Он назвал меня своей судьбой

Она села на пол, обхватив колени. Унижение от сцены с Джери жгло свежей раной. Но странным образом, её мысли путались. Может, он и прав? Может, она действительно должна быть сильнее? Может, это и есть цена входа в его мир — научиться не чувствовать боли от таких людей? Он же не просил ничего невозможного. Только — быть сильной. Достойной его.

Внезапно телефон в её руке вибрировал. Сообщение.

«Я всё ещё чувствую вкус твоего стыда с того вечера. Он был... сладким. Потому что он был искренним. Никто до тебя не боялся меня потерять настолько, чтобы так смотреть. Ты учишь меня новым чувствам, Валя. Спи. Завтра мы поговорим. И подумай... Может, тебе стоит перестать жить в отеле? Моя тихая гавань должна быть ближе.»

Она перечитала сообщение раз, другой, третий. «Ты учишь меня новым чувствам». «Моя тихая гавань». Унижение от вечера начало странным образом превращаться в proof, в доказательство. Да, это было больно. Но разве эта боль не подтверждала интенсивность их связи? Разве он не был с ней честен, даже когда это было жестоко? И теперь... он предлагал ей переехать к нему. Сделать следующий шаг.

Она медленно поднялась и подошла к зеркалу в ванной. Перед ней стояла девушка в разбитом сапфировом платье, с выцветшей от слёз тушью и новыми, невероятно дорогими серьгами в ушах. В её глазах была смесь опустошения и странной, новой решимости.

Она достала из шкафа помаду и провела по губам ярко-алую черту. Это был жест, не имевший адресата. Жест для себя самой. Потом она подняла новый, чёрный телефон и сделала селфи. На фоне роскошного, но пустынного номера. С серьгами. С алой помадой. С глазами, в которых ещё блестели слёзы, но уже проглядывала сталь.

Она отправила фото ему. Без текста.

Через минуту пришёл ответ. Всего один символ.

❤️

Именно так и опускается дно золотой клетки: не со скрежетом, а с тихим щелчком замка на новом телефоне. И с алым цветком помады на губах, которым жертва сама подписывает себе приговор.

Глава 5

Переезд занял двадцать минут, у Вали не было чемоданов — только дорожная сумка с парой джинсов, футболками и косметикой. Всё остальное, как сказал Язир, «не соответствовало уровню её новой жизни, и мы это заменим». Машина увезла блондинку из отеля навсегда.

Её новой обителью оказался не главный дом, а гостевое крыло — отдельная мини-квартирка с собственной маленькой террасой, встроенной в скалу ниже основной виллы. «Чтобы у нас было и личное пространство, и ты могла привыкать к новой жизни постепенно», — объяснил Язир. То самое пространство было выдержано в той же безупречной, безликой эстетике: бетон, дуб, чёрная сталь. Ни одной личной вещи, кроме уже висевших в гардеробе десятка платьев, блузок и костюмов — всё её размера, всё от неизвестных ей, но явно люксовых брендов. Валя обратила внимание на отсутствие ярких цветов, были только бежевый, чёрный, тёмно-синий, бордовый.

— Тебе нравится? — спросил актёр, обнимая девушку сзади, пока она осматривала спальню с видом на море.

— Очень красиво, но как будто немного… бездушно, — рискнула она высказать своё мнение.

— Бездушно — это когда вещей больше, чем смысла, — философски ответил он, влажно целуя возлюбленную в шею. — А здесь каждый предмет служит цели, и ты научишься это ценить, как научилась ценить меня.

Первые дни были похожи на приятный роскошный ретрит под домашним арестом. Язир был занят съёмками, и Валя оставалась одна. Ей было запрещено спускаться в главный дом без его приглашения («Там работает персонал, и я ценю приватность»). Единственная связь с миром — тот самый телефон, что он подарил ей. Девушка бродила по своему «крылу», смотрела бесконечные сериалы на огромном телевизоре, училась пользоваться кофемашиной за десять тысяч евро и тонула в тишине, нарушаемой лишь криками чаек поутру.

Её старый телефон лежал выключенным в ящике роскошного туалетного столика. Валя захотела связаться с близкими, но открыла ящик и обнаружила внутри только пустоту.

Позвонить им с нового телефона было невозможно — она не помнила номеров наизусть. Изоляция стала материальной, осязаемой.

Язир звонил каждый вечер, его звонки были единственными яркими пятнами в её монотонных днях. Он расспрашивал, чем она занималась, что ела. И однажды, когда она упомянула, что попробовала приготовить пасту по видео из интернета, его голос резко изменился.

— Пасту? Зачем? У нас есть повар. Ты что, не нашла что поесть? — в его тоне было непонимание, граничащее с брезгливостью.

— Я просто хотела… заняться хоть чем-то, — растерянно сказала девушка.

— Милая, твоё дело — сиять для меня, а не пачкать руки на кухне. Забудь эту глупую привычку. Окей?

Язир сказал это мягко, но слово «окей» в конце прозвучало как приказ. Валя почувствовала, будто её отчитали за детскую шалость. «Окей», — покорно ответила она.

Через несколько дней актёр пришёл к ней неожиданно рано, с огромной белой коробкой в руках.

— Надень это, сегодня мы идём на ужин, — сказал он, мимоходом целуя её в щёку. В коробке обнаружилось вечернее платье сложного фасона, как надеть которое девушка даже не сразу поняла. Вечером он помогал ей собираться, пальцы мужчины ловко справлялись с застёжками, а она ловила его отражение в зеркале — сосредоточенное, обладающее, как будто он одевал дорогую куклу.

— И надень те серьги, что я дарил. Больше ничего, ты не умеешь сочетать украшения, — добавил он, ловко перехватывая руку Вали, потянувшуюся к браслету.

В ресторане Язир был обаятелен как всегда. В середине ужина его телефон завибрировал, мужчина взглянул на экран, и его лицо вмиг помрачнело. Он отложил вилку, извинился и вышел. Вернулся через десять минут, его настроение было безнадёжно испорчено. Он сидел, отстранённо ковыряя еду, и на прямой вопрос: «Всё хорошо?» отрезал: «Рабочие моменты. Не твоя забота».

Он молчал всю дорогу домой, но в гостевом крыле наконец взорвался.

Повод был ничтожным: она поставила его стакан с водой не на ту подставку.

— Боже, Вэл, сколько можно? — он с силой поставил стакан «куда положено». — Здесь у каждой детали есть место. Неужели так сложно уважать пространство, в котором живёшь? Или тебе просто всё равно на меня?

Она замерла, сжимая в руках сумку. Мужчина выдал не ярость, а холодное, уничижительное раздражение, как будто она — неуклюжий ребёнок, который снова и снова досаждает ему своей неполноценностью.

— Извини, — прошептала она. — Я просто...

— «Просто»! — он перебил её. — Ты совсем не думаешь. Ты живёшь в моём мире, но ведёшь себя так, будто это твой старый замусоленный хостел!

Эти слова ударили прямо по её тайному страху — что она недостаточно хороша, недостаточно чиста, недостаточно умна для всего этого. Слёзы брызнули из глаз девушки, и она отвернулась.

Язир резко изменился. Вздохнул, подошёл, обнял её сзади, нежно прижал к своей груди.

— Прости... прости меня, солнышко, — зашептал он, целуя её в волосы.

— Я ужасен. Этот звонок... Мои агенты сорвали мне все сроки. Я сорвал злость на тебе, это непростительно. Ты ни в чём не виновата.

Он говорил это так искренне, так жалобно, что её обида начала таять, замещаясь жалостью к нему. Он страдал, а она, такая неловкая, ещё добавила ему сверху проблем.

— Ничего, — выдохнула она, оборачиваясь и прижимаясь к нему. — Всё хорошо.

Он взял её лицо в руки, смотря в глаза.

— Ты видишь, что ты со мной делаешь? — сказал он с горькой улыбкой. — Ты делаешь меня уязвимым. Я никогда не кричал ни на кого из-за такой ерунды. Никогда не извинялся так искренне. Ты меняешь меня. И это одновременно и прекрасно, и ужасно страшно. Я боюсь твоей власти над собой.

Его слова были ядом, замаскированным под наивысший комплимент. Он не просто извинился, этим шагом он возвёл её в ранг той, что может менять и ранить его. Это давало ей ощущение невероятной, опасной силы. И тут же накладывало колоссальную ответственность — быть осторожной с этим хрупким великаном.

— Я не хочу тебя ранить, — честно сказала она.

— Знаю, — он улыбнулся, и в его глазах стояли слёзы? Ей показалось, что да. — Поэтому давай договоримся. Ты будешь стараться вникать в правила моего мира. А я буду стараться быть терпимее. Мы ведь команда, да?

Она кивнула, чувствуя прилив горячей, почти материнской нежности. Он был таким сильным, но таким ранимым одновременно. И он просил её о помощи.

На следующее утро она проснулась одна. На подносе для завтрака рядом с кофе лежал небольшой футляр. Внутри — изящная золотая цепочка на лодыжку. К ней была прикреплена крошечная подвеска в виде сердца с замочком. Записка: «Чтобы напоминала тебе о нашей договорённости. И о том, что твоё место теперь здесь. С любовью, твой Язир».

Она надела её, и холод металла быстро сменился теплом кожи. Цепочка была красивой, изящно невесомой. Когда Валентина шла, то с каждым шагом чувствовала её лёгкий, но постоянный вес. Напоминание.

В тот же день, убираясь в гардеробе, она нашла в глубине одной из полок закатившуюся чужую серебряную серьгу. Простую, недорогую, совсем не ту, что стал бы носить кто-то из его круга. Она вспомнила слова Джери: «...или, как прошлая, продержится месяц».

Вэл взяла серьгу, вышла на террасу и долго рассматривала находку на своей ладони. Девушка посмотрела на море, следом на золотую цепочку вокруг своей лодыжки.

И тихо, очень тихо, чтобы не услышал никто, даже чайки, прошептала:

«Но я же... не такая. Я — особенная. Правда?»

Она ждала ответа, ответил только ветер. Тогда она размахнулась и швырнула серебряную серьгу в сторону обрыва. Та сверкнула на солнце разок и исчезла в зелени склона.

Валя вернулась внутрь, села на идеально застеленную кровать в своей идеальной комнате, взяла новый телефон. В чате с ним написала: «Цепочка — невероятная, я её уже люблю. Спасибо, что ты есть у меня. Когда вернёшься?»

Она отправила сообщение и положила телефон рядом.

Потом подтянула колени к груди, обхватила их руками и стала ждать ответа. Свет за окном медленно менялся. Тень от холма поползла по её террасе, накрывая её золотую клетку прохладой приближающегося вечера. Она сидела неподвижно, слушая тихий, почти неслышный звон своей новой цепи.

Перелом начинается, когда ты начинаешь бояться не тюремщика, а того, что он однажды уйдёт и оставит тебя наедине со свободой, которая теперь кажется пугающей, бесплотной и ненужной.

Глава 6

Язир вернулся поздно, когда Валя уже дремала, укутанная в кристалльно белый кашемировый плед. Свет из коридора выделил его силуэт в дверном проёме. Он смотрел на неё несколько секунд, не произнося ни слова. Потом включил торшер, и комната залилась мягким, интимным светом.

— Просыпайся, — сказал он, в его голосе не было вопроса, было указание.

Язир подошёл к кровати, сел на край и провёл пальцами по щеке сонной девушки. Его прикосновение стало уже привычным, властным.

— Я так устал. Весь день думал о том, как ты лежишь здесь, в моей постели, — слова вроде и звучали романтично, но интонация была совершенно плоской. Он говорил это, глядя куда-то мимо девушки, будто зачитывал со скукой текст из плохой пьесы.

Он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был глубоким, требовательным, но без толики тепла. Словно это лишь действие, которое нужно было совершить. Так переключают передачу в машине. Его руки привычно скользнули под её хлопковую ночнушку (купленную им же, разумеется). Она инстинктивно приподнялась, чтобы помочь ему снять одежду, но он уже стянул ткань одним резким движением, даже не позволяя ей сесть.

Ладони мужчины скользили по её коже, но взгляд оставался расфокусированным. Он целовал её шею, плечи, и она ждала того самого чувства — растворения, страсти, которое было вначале. Но его дыхание у её уха было ровным, спокойным, словно он просто делал свою работу.

— Ты такая мягкая, — прошептал он, но это прозвучало как констатация факта о качестве материала. — Идеальная.

Потом он отстранился, встал и начал не спеша раздеваться сам, глядя на неё. Взгляд мужчины был оценивающим, изучающим. Он смотрел на её тело, лежащее на его простынях, как коллекционер на редкую вещь, которую только что приобрёл и теперь проверяет её при свете лампы на наличие изъянов.

— Перевернись, — мягко скомандовал он.

Она послушно перевернулась на живот. Он сел рядом, его пальцы начали медленно водить по её спине, вдоль позвоночника, постепенно опускаясь ниже.

— У тебя красивая линия спины. Очень фотогеничная, — сказал он задумчиво. — Надо будет это использовать.

Валя напряглась. «Использовать». В этом слове звучала не нежность или восхищение, а один лишь расчёт.

Он не стал больше ждать, ласки стали целеустремлённее, быстрее. В них не было игры, не было попытки возбудить её, узнать, что ей нравится. Это был односторонний процесс, где он был активной, действующей стороной, а она — пассивным материалом. Он касался её именно так, как хотел, где хотел. Иногда это было приятно, но чаще — резко, неожиданно, без предупреждения. Она вздрагивала, и он это замечал, но не останавливался. Он интерпретировал её реакцию по-своему.

— Нравится, когда трогаю тебя здесь? — произнёс он с лёгкой усмешкой, когда она вздрогнула от его прикосновения в неожиданном месте. — Хорошо.

Когда он вошёл в неё, она закусила губу. Было чертовски больно. Не столько от грубости, сколько от сухости, от неготовности её тела, которое он даже не попытался возбудить. Он это почувствовал, остановился на секунду, раздражённо вздохнул.

— Расслабься, всё хорошо.

Он начал ровно, методично двигаться с сосредоточенным выражением лица. Глаза мужчины оставались закрытыми. Он полностью погрузился в собственные ощущения. Его дыхание участилось, на лбу выступила испарина. Он ловил своё удовольствие, своё наслаждение. Она была лишь инструментом, обстоятельством, необходимой частью процесса.

Валя лежала, уткнувшись лицом в простынь. Боль постепенно притупилась, сменившись леденящим ощущением отделённости. Она наблюдала за ним со стороны. Видела, как он наслаждается. Видела его красоту в этот момент. И чувствовала себя пустой, как выдолбленная изнутри тыква. Никакого слияния, никакого единства, на которое она надеялась. Только использование.

В какой-то момент он всё же открыл глаза. Но смотрел мужчина не на неё. Взгляд упал на огромное зеркало в полный рост в углу комнаты. Язир стал наблюдать за их отражением. За тем, как его тело движется, как выглядит он в этот момент. Его движения стали чуть театральнее, чуть выразительнее, он старался для зеркала. Мужчина занимался любовью с собственным отражением, а партнёрша была лишь фоном, сценой.

Это осознание ударило девушку с такой силой, что в глазах потемнело. Она отвернулась к стене, чтобы не видеть этого. Слёзы, горячие и горькие, выступили и поползли вниз, впитываясь в подушку. Она зажмурилась, стараясь дышать ровно, чтобы он не заметил перемены.

Его ритм ускорился, пальцы впились в её бёдра, оставляя отметины. Наконец он издал низкий, сдавленный стон — звук чистейшего, сконцентрированного на себе удовлетворения. Потом резко замер, всем телом содрогнувшись в финальном спазме. В комнате наступила тишина, нарушаемая только его тяжёлым дыханием.

Он пролежал на ней ещё минуту, совершенно расслабленный, будто она была матрасом. Потом так же резко, как и начал, поднялся и ушёл в душ, не сказав ни слова.

Валя лежала неподвижно. Тело ныло, между бёдер горело огнём. Но физическая боль была ничто по сравнению с душевной опустошённостью. Она чувствовала себя осквернённой не в физическом, а в экзистенциальном смысле. Её использовали как вещь и даже не как дорогую, любимую вещь, а как удобный, подручный предмет.

Язир вернулся из душа, влажный, пахнущий дорогим гелем и теперь был спокоен, умиротворён. Мужчина лёг рядом, повернулся к девушке и наконец заглянул ей в лицо. Увидев следы слёз, его брови удивлённо поползли вверх.

— Что случилось? — спросил он искренне недоуменно. — Тебе было больно?

В его тоне не было раскаяния. Было мерзкое напускное любопытство, как если бы дорогой механизм вдруг дал сбой.

— Нет… всё нормально, — прошептала она, заставляя себя улыбнуться. Она не хотела объясняться, опасаясь, что он не поймёт.

— Тогда почему ты плачешь? — он прикоснулся к мокрой полоске на её щеке. — А, ты просто очень чувствительная, эмоциональная. Это так мило.

Он поцеловал её в лоб, потянулся и выключил свет.

— Спи. Ты заслужила отдых, — сказал он и уже через пару минут его дыхание стало ровным и глубоким.

Он заснул с лёгкостью человека, который полностью удовлетворён и доволен собой. Валя лежала в темноте, широко открытыми глазами глядя в потолок. Тело было разбитым, душа — выжженной. В голове, наконец, с кристальной ясностью, оформилась мысль, которую девушка долго отгоняла: «Со мной что-то не так.»

Не с ним, а именно с ней. Потому что если бы с ней было всё в порядке, если бы она была достаточно красива, умна, сексуальна, умела бы любить правильно — он бы смотрел на неё в момент наслаждения. Он бы чувствовал её, он бы хотел её удовольствия. Он бы любил её.

А раз этого не произошло — значит, проблема в ней. Она дефектная, недостаточно хороша для своего идеального мужчины.

Валя тихо повернулась на бок, спиной к его спящей фигуре, и втянула голову в плечи, как улитка. Девушке захотелось исчезнуть. Стать ещё меньше, ещё незначительнее, чтобы в следующий раз, когда он захочет её использовать, он вообще не заметил её присутствия как человека. Может, тогда будет не так больно. За окном, над тёмным Босфором, взошла луна и холодный свет упал на золотую цепочку обёрнутую вокруг лодыжки. Замочек сверкнул тусклым, зловещим блеском.

Она протянула руку и нащупала на прикроватной тумбочке свой безликий телефон, включила его. Свет экрана ослепил в темноте, но внутри было пусто, ни сообщений в чате, ни уведомлений в почте. Валя открыла галерею. Внутри были только те фото, что он одобрил для переноса: её снимки на террасе, вид на закат, селфи в его подарках. Ни одного старого, деревенского фото с подругами, ни одного нелепого семейного праздника. Прежняя жизнь была стёрта. И теперь, после того, что произошло, она начала стирать себя вместе с ней. Потому что боль от того, чтобы быть собой — недостойной, неправильной, неспособной дать ему настоящую близость, — стала невыносимой.

Иногда самое страшное насилие — не в том, чтобы взять силой. А в том, чтобы дать человеку понять, что его добровольная отдача не имеет никакой ценности. Что его дар — это всего лишь потреблённый ресурс. И тогда жертва начинает уничтожать себя сама, пытаясь стать тем идеальным, безликим ресурсом, который наконец-то перестанет разочаровывать своего хозяина.

Глава 7

Озарение «со мной что-то не так» стало новым тихим спутником Вали. Она носила его в себе, как ноют до конца не зажившие синяки на бёдрах, — постоянно, фоново. Язир был то ласков и внимателен, то холодно-рассеян. Его непредсказуемость держала девушку в постоянном тонусе, в состоянии тревожного ожидания: какой он сегодня? Что может его спровоцировать? Она училась считывать его настроение по малейшим признакам: тембру голоса, скорости шагов, тому, как он ставит стакан на стол.

Однажды утром, пока он был на съёмках, а горничная убиралась в главном доме, у Вали случилась паническая атака. Тишина стала давить, стены — сходиться. Ей отчаянно нужно было услышать голос мамы. Не для жалоб, нет. Просто чтобы убедиться, что тот мир — мир, где её любили просто за то, что она есть, — ещё существует.

Её старый телефон был недоступен, а новый — пуст. Но в её голове всплыла отчаянная идея. Неделю назад Язир водил её в бутик, где молодая русскоговорящая продавщица, Айше, помогала ей подбирать бельё.

Они обменялись парой фраз, и Валя, движимая смутным инстинктом, тогда спросила: «А у вас здесь есть Wi-Fi для клиентов?»

Теперь она надела самые большие солнцезащитные очки, накинула платок и, будто отправляясь на прогулку, спустилась к воротам. Охранник, как всегда, учтиво кивнул. «Ненадолго, прогуляюсь до бутика, посмотрю новую коллекцию», — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Её пропустили, и первый круг клетки расширился на пятьсот метров.

В бутике Айше узнала девушку и приветливо заулыбалась. Пока та приносила кофе, Валя, сердце которой колотилось так, будто она совершала ограбление, быстро нашла на своём телефоне сеть «Boutique_Vision» и ввела простейший пароль, который ей ляпнула Айше: «guest123». Связь!

Она не могла зайти в свои старые аккаунты, так как давно забыла пароли. Но она могла создать новый аккаунт в мессенджере. Случайное имя, без фото. И всего один контакт, чей номер она помнила наизусть, — номер матери.

Дрожащими пальцами Валя написала: «Мама, это я.

Вэл. У меня новый номер, всё в порядке. Не волнуйся».

Ответ пришёл почти мгновенно. «Доченька!!! Господи, где ты?! Мы с ума сходим! Ты жива?»

Слёзы брызнули из глаз Вали. Она отвернулась к стойке с сумками, делая вид, что разглядывает их. «Жива-жива. Всё хорошо. Прости, что не звонила. Я… задержусь в Стамбуле. Надолго».

Три точки набора сообщения пульсировали мучительно долго. «Что значит «надолго»? С кем ты? Что происходит? Позвони мне, я хочу услышать твой голос. Сейчас же».

Паника сжала горло. Звонок? Она не может. Её голос выдаст всё — напряжение, усталость, слом. «Не могу говорить, всё сложно. Но я счастлива. Правда».

На этот раз ответ прилетел пулей. «Валь, милая, слушай меня очень внимательно. Я твоя мать, я слышу тебя даже через текст. Ты в беде. Что бы ни случилось, какие бы «сложные» обстоятельства ни были, помни, они решаемы. Садись на первый же самолёт и прилетай домой, поняла? Мы всё решим вместе».

Слова «домой» и «вместе» обожгли девушку, как раскалённое железо.

От них пахло таким теплом, такой безопасной, безусловной любовью, что всё её существо потянулось к этому свету. Но в ту же секунду в голове возникла фраза: «Они тянут тебя назад, в твоё серое, обычное прошлое. Они никогда не достигнут нашего уровня». И разочарованное лицо Язира, если он узнает об этом предательстве.

Злость вспыхнула в ней внезапно, яростно не на Язира, а на мать. За то, что она лезет, за то, что не понимает, за то, что своими словами «ты в беде» вытаскивает на свет божий тот самый гнилой страх, который Валя изо всех сил пыталась затолкать поглубже. «Ты ничего не понимаешь! — пальцы яростно били по экрану. — У меня здесь настоящая жизнь! Я любима! Мой избранник — известный актёр, у нас прекрасные отношения. Я живу в роскошном доме. Ты просто завидуешь!»

Она отправила сообщение и тут же ужаснулась. Но отозвать его обратно было нельзя.

«Валентина. Если твоя жизнь так прекрасна, почему ты пишешь мне с левого аккаунта, как преступник? Почему не можешь позвонить?»

«Почему твои слова звучат истерикой, а не счастьем? Посмотри на себя. Только честно».

Это было невыносимо. Это была та самая правда, от которой Валя пряталась за дорогими платьями, видом на Босфор и мыслью, что она «особенная». Мать видела её насквозь, от этого становилось нестерпимо стыдно и больно.

«Хватит! — почти физически ощущая, как рвётся последняя нить, написала Валя. — Хватит меня контролировать и читать морали! Я взрослая! Я сама решаю, что для меня хорошо! Он даёт мне больше, чем вы все за всю жизнь! Он выбрал МЕНЯ! Меня, а не любую другую!»

Она писала это, и слёзы лились на экран, заливая его мокрыми пятнами. Она писала, чтобы убедить не мать, а себя. Каждое восклицание было гвоздём, которым она пыталась прибить к земле свою шатающуюся веру в эту сказку.

Пауза была слишком долгой. Потом пришло последнее короткое сообщение. «Хорошо, я тебя услышала. Просто помни: дверь нашего дома всегда открыта для тебя. Даже когда ты так кричишь. Особенно — когда кричишь».

Потому что кричат только тому, кто ещё надеется достучаться. Береги себя, доченька. Хоть ты и не веришь сейчас — я всегда на твоей стороне».

Это всепрощающая, неумолимая доброта разрушала все её хлипкие оправдания в прах. Валя не выдержала, пальцы, дрожащие от ярости и отчаяния, нашли в настройках профиля пункт «Заблокировать контакт». Она нажала, подтвердила. Аккаунт опустел, диалог исчез. Она только что добровольно отрезала последний мост к своему спасению.

Валя стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу витрины, за которым были разложены сумки ценой в её годовую зарплату. Она пыталась дышать, внутри бушевала буря из стыда, злости, безумного страха и... облегчения. Да, облегчения. Теперь никто не будет доставать её этой правдой. Теперь она может спокойно продолжать врать себе дальше.

Айше осторожно приблизилась. — С вами всё хорошо, мисс Валентина? Вы плачете? Валя резко выпрямилась, смахнула слёзы. — Всё отлично. Аллергия на цветы. Спасибо за кофе.