Чёрный огонь

И когда он танцевал, она видела не танцора — она видела Матео. Того, кто сидит на крыше, ест эмпанады, говорит про деда, смотрит на стариков в милонге и думает: «Я не достоин». И танец уже был другим — не шоу, не «посмотрите на меня», а разговор. С ней, с залом, с собой. С тем, кого нет. С тем, кто есть. Стрелка компаса возвращалась к ней каждый раз. И каждый раз, когда их взгляды встречались, она чувствовала, как внутри что-то щёлкает — как затвор фотоаппарата, только этот кадр оставался не на плёнке, а в памяти.

Пятница, суббота, воскресенье. Всё повторялось. Дни, ночи, утро, вечер. Крыша, рынок, река. Они говорили часами, до рассвета — на набережной, на крыше, на улице, сидя, стоя, когда шли рядом, когда лежали на тёплом бетоне, глядя на звёзды. Говорили везде.

Он рассказал, что мечтает уехать — не из Буэнос-Айреса, а из клуба, из «Эль Фуэго Негро». Мечтает танцевать по-настоящему, не для денег, и тем более не для туристов — для себя. Она видела, как он говорит об этом и его глаза сразу становились другими, в них появлялся свет, которого не было, когда он говорил о клубе. Одна мечта, до которой он когда-нибудь доберётся.

А она рассказала, что мечтает снять что-то настоящее — не контент, не просто какой-то продукт. Что-то, что будет жить, будет дышать, что-то, что она посмотрит через десять лет и подумает: «Да, это я, и это правда, это не фальшивка».

— Ты и снимешь, — сказал он.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что ты здесь. Без камеры, и у тебя нет плана. Ты здесь, и ты настоящая. Но я думаю ты и сама это знаешь.

Она не ответила — не знала, что ему ответить. Не знала, прав ли он, не знала, будет ли готова. Но кивнула — просто кивнула, как он кивал, как будто этого достаточно. Как будто кивок — это ответ, обещание, надежда…

Воскресенье, ночь.

Они шли из клуба в три часа. Ла-Бока спала. Горели жёлтые фонари, тёплые, как в старом кино. Воздух был мягким — не липким, не жарким, просто тёплым. Как рука, как его плечо, которое касалось её плеча всю дорогу. Случайно? Или всё же нет?

Они шли по мосту — маленькому, старому, через Риачуэло. Вода внизу тёмная, тихая, пахла тиной и чем-то ночным. Они остановились посередине, не сговариваясь — как будто ноги решили, как будто мост решил, как будто город решил: «Здесь и сейчас».

Матео повернулся к ней, посмотрел без улыбки. Просто посмотрел, как будто видел впервые — не на сцене, не на крыше, не в клубе. Здесь, на мосту, ночью, над водой.

— Марина, — сказал он тихо, будто боялся, что имя украдут.

— Да?

Он молчал, смотрел. Руки в карманах. Потом вынул их, положил ей на плечи — не на талию, на плечи. Как будто держал, как будто не хотел отпускать, боялся, что она исчезнет, что это сон, что завтра она улетит в Россию, в Екатеринбург, в свои три тысячи просмотров, в свой матрас на полу.

— Я не знаю, что это, — сказал он. — Не знаю, что будет, не знаю, останешься ли ты, останусь ли я. Не знаю ничего.

— Я тоже.

— Но одно я знаю точно…

Он наклонился медленно, давая ей время сказать «нет». Она не сказала. Он поцеловал её — не как в кино, не с музыкой, не с остановившимся временем. Просто поцеловал. Рука на её плече, её рука на его груди, сердце колотилось — его или её, она не знала, не понимала, не думала.

Поцелуй вышел неловким, коротким. Он отстранился, посмотрел на неё, она на него. Оба моргнули — как будто не ожидали, как будто это случилось само, мост так решил, город так решил…

— Это было… — начала она.

— Да, — сказал он. — Было.

— Я не знаю, что…

— Я тоже.

Они стояли, не зная, куда деть всю эту неловкость. А потом засмеялись оба — тихо, глупо, словно дети, которые не знают, что теперь делать. Но знают одно: это было. Оно случилось. И оно самое что ни на есть настоящее — это чувство.

— Ладно, — сказал Матео. — Идём…

Уже в хостеле Марина легла на свою кровать и по привычке посмотрела в потолок. Целая неделя. Семь дней, семь крыш, семь эмпанад. Всё слилось в один день, и ей казалось, что этого недостаточно, она хотела ещё. Но был один поцелуй — тот, на мосту, ночью. И ей опять захотелось ещё, и ещё, и ещё… Пусть это продолжается до бесконечности. Сейчас она чувствовала себя самым жадным человеком на свете.

«Я влюбилась, — подумала она. — Влюбилась в стриптизёра в чужом городе, на другом конце планеты. Всего за неделю, за семь дней, за семь крыш. Это глупое безумие. Это невозможно, такого не бывает! Это не сказка, это происходит в жизни. Я влюбилась! И теперь мне страшно. И мне хорошо. И мне всё равно, что будет завтра, послезавтра, через месяц, через год… Всё равно! Потому что сегодня — на мосту — он поцеловал меня. И в ответ я поцеловала его. Это не фальшь, это было настоящее. И это было моё. Это было наше!»

Она закрыла глаза и улыбнулась. Сон накатил внезапно, словно тёплая волна. И в этом сне она снова была на мосту, и снова его руки лежали на её плечах, и снова она чувствовала его дыхание на своей коже. А за окном Буэнос-Айрес жил своей жизнью, не зная и не желая знать, что в одной из его бесчисленных комнат девушка с рыжими волосами только что поняла: она влюбилась по-настоящему. Впервые. И это было страшно и прекрасно одновременно.

Глава 7. Чёрные машины

Глава 7. Чёрные машины

Первый внедорожник Марина заметила во вторник. «Заметила» — громко сказано, потому что она просто сидела у бара с третьим пивом, смотрела, как Матео танцует, и краем глаза, тем самым, который обычно занят мыслями о следующем заказе, увидела за окном у служебного входа чёрную машину. Новую, блестящую, совершенно неуместную среди старых пыльных «пежо» и «фиатов», что составляли основной автопарк Ла-Боки. Рядом с машиной стояли двое в костюмах — и это уже было странно, потому что в Ла-Боке в костюмах ходят либо на похороны, либо в суд, либо на сделку. И ни один из этих поводов не предполагает, что ты будешь стоять у чёрного входа в стриптиз-клуб и курить, глядя в телефон. Она заметила, как один из них щёлкнул зажигалкой, и пламя на секунду осветило его лицо — пустое, безразличное, как у человека, который делает это каждый день и уже давно перестал замечать, что делает.

Она допила пиво, посмотрела ещё раз — машина стояла на месте, двое на месте, один курил, другой листал что-то в телефоне с таким выражением лица, с каким листают не ленту новостей, а документы. Решила, что ей, наверное, кажется. Просто чьи-то водители или охрана политика, который заехал в клуб инкогнито. А может, ей просто мерещится от выпитого мальбека и усталости… Матео танцевал, смотрел на неё, стрелка компаса возвращалась, всё было как всегда, и она перестала думать о машине. Но где-то внутри, на самом дне, остался холодный след — как от камня, брошенного в воду. Она не знала тогда, что круги от него ещё пойдут.

В четверг машин стало уже две. В пятницу — три. В субботу — сразу четыре, они стояли в ряд у служебного входа, как на парковке у бизнес-центра. Только конкретно этот «бизнес-центр» пах дымом и потом, и внутри танцевали полуголые парни под бандонеон. А в глубине зала, за тяжёлой шторой, которую Марина раньше не замечала или не хотела замечать, был VIP-зал. И в этом VIP-зале сидели люди, которые не танцевали. Раньше она всего этого почему-то не замечала. Даже странно.

На этих людей она обратила внимание в субботу, когда пришла в клуб чуть раньше обычного, а Матео ещё не вышел на сцену. У неё было время не просто сесть и утонуть в басе, а оглядеться по-настоящему — так, как оглядывается человек, который неделю ходит в одно место и вдруг решает поднять голову от пива. То, что она увидела, ей не понравилось. Не то чтобы испугало или насторожило по-серьёзному, но что-то в этих людях за шторой было не клубное, не «я пришёл потанцевать и выпить ром», а другое: деловое, холодное. Они сидели на кожаных диванах, пили виски из тяжёлых стаканов, говорили тихо, наклоняясь друг к другу, и иногда смеялись — коротко и сухо, как кашляют, как будто не потому что смешно, а потому что так положено в разговоре. Их смех не касался глаз — глаза оставались неподвижными, холодными, как у рыбы, которую вытащили из воды, но она ещё не поняла, что умерла. Они не смотрели на сцену, и на танцующих, не смотрели на Матео. Смотрели на телефоны или на часы, иногда на дверь — как будто ждали кого-то или чего-то, и каждая минута ожидания стоила им денег, и они это знали, и им это не нравилось.

— Кто это? — спросила Марина у Люсии, кивнув в сторону шторы.

Люсия протирала стаканы. Она всегда протирала стаканы, когда Марина задавала вопросы, на которые не хотела отвечать. Марина заметила это за неделю — она смотрела на то, как один и тот же стакан полируется до блеска по три-четыре раза. Сейчас он уже сиял, отражая красный свет клуба, но Люсия продолжала водить по нему тряпкой, круговыми движениями, как будто протирала не стекло, а своё собственное молчание.

— Клиенты, — коротко сказала Люсия, не поднимая глаз.

— Какие клиенты?

— Богатые.

— Богатые кто? Банкиры? Бизнесмены?

Люсия подняла глаза и посмотрела на Марину так, как смотрят на ребёнка, который спрашивает, почему небо голубое, и ты знаешь ответ, но не хочешь говорить — потому что настоящий ответ длинный и неприятный, а короткий не устроит.

— Богатые, которым всё равно, кто танцует, — сказала она. — Им важно, чтобы их не трогали, и чтобы никто не задавал вопросов, а дверь в этот зал была закрыта.

— И всё? Так просто?

— Так вот просто.

Марина посмотрела на Люсию — та, отвернувшись, продолжала заниматься уже чистым стаканом. Он блестел как зеркало, но она продолжала его протирать, круговыми движениями — как будто, если протирать достаточно долго, вопрос рассосётся сам собой. Не рассосался. Но Марина не стала давить — видела: Люсия не скажет, не потому что не хочет, а потому что не может, или боится, или то и другое сразу. Стакан звякнул о стойку, и в этом звуке было что-то окончательное.

Матео вышел на сцену. Бандонеон заиграл... Марина повернулась, посмотрела на него — и стрелка компаса мгновенно вернулась, обратно продолжая указывать нужное ей направление. На секунду всё стало как всегда, VIP-зал за шторой перестал существовать, чёрные внедорожника перестали существовать, Люсия со стаканом перестала существовать — был только Матео, свет, музыка и его глаза, находившие её в полумраке. Только на секунду.

***

В это воскресенье Марина решила зайти за кулисы. Не то чтобы решила — скорее просто импульс, тот самый, который накатывает, когда сидишь в баре четвёртый вечер подряд и знаешь, что он там, за сценой, пьёт воду между танцами. И вдруг становится невыносимо любопытно: где именно он пьёт эту воду, на каком стуле сидит, как дышит, когда никто не смотрит? «Пойду, посмотрю, ничего страшного, просто любопытство, хочу увидеть его без прожектора, без музыки и без трёхсот пар жадных до его тела глаз».

Матео был на перерыве, недавно сказал: «Я за кулисы, нужна вода. Пять минут, и я вернусь» — и ушёл. Марина подождала две минуты, потом не выдержала, встала и пошла за ним.

Коридор за сценой оказался тёмным и узким, но двери шли по обе его стороны. За одной из них, приоткрытой, она увидела гримёрку: зеркало, стул, бутылка воды, рубашка на спинке, кеды на полу — всё обычное, человеческое, ничего страшного. Она пошла дальше — коридор поворачивал, и за поворотом были ещё двери. Из-за одной, закрытой, доносились голоса: тихие, не испанские и не английские — может, португальские, может, итальянские. Она не разбирала. Но это были не просто голоса — они говорили цифры, много цифр, и одно слово, короткое и твёрдое, как щелчок затвора, повторялось снова и снова. Она прислушалась — слово легло на язык, тяжёлое, нехорошее. Цифры сыпались одна за другой, как монеты в автомат, и она вдруг поняла, что это не просто разговор — это сделка.

Дверь открылась. На пороге стоял Матео с бутылкой воды в руке и смотрел на неё. Смотрел не удивлённо и не зло — так, как смотрят на человека, которого ждали, которого не хотели видеть, но знали, что он придёт. И теперь стоят и думают, что сказать, чтобы он ушёл и не обиделся.

— Что ты тут делаешь? — спросил он тихо. В его голосе не было злости — просто усталость. Та усталость, которая старше его, которую он носил, как цепочку на шее, не снимая.

— Искала тебя, — сказала Марина.

Это была правда, но не вся, и он это знал.

— Я же предупредил, я в гримёрку за водой. Через пять минут вернусь.

— Я помню. Просто мне хотелось увидеть, где ты сидишь между танцами, где дышишь, где…

— Идём отсюда, — прервал он, взял её за руку и поянул обратно, в зал. Его рука на её руке была тёплой и сухой, он шёл быстро — как будто хотел уйти из этого коридора, от этой двери, от странных голосов, от слова, которое она не понимала. Она шла за ним и не сопротивлялась, не спрашивала. Но она видела: он не хочет тут находиться, ему тут страшно, и если она сейчас скажет «что это было», он закроется, как та дверь, которую больше не открыть.

Они сели у бара с другой стороны. Люсия как всегда поставила пиво на стойку и махнула рукой. Сегодня Матео пил только воду. Бас гудел, кто-то смеялся, музыка играла — всё как всегда.

— Матео, — задумчиво произнесла Марина. Он мгновенно посмотрел на неё. Его плечи поднялись на миллиметр, пальцы сжались на стакане. — Что это было за дверью? Я про голоса.

— Какие голоса?

— Я слышала там голоса. Кажется, говорили про цифры. Какое-то слово вроде знакомое, а вроде и не разобрать...

— Тебе показалось. Музыка, бас... Тут всегда шумно. Ты выпила и устала.

— Нет. Мне не показалось. Что там было?

Он посмотрел на неё долго. В его глазах появилось то, чего она ещё не видела: не на крыше, не на реке. Нечто, что он прятал — как прячут заначку, или письмо, как прячут правду, которую не хочешь говорить. Потому что если скажешь — всё изменится, и крыша перестанет быть крышей, и река перестанет быть рекой. Всё перевернётся. Останутся только клуб, дым, бас, четыре чёрных внедорожника и люди в костюмах, которые не танцуют.

— Марина, — сказал он, продолжая улыбаться. — Тут клуб, тут много музыки и много разных голосов. Везде голоса. Тебе просто кажется.

Он упорно пытался увернуться.

— Мне не кажется.

— Тебе кажется, — повторил он, сжал её руку — не сильно, но настойчиво. Так сжимают, когда хотят сказать: «Пожалуйста, не надо, не сейчас, не так».

Марина посмотрела на него и не поверила. Поняла — он врёт. Не ей. Он врёт себе. Он знает больше, чем говорит, больше, чем может сказать. И он не скажет ей сейчас ничего, потому что боится. Ей нельзя на него давить, потому что если надавит — он закроется, и Марина потеряет его, его и всё, что у них сейчас есть.

— Ладно, — сказала она. — Идём, нужно пересесть…

***

В понедельник она спросила снова. Вчерашняя ситуация почему-то не шла у неё из головы. У Марины появилась мысль, что где-то рядом с ними существует смертельная опасность. Стоит сделать неверный шаг — и сразу провалишься в какое-то болото.

— Матео, клуб. Я хочу знать, кому он принадлежит.

Он лежал на бетоне, руки под головой, смотрел в небо — белое от жары, бесконечное, как потолок, только наоборот. Молчал долго — так долго, что Марина подумала: уснул, или делает вид?

— Какому-то человеку, — сказал он наконец, не глядя на неё. — Я не знаю кто он.

— Ты не знаешь, кому принадлежит клуб, в котором работаешь уже три года?

— А зачем? Я танцую. Мне платят. Я не спрашиваю, кто платит, тем более что платит просто управляющий, а он не хозяин.

— Но ты всё равно знаешь, — давила Марина.

Он молчал, смотрел в небо. Долго — как будто облака были важнее, как будто если смотреть на них достаточно долго, вопрос рассосётся, как рассосался у Люсии со стаканом.

— Матео?

— Я знаю, что клуб не простой, — сказал он тихо. В его голосе появилось то, чего она раньше не слышала: не усталость, не ирония — что-то другое, что он прятал, как прячут шрам, как прячут колено, которое болит, когда меняется погода. — Я знаю, что там бывают всякие деловые люди. Они не развлекаться туда приходят. Они не танцуют и не пьют. Занимаются какими-то делами, о которых мне лучше не знать. Я и не хочу знать. Я танцую — мне платят. На этом точка. Не вижу смысла спрашивать о том, что меня не касается.

Марина лежала рядом и слушала его. В его словах не было злости, не было страха. Зато было что-то среднее, что бывает, когда знаешь, что живёшь не там, где хочешь, и делаешь не то, что хочешь, и видишь то, что не хочешь видеть. Ты не можешь уйти — потому что уйти некуда. За танцы кроме клубов больше никто не платит, а туристы не настолько щедры, чтоб на это можно было прожить. И тогда ты закрываешь глаза, просто танцуешь и никуда не смотришь. Не задаёшь вопросов, а просто живёшь как и жил.

— И всё? — спросила она тихо.

— И всё, — просто ответил Матео.

И она поверила. Не потому что это была вся правда — а потому что это была та часть правды, которую он мог ей рассказать. Часть, которую он не боялся, за которой не стояли четыре странных чёрных внедорожника и слово, смысл которого она ещё не поняла. Она приняла эту часть, как принимают подарок, который не до конца понимаешь, но знаешь, что он дорог.

Город гудел внизу всевозможными городскими звуками, а ей было всё равно. Сейчас не было ничего важнее, как то, что Матео находится рядом с ней. Она своими глупыми вопросами чуть не нарушила слабое хрупкое равновесие чувств, которые между ними нарастали с каждым днём. Она чувствовала, как внутри неё что-то меняется — не страх, не тревога, а что-то другое, более глубокое. Она не хотела это терять. И поэтому она замолчала. Просто лежала рядом и смотрела в небо, белое, бесконечное, как их общее молчание.

Глава 8. Закрытая вечеринка

Глава 8. Закрытая вечеринка

Марина стояла перед зеркалом в общем туалете хостела и пыталась понять, не сошла ли она с ума. Зеркало мутное, да ещё и с трещиной в углу, но в нём сейчас отражалась девушка в чёрном платье, которое она сегодня купила на рынке в Сан-Тельмо за двенадцать долларов у бабушки. Та сказала: платье из Италии, настоящее брендовое, носила одна синьора, очень красивая, потом умерла, бедная. Марина подумала, что платье покойницы — не очень гигиенично, но оно сидело идеально: обтягивало там, где надо, и не обтягивало там, где не надо. Она купила его не торгуясь — впервые за долгое время захотелось быть красивой не для камеры и не для блога, а для одного конкретного человека. Для Матео.

Он сегодня попросил: «Приходи в девять. Будет закрытая вечеринка, и я на ней танцую. Сегодня в клуб можно только своим. Я хочу, чтобы ты была там вместе со мной».

Она накрасила губы красной помадой, которую обнаружила на дне чемодана, завалившуюся между мелкими вещами и запасной зарядкой от телефона. Старая, но цвет был хороший, редкий. Провела помадой по губам, оценила в зеркало и увидела, что выглядит не как девчонка с матрасом на полу, а как вполне себе зрелая красивая женщина. Ей это понравилось. Все эти «привет, мои хорошие» и «сегодня мы с вами…» — они превращали её просто в голос, в лицо на экране, в функцию. А сейчас она была просто Мариной. Мариной которая надевает чёрное платье и красит губы красной помадой, чтобы идти на свидание. Женщина, которая хочет нравиться. Которая волнуется, как в шестнадцать лет перед первым танцем. И в этом волнении не было ничего от блогера — только от неё самой, той, которая существовала до камеры, лайков, контрактов…

Марина улыбнулась себе, и отражение отвечая ей взаимностью, мгновенно улыбнулось ей в ответ. Трещина в зеркале разделила улыбку пополам, но это было даже прикольно — как будто у неё две улыбки. Одна для камеры, другая — настоящая. Сегодня она выбирала вторую.

В коридоре кто-то загремел ключами. Марина вздрогнула, обернулась — никого, просто звук. Сердце колотилось быстрее обычного. Она не нервничала — она предвкушала. Это было новое чувство, забытое. Как будто ты стоишь на пороге чего-то важного и не знаешь, что за дверью, но почему-то уверена: там будет хорошо. Там будет он.

Она быстро надела красные туфли на каблуке, которые привезла с собой в чемодане из Екатеринбурга. Когда-то купила их для съёмок — «образов для вечернего выхода», — а надела впервые. Они были неудобные, жали в пальцах, но красивые. Иногда красота важнее удобства. Особенно сегодня.

Восемь сорок. Встреча в девять. Она вышла из хостела, и вечерний Буэнос-Айрес мгновенно объял её нежным тёплым воздухом. Улица Дефенса уходила вниз, к центру, фонари горели жёлтым, из открытых окон доносилась музыка — где-то привычное танго, где-то просто радио, где-то обычный задорный смех. Город дышал, жил, не замечал её. И это было правильно. Она не хотела, чтобы её сейчас замечали. Она хотела просто идти, чувствовать, как ветер трогает волосы, а каблуки стучат по асфальту, как сердце колотится в груди — не от страха, от предвкушения встречи.

Она думала о Матео. О том, как он скажет ей «привет» и улыбнётся своей ямочкой. Посмотрит на платье. Как они сядут у бара и будут говорить о чём-то неважном, что на самом деле для неё становится самым важным. О крыше, о реке, о смешном пельмене-утюге — обычном рисунке. Обо всём, что стало их общим языком за последние дни. Она улыбалась на ходу, и прохожие, наверное, думали: сумасшедшая туристка. Но ей было всё равно, ей было плевать, что они все думают…

Сегодня клуб и правда был другим. Марина поняла это ещё на улице, до того как вошла: у служебного входа стояло много дорогих машин и были прежние странные внедорожники, что вызывали у неё какое-то скрытое опасение. Только сегодня их уже не четыре, а сразу шесть чёрных внедорожников. Рядом охранники. Они не курили и не смотрели в телефоны, стояли ровно, как солдаты, только в пиджаках, из-под которых что-то выпирало. Марина по наивности подумала: «просто складка». И тут же перестала думать об этом, забыла. Сегодня она пришла на закрытую вечеринку, и ей, по большому счёту, в общем-то наплевать, что там и у кого выпирает.

Вошла, уже знакомый вышибала кивнул ей, словно старой знакомой. И то, что её узнали, на секунду согрело — как будто она тут своя, и её ждали.

Но внутри всё было по-другому. Зал изменился до неузнаваемости. Музыка тише, бас не гудел в рёбрах, а лежал где-то на дне живота, словно спящая кошка. Свет не красный, не клубный, не развратный — тёплый, золотистый, как в дорогом ресторане. На столах скатерти. Настоящие, белые, накрахмаленные. И люди другие — не клубные, не из обычной повседневной тусовки. Мужчины в дорогих костюмах, с часами, с телефонами на столе, с лицами, которые улыбались очень мало, а если улыбались — то одними губами, не глазами. Их улыбки не касались взглядов, оставаясь где-то на поверхности, как масло на воде. Женщины с ними красивые, но словно неживые: идеальные причёски, идеальные платья, идеальные позы — как манекены, которых посадили за стол и сказали «будьте красивыми». И они были. Но не живые.

Все они стояли у стойки или сидели за своими столами, которых раньше тут не было, пили виски, говорили тихо, иногда смеялись — коротко, сухо, словно кашляют, — смотрели на часы и чего-то ждали.

Марина стояла у входа и чувствовала себя лишней. Как человек, который пришёл на вечеринку, а попал на деловой приём. Как будто она ошиблась дверью. На ней нет бриллиантов и дорогих часов, нет того выражения лица — «я тут главный». На ней платье за двенадцать долларов, купленное у старухи, и туфли, которые жмут. И красная помада, которая, как ей казалось минуту назад, делала её красивой. А сейчас она чувствовала себя девчонкой. Просто девчонкой, которая пришла не туда.

Но Матео сказал: «Я хочу, чтобы ты была сегодня в клубе». И она держалась за эти слова, как за поручень в катере. Если он хочет, чтобы она была, значит, она не лишняя. Значит, она на своём месте.

И тут Марина увидела его…

Матео стоял у бара — не в рубашке, не в своих обычных брюках, а в чёрном костюме с белой рубашкой и галстуком. Волосы зачёсаны назад, цепочка спрятана под воротник. Он выглядел не как танцор или стриптизёр, даже не как её прежний Матео с крыши. Сегодня он выглядел как кто-то другой, кого она не знала. Как человек, который здесь не случайно, а по делу. Который часть этого мира — дорогих костюмов, тихих разговоров, часов за десятки тысяч. И на секунду Марине снова стало не по себе. Как будто она его не знает. Будто он тоже из тех, кто сидит за столами и ждёт.

Но потом он увидел её и улыбнулся своей прежней тёплой улыбкой. И ямочка вернулась. Всё встало на свои места.

— Привет. Ты всё же пришла?!

— Ты сказал, что хочешь, чтобы я была. И вот я здесь. Как ты и хотел…

Он посмотрел на неё — сверху вниз. Провёл взглядом по платью, по её губам, по туфлям, по волосам, которые она распустила, потому что так гораздо красивее.

— Ты слишком красива для такого, как я, — признался он тихо, без иронии. И в этом «слишком» было не восхищение, а что-то другое — как будто он извинялся. За то, что ей пришлось сюда прийти. За то, что она видит этот мир, который он так долго прятал.