю, иногда это единственная причина войти.

Итан посмотрел на неё чуть дольше обычного.

— Ты сейчас сказала почти то же самое, что мог бы сказать я.

— Не привыкай.

После ужина участников разделили на группы для последней медицинской проверки. Итану сканировали сосуды, проверяли нейронные импланты, измеряли скорость консолидации памяти и ещё раз задавали вопросы о страхах, зависимостях, религиозных ограничениях и травматическом опыте.

Последний вопрос задал не человек.

— Чего вы боитесь больше всего? — спросил голос из стены.

— Это медицинский вопрос?

— Психологический.

— Ошибиться в ответе.

— Это не ответ.

— Тогда стать бесполезным.

Пауза длилась меньше секунды, но Итан почувствовал, что система что-то сохранила.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Потому что всё остальное можно исправить.

— Смерть?

— В перспективе — возможно.

— Потерю?

— Частично.

— Любовь?

Итан усмехнулся.

— А что с ней не так?

Система не ответила.

• • •

К полуночи кампус затих.

Итан вернулся в комнату, лёг и двадцать минут смотрел в потолок. Сон не приходил.

Он вызвал на стену схему эксперимента. Семь дорог. Семь блоков. Между ними – периоды восстановления, тесты, возможность отказа.

На диаграмме всё выглядело стерильно.

Шестнадцать лет были прямоугольником длиной в четыре сантиметра. Он увеличил изображение.

Прямоугольник стал длиной в метр. Ничего не изменилось. Итан выключил стену.

В коридоре кто-то прошёл босиком.

Через несколько минут он тоже вышел.

Ночной кампус выглядел иначе: без студентов, без транспортных капсул, без информационных проекций. Только мягкое освещение дорожек и шум океана.

Он сам не знал, куда идёт, пока не услышал музыку.

Она доносилась из музыкального павильона. Дверь была открыта.

София сидела на краю маленькой сцены в пустом зале. Харана лежала у неё на коленях. Она играла очень тихо, почти для себя.

Итан остановился у входа.

София не подняла головы.

— Можешь войти.

— Откуда ты знаешь, что это я?

— Ты единственный человек здесь, который ходит так, будто спорит с полом.

Он сел в первом ряду.

— Что это?

— Песня.

— Я снова догадался.

— Прогресс.

Она продолжила играть.

Мелодия была простой. Несколько повторяющихся аккордов, короткая линия голоса. Итан не понимал слов – испанский он знал плохо, сапотекский не знал совсем, а София, кажется, смешивала оба языка.

Но ему почему-то не хотелось включать перевод.

Когда песня закончилась, он спросил:

— О чём она?

— О человеке, который ушёл далеко и просит дорогу помнить его шаги.

— Дороги не помнят.

— В песнях помнят.

— Это нечестный аргумент.

— Музыка вообще нечестная вещь.

Она положила ладонь на струны.

— Почему ты не спишь?

— Думаю.

— Ужасно.

— А ты?

— Боюсь.

Ответ был настолько прямым, что Итан не сразу нашёл шутку.

— Чего?

— Того, что всё будет настоящим.

— Оно не будет настоящим.

София посмотрела на него.

— Вот этого тоже боюсь.

— Это противоречие.

— Нет. Если я проживу шестнадцать лет, полюблю людей, буду помнить дни рождения, похороны, запах дома, а потом мне скажут, что ничего этого не существовало… что именно должно меня утешить?

Итан задумался.

— Что никто на самом деле не умер.

— А если я по ним скучаю?

— Тогда скука настоящая.

— Значит, часть жизни была настоящей.

Он хотел возразить, но понял, что не знает как. София улыбнулась.

— Ты опять не любишь задачу.

— Я просто уточняю определения.

— Конечно.

Она протянула ему инструмент.

— Хочешь попробовать?

— Я не умею.

— Именно поэтому.

— Обычно люди начинают с причины «ты научишься».

— Мне моя нравится больше.

Итан взял харану. Она оказалась легче, чем ожидал, и тёплой от Софьиных рук.

— Куда пальцы?

Она пересела рядом и поставила его левую руку на гриф.

— Вот сюда. Нет, большой палец сзади.

— Это не эргономично.

— Ты держишь её десять секунд.

— И уже вижу недостатки конструкции.

— Харане около ста лет. Она переживёт твою критику.

Он попробовал провести по струнам. Получился дребезжащий звук. София засмеялась.

— Ужасно.

— Я предупреждал.

— Ещё раз.

Второй звук был лучше. Третий – почти чистый.

Итан неожиданно почувствовал удовлетворение, совершенно несоразмерное результату.

— Видишь? — сказала София.

— Что?

— Ты сделал что-то плохо и не умер.

— Пока.

— Может, в этом и будет твой главный урок.

Он вернул ей инструмент.

— А твой?

София задумалась.

— Возможно, что некоторые вещи стоит доверить другим.

— Машинам?

— Не обольщайся. Людям.

Они сидели молча.

За окнами музыкального павильона океан был чёрным. Далеко в море двигались огни автономных судов. Они шли без экипажа, без капитанов, без усталости, прокладывая маршруты, которые когда-то требовали десятков людей.

— Мой отец ненавидит этот проект, — вдруг сказал Итан.

— Почему?

— Он считает, что мы ищем философию для мира, который сломали раньше, чем поняли, что делаем.

— А ты?

— Я думаю, старый мир был сломан сильнее.

— Это не ответ.

— Я знаю.

София посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Запомню этот исторический момент.

Итан улыбнулся, затем спросил:

— А твоя семья?

— Мама считает, что это шанс. Папа считает, что эксперимент нельзя проводить на шестнадцатилетних. Бабушка считает, что любой человек, который добровольно позволяет машине придумать ему жизнь, заслуживает всё, что с ним случится.

— Мне нравится твоя бабушка.

— Ей бы ты не понравился.

— Пока не познакомилась.

— Именно после знакомства.

Они снова засмеялись. Смех стих медленно.

Итан заметил, что сидят они слишком близко. София тоже заметила. Но не отодвинулась.

— Завтра мы можем проснуться и прожить вместе шестнадцать лет, — сказал он.

— Очень романтично.

— Это статистическое утверждение.

— Ещё романтичнее.

— Я не это имел в виду.

— Знаю.

— А что, если мы друг друга возненавидим?

— Тогда у нас будет хороший повод не идти во вторую дорогу.

— А если наоборот?

София посмотрела прямо на него.

— Тогда будет сложнее.

Он почувствовал, что между вопросом и ответом осталось что-то ещё, не произнесённое.

В шестнадцать лет человек часто уверен, что важные моменты сопровождаются ясностью. Но чаще они похожи на паузу, в которой никто не знает, кто должен сделать следующий шаг. Итан сделал.

Он наклонился к ней. София не отстранилась.

Первый поцелуй оказался не похож ни на одну из симуляций, которые он когда-либо пробовал. Не потому, что был лучше. Он был неловким. Итан слишком поздно понял, куда деть руку. София тихо ударилась зубами о его губу и сразу отстранилась, смеясь.

— Великолепно, — сказала она. — Буду помнить сто двенадцать лет.

— Можно повторить для улучшения данных.

— Теперь это уже ты романтик.

Второй раз был лучше.

Когда они разошлись, София положила лоб ему на плечо.

— Итан.

— Мм?

— Давай договоримся кое о чём.

— О чём?

— Не обещать, что будем вместе во всех дорогах.

Он чуть отстранился.

— Почему?

— Потому что тогда мы будем выбирать не жизнь, а обещание.

— Это плохо?

— Не знаю. Но эксперимент должен что-то значить.

— А если после первой жизни я захочу продолжить только если ты продолжишь?

— Скажешь мне это тогда.

— И ты решишь.

— Да.

Итан долго смотрел на неё.

— Ненавижу условия, в которых нельзя зафиксировать решение заранее.

— Я заметила.

— Ладно.

— Ладно что?

— Никаких обещаний на семь дорог.

София протянула руку. Он пожал её.

Она не отпустила. Итан тоже.

Через час они разошлись по комнатам.

Перед сном его браслет спросил, желает ли он отключить утреннее напоминание и доверить пробуждение системе подготовки. Итан нажал «да».

Потом подумал и отменил.

Впервые за долгое время ему захотелось самому услышать будильник.

Глава 3. Согласие

Утро началось в 05:40.

Итан проснулся за секунду до сигнала.

Это его разозлило: организм умудрился превратить маленький акт независимости в бессмысленный жест.

Он лежал в темноте и слушал, как за стеной открывается вентиляционная панель. Через несколько минут ему предстояло пройти в медицинский корпус, подписать согласие, лечь в капсулу и открыть глаза в мире, которого никогда не существовало.

В шестнадцать лет большинство утр начинались вопросом, успеешь ли на занятия.

Это начиналось вопросом, сколько лет тебе будет к обеду. Он встал.

На экране у двери появилось сообщение от отца.

НЕ СПИШЬ?

Итан открыл канал.

Лицо Дэниела Уокера возникло почти сразу. Отец сидел в домашнем кабинете. За его спиной было окно с видом на залив и книжная полка, собранная ещё тогда, когда книги покупали не из-за запаха бумаги, а потому что иначе их было не прочитать.

— Привет, — сказал Итан.

— Привет.

Они помолчали.

— Мама спит? — спросил Итан.

— Делает вид.

— Понятно.

Отец выглядел старше, чем вчера. Возможно, просто не брился.

— Ты можешь отказаться, — сказал он.

— Знаю.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Это не экзамен. Не проект. Не олимпиада. Тебе не нужно доказывать, что ты способен выдержать больше остальных.

— Я не поэтому иду.

— А почему?

Итан открыл рот и понял, что готового ответа нет.

— Потому что кто-то должен узнать, что будет дальше.

Отец устало улыбнулся.

— Вот именно этого я и боялся.

— Чего?

— Что ты действительно в это веришь.

— А что плохого?

— Ничего, если будущее — задача. Но оно не задача, Итан.

— Почему?

— Потому что в задаче условие не меняется, пока ты её решаешь.

Итан хотел возразить.

Не успел.

— Я всю жизнь думал, — продолжил отец, — что, если буду достаточно хорош в своём деле, мир всегда найдёт мне применение. Потом мир нашёл способ делать моё дело без меня. И знаешь, что оказалось хуже всего?

— Что?

— Не потеря работы. Потеря аргумента, почему я вставал утром.

Итан отвёл взгляд.

Отец редко говорил так прямо.

— Ты найдёшь другой.

— Возможно. Но я не хочу, чтобы ты провёл сто лет, доказывая машине, что человек заслуживает существования.

— Проект не об этом.

— Надеюсь.

Они снова замолчали.

— Я горжусь тобой, — сказал отец.

Итан поморщился.

— Не говори так, будто я улетаю на войну.

— Хорошо. Тогда я раздражён тобой, как обычно.

— Уже лучше.

— Позвони после первой дороги.

— Для тебя пройдёт час.

— Для тебя шестнадцать лет.

Отец посмотрел прямо в камеру.

— Поэтому позвони.

Канал закрылся.

Итан ещё несколько секунд смотрел на пустой экран.

Потом увидел новое сообщение.

От Софии.

ТЫ УЖЕ ПЕРЕДУМАЛ?

Он ответил:

НЕТ. А ТЫ?

Через секунду:

ЕЩЁ НЕТ.

• • •

Зал подключения находился под землёй.

Сорок две капсулы стояли двумя рядами. Они были похожи на медицинские ложа без крышек: белые, гладкие, с тонкими дугами нейроинтерфейсов над подголовниками. В воздухе пахло антисептиком и озоном.

Каждую пару провожали в отдельную прозрачную секцию.

София уже ждала его.

На ней была серая медицинская одежда. Без футляра, без браслета, без украшений она казалась моложе.

— Где харана? — спросил Итан.

— В шкафчике.

— Странно тебя видеть без неё.

— Мы знакомы меньше суток.

— Это долго.

— Для тебя пока нет.

Доктор Сен вошла через боковую дверь.

— Последняя процедура согласия, — сказала она. — После неё у вас будет пять минут на отказ без объяснений.

На стене появился текст.

Не юридический документ – обычные короткие предложения.

Я понимаю, что субъективно проживу до шестнадцати лет в каждом сценарии.

Я понимаю, что могу сформировать глубокие эмоциональные связи с моделируемыми людьми.

Я понимаю, что эти связи могут сохранять эмоциональную значимость после завершения сценария.

Я понимаю, что могу пережить утрату, болезнь, страх, расставание и другие формы психологического страдания.

Я понимаю, что воспоминания предыдущих дорог будут доступны в последующих.

Я понимаю, что после каждой дороги могу отказаться от продолжения.

Я понимаю, что отказ одного участника завершает участие пары.

Я понимаю, что эксперимент не обещает мне ответа.

Последняя фраза заставила Итана поднять глаза.

— Это новая формулировка?

— Нет, — ответила доктор Сен.

— В материалах её не было.

— Материалы не являются согласием.

София прочитала фразу ещё раз.

— Что значит «не обещает ответа»?

— Ровно то, что написано.

— Тогда зачем всё это?

Доктор Сен посмотрела на них обоих.

— Чтобы вы смогли задать вопрос иначе.

Итан раздражённо выдохнул.

— Очень удобно.

— Некоторые вещи удобными не бывают.

На панели загорелись два поля подтверждения.

София не касалась своего.

— Итан, — сказала она.

— Да?

— Если я нажму, ты нажмёшь потому, что хочешь, а не потому, что я нажала?

Он почувствовал укол раздражения – не на неё, а на сам вопрос.

— Да.

— Точно?

— София.

— Точно?

Он заставил себя не отвечать мгновенно. Вспомнил ночную договорённость. Не обещать заранее.

— Да. Я хочу.

Она кивнула. И нажала. Итан нажал следом.

Система произнесла:

— Согласие подтверждено.

Странно, но после этого ничего не изменилось.

Никто не заиграл музыку. Не вспыхнул свет.

Мир не отметил момент, когда два шестнадцатилетних человека согласились прожить больше века.

До первого подключения оставалось меньше часа, и этот час оказался удивительно бытовым. Им выдали воду в мягких прозрачных пакетах, попросили снять серьги, часы и любые предметы с активными датчиками. В соседнем помещении кто-то спорил с медсестрой из-за контактных линз. По коридору прошёл мальчишка в носках с динозаврами, держа за руку отца. Итан поймал себя на том, что рассматривает эти мелочи внимательнее, чем схемы нейроинтерфейса: белую полоску пластыря на запястье Софии, след от резинки у неё на волосах, крошечную царапину на собственном большом пальце. Через несколько минут всё это должно было остаться по ту сторону опыта длиной в жизнь.

Она сидела на краю кресла, болтая ногой, и пыталась открыть пакет с водой. Тонкий шов не поддавался. Итан молча взял пакет, надорвал край и вернул ей. Она выпила, поморщилась от тёплой воды и сказала, что на вкус она как пластик. Потом они оба рассмеялись – слишком громко для стерильной комнаты. Смех быстро стих, но после него стало легче. Не потому, что страх исчез. Просто страх снова оказался частью обычного дня, где вода может быть невкусной, пакет неудобным, а человек рядом – живым и знакомым.

— Ложитесь, — сказала доктор Сен.

Капсулы стояли рядом.

Итан лёг первым. Материал под спиной подстроился под тело. Дуга интерфейса опустилась к вискам. София легла справа.

Между капсулами оставалось около метра.

— Можете говорить, пока не начнётся индукция, — сказала доктор Сен.

— Сколько времени? — спросил Итан.

— Около двух минут.

Доктор вышла. Прозрачная дверь закрылась.

София смотрела в потолок.

— Ненавижу медицинские помещения, — сказала она.

— Почему?

— Потому что здесь всё выглядит так, будто любое чувство уже классифицировано.

— Это полезно.

— Конечно, ты так думаешь.

— Ты всё ещё можешь отказаться.

— Ты тоже.

— Не хочу.

— Я тоже.

Из дуги над головой вышел тихий щелчок.

Итан почувствовал прохладу у виска.

— София.

— Что?

— Если мы проснёмся и будем друг друга ненавидеть…

— Ты уже спрашивал.

— Я не закончил.

— Хорошо.

— Напомни мне, что сейчас мы не ненавидели.

Она повернула голову к нему.

— Это не поможет.

— Почему?

— Потому что тогда мы будем помнить, что потеряли.

Он усмехнулся.

— Ты умеешь поддержать.

— Всегда пожалуйста.

Система начала отсчёт.

ДЕСЯТЬ.

Свет в комнате стал мягче.

ДЕВЯТЬ.

— Итан?

— Да?

ВОСЕМЬ.

— Мне страшно.

СЕМЬ.

Он повернул голову.

— Мне тоже.

Она улыбнулась.

— Наконец-то нормальный ответ.

ШЕСТЬ.

Итан протянул руку в сторону края капсулы.

До Софии он не доставал.

ПЯТЬ.

Она сделала то же самое.

Между их пальцами оставалось сантиметров двадцать.

ЧЕТЫРЕ.

— Это глупо, — сказал Итан.

— Да.

ТРИ.

Они всё равно не убрали руки.

ДВА.

Последнее, что Итан увидел перед тем, как потолок исчез, были пальцы Софии, лежащие на белом краю капсулы напротив его пальцев.

ОДИН.

Мир выключился.

Не погас.

Он просто выключился: без темноты, без ощущения падения, без перехода.

А потом Итан открыл глаза.

Над ним шумели листья.

Он лежал на траве.

Настоящее солнце – или солнце, которое было невозможно отличить от настоящего, – светило сквозь ветви огромного дерева.

Где-то рядом смеялись люди.

В воздухе пахло землёй и яблоками.

На запястье не было браслета. Итан сел.

В нескольких метрах от него София медленно поднималась с травы.

Она выглядела точно так же, как минуту назад. Шестнадцать лет.

Тёмные волосы. Серо-карие глаза. Испуганное выражение лица.

— Мы здесь? — спросила она.

Итан посмотрел вокруг.

За деревьями поднимались белые здания, покрытые зеленью. По дорожкам шли люди. Никто не спешил. Никто не смотрел на часы. Над дальним холмом парили транспортные платформы, но они двигались так тихо, что их почти не было слышно.

На траве перед Итаном лежала тонкая карточка. Он поднял её.

На ней было написано всего две строки:

ДОРОГА I: САД.

ВАМ НЕ НУЖНО НИЧЕГО ЗАРАБАТЫВАТЬ.

София прочитала через его плечо.

— Звучит подозрительно.

— Звучит прекрасно.

Она посмотрела на него.

— Вот поэтому и подозрительно.

Итан засмеялся.

Где-то далеко прозвенел колокол.

Никто не позвал их на занятия.

Никто не назначил им работу.

Никто не сказал, кем они должны стать.

Впервые в жизни перед Итаном лежал мир, который ничего от него не требовал.