Мистическое эхо войны

Евгений Павлов-Сибиряк

Мистическое эхо войны

Пролог

«Мистическое эхо войны» – очередной сборник историй в многотомной серии «Неведомое».

Эта книга свидетельствует о том, что война не заканчивается вместе с последним выстрелом, взрывом. Она остаётся не только в исторических хрониках, в людской памяти. Но и в земле, в памяти тех мест, где лилась кровь. Война может напомнить о себе через много лет – призраками на местах кровопролитных боёв, голосами, звуками боёв из ниоткуда. Или женщиной, которая приходит в критический момент, чтобы спасти советских солдат, попавших в ловушку душманов, а потом исчезает, не оставив следа.

Здесь – свидетельства тех, кто прошёл через войну и выжил. И тех случайных людей, кто встретился с её мистическим эхом спустя десятилетия. Никто из них не искал намеренно встречи с необъяснимым, неведомым. Просто однажды грань между прошлым и настоящим стала настолько тонкой, что сквозь неё можно было услышать, разглядеть то, что уже должно было исчезнуть, умереть. Но не умерло. Нет, война не заканчивается. Она лишь затихает. И ждёт. Когда кто-то окажется в нужном месте в нужное время, чтобы услышать её голос.

Книга «Мистическое эхо войны» – это, пожалуй, самый пронзительный сборник из всей серии. Здесь, как всегда, нет вымысла. Здесь – свидетельства людей, которые прошли через войну и столкнулись с тем, что не укладывается ни в какие логичные объяснения. Сапёр, лётчики бомбардировщик Пе-2, ветераны Великой Отечественной войны, солдаты-афганцы, и те, кто воевал на Кавказе, обычные люди, которые сталкивались с паранормальными явлениями, видели призраков прошлого, слышали голоса из ниоткуда и получали неожиданную помощь, предупреждения, спасавшие жизни.

Исповедь старого сапера, или Церковь, которую он взорвал

Это случилось на западе Курской области, в середине девяностых. Время тогда было смутное, рваное, как старый брезент. Разрушенная страна вступила в эпоху великих перемен, кто-то наживался, кто-то неумолимо нищал, а кто-то, как я, просто пытался найти тихую гавань. Я тогда работал вахтовым методом и во время отдыха перебирался жить в деревенский дом. После северных просторов в тесноте городской квартиры, в этом муравейнике многоэтажки, мне становилось душно. Не физически, а душевно. Хотелось вернуться к родной земле, погрузиться в тишину, чтобы за окном слышать не нудный гул машин, а радующие душу трели птиц. И я перебрался в домик, который перешел мне по наследству. Там было хорошо. Лес рядом, тихая речка, покой.

Однажды в соседнем обшарпанном домике появился новый жилец. Одинокий дед. Старый, сухонький, с лицом, изрезанным морщинами, как высохшая земля. Звали его дядя Миша. Раньше я его здесь никогда не видел. Появился он тихо, словно выпал из ниоткуда. Жил незаметно: иногда ковырялся на своём участке. Но чаще всего просто сидел на лавочке возле веранды, курил дешёвые папиросы и смотрел в одну точку, на дорогу, уходящую в сторону соседнего поселка.

Как-то в конце июля, когда я грузил в старенькие «Жигули» выращенный урожай огурцов, он окликнул меня:

– Сынок, не подбросишь? Мне бы до райцентра.

Я кивнул. Стариков подвозить – святое дело. Да и дорога неблизкая, а вдвоём ехать всё же веселей. Он сел в машину, долго устраивался на кресле, кряхтел, а потом, когда мы выехали за деревню, заговорил. Известное дело, старикам надо выговориться. Особенно одиноким.

История у дяди Миши была долгая и горькая, как настой полыни. Он рассказал, что старуха его померла пять лет назад. Взрослые дети – двое – давно разлетелись по стране. Дочь в Москву перебралась, а сын на Север, за длинным рублём. Последний раз он их видел на похоронах матери. После этого пропали. Ни писем, ни звонков. Живы ли – неизвестно. Остался он один в двухкомнатной квартире. С тоски начал выпивать. Не запойно, а так, временами глушил тоскливого червячка. А потом… потом его развели аферисты. Риелторы-мошенники. По его словам, даже не понял, как остался без городского жилья. Подписал какие-то бумаги, и его вскоре привезли сюда. Сказали: «Доживай, дед, здесь, но только тихо».

– Повезло, что живым остался, – усмехнулся он невесело. – Могли ведь и в лесу закопать. А эти хоть денег оставили. Немного.

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает глухая, бессильная злоба. На этих шакалов, на время такое лютое, бандитское, беззаконное, на всё. А он говорил дальше. Оказалось, в Отечественную войну он воевал именно в этих местах. Был сапёром. Его еще осенью 1939 призвали, на зимней войне воевал. Выжил. А в 1941 году сразу оказался на фронте. Мины ставил, разминировал, мосты и разные объекты взрывал. Всё как положено солдату.

– Здешние места хорошо помню, – сказал он, ткнув пальцем в стекло. – Только всё сильно изменилось. После войны шрамы на земле затягиваются, травой зарастают, а в душе шрамы от войны остаются навсегда.

Я высадил его в городе, возле магазина. Он побрёл по своим делам, а я повез свой собранный урожай домой. Как старик потом добирался обратно – не знаю, но через пару дней он снова сидел на своей лавочке, курил и приветственно кивал мне.

С тех пор мы здоровались всегда. Я, по возможности, помогал чем мог: воды принести, дров наколоть, продукты привезти. Он был мужиком необременительным, не жаловался, лишнего не просил. Просто жил. Отмеренный судьбой срок доживал.

В следующий раз я подвозил его через пару недель. На въезде ближайшего посёлка, справа от дороги, вовсю кипела стройка. Котлован, груды кирпича, подъёмный кран торчит.

– Слышал, что церковь ставят, – сказал я, кивая в ту сторону.

Дядя Миша молча смотрел на стройку не отрываясь. Потом, после долгой паузы, глухо проговорил:

– А ты знаешь… тут раньше уже была церковь. Большая, красивая. А я её... взрывал. Не хотел, но пришлось.

У меня внутри всё оборвалось.

– Как взрывали?

– А так. Шла война. Тяжелый сорок первый год. Я сапёром был. Приказ поступил – отступая, уничтожить всё, что врагу может пригодиться. А церковь здесь на холме стояла. Немцы бы в ней наблюдательный пункт сделали. Вот нам и приказали взорвать. Как я не хотел этого делать... Душа не лежала. Но заложили заряды. Я два раза закладывал. Первый раз – мало оказалось. Церковь устояла. Второй – уж по-взрослому … Всё рухнуло. Красивая была. Белая, с колокольней. Всю жизнь об этом горько сожалел. Душа болела. – Он вздохнул, и в этом вздохе была такая тоска, что мне захотелось остановить машину и просто помолчать вместе с ним.

Я не знал, что сказать. Историю не изменишь. Война есть война.

Время шло. Золотая осень сменила отшумевшее лето. Дядя Миша заметно сдал. Он уже не ковырялся в саду, только сидел на лавочке, кутаясь в старый ватник. Однажды поздним вечером, уже в сгустившихся сумерках, я услышал тихий крик. Вышел на улицу – темно, ничего не видно. Прислушался – зовут меня. Голос дяди Миши. Я рванул к его дому. Он лежал возле своей скамейки, на земле, пытался подняться, но не мог – сил не было.

– Споткнулся, – прохрипел он. – Помоги, Христа ради.

Я занёс его в дом, уложил на кровать. Он был лёгкий, как пушинка, кожа да кости. Я принес с кухни стакан воды, сел рядом, на табуретку. В комнате пахло бедностью, одиночеством и какой-то безысходностью.

– Тяжело вам одному, дядь Миша, – сказал я. – Может, в больницу отвезу?

Он покачал головой:

– Не… Не надо. Я всё решил. Каждый раз, когда спать ложусь, думаю: хорошо бы не проснуться. Устал я, сынок. Жить не хочу.

Меня эти слова резанули по живому. Человек прошёл две жуткие войны, пережил многое, разруху, потерю близких, его обманули, бросили, а он – не злится, никого не проклинает, а просто тихо хочет умереть. Это было выше моего понимания.

И вдруг… Я не знаю, как это объяснить. Это не был голос в привычном смысле. Никто не стоял рядом, не говорил надо мной, не шептал в ухо. Но внутри меня, в самой глубине, раздался голос, какой-то нейтральный, не понять мужской или женский. Слово в слово:

«ОН УМРЁТ, КОГДА ЦЕРКОВЬ ПОСТРОЯТ. ОСВЯТЯТ».

Я вздрогнул от неожиданности. Оглянулся – никого. Только дед лежит, смотрит задумчиво в потолок. А слова уже стали обрастать плотью, превращаясь в понимание. А ведь он возможно появился здесь не просто так. Не просто риелторы-мошенники привезли, а сама судьба привела. Свела два берега: старый сапёр, разрушивший храм полвека назад, и новый храм, поднимающийся из руин. Чтобы он дожил. Чтобы увидел. Зачем? Может, чтобы его простили? Или чтобы он сам себя простил? Я не знал. Но не знание это сидело во мне болезненно, словно заноза.

Я ничего не сказал ему тогда. Язык не повернулся. Вот вы бы стали говорить старику, который жить не хочет, что-то типа: «Держись, дед, ты умрёшь, когда разрушенную тобой церковь достроят»? Скорее всего, нет. Вот и я промолчал.

Уже будучи дома, я рассказал обо всей жене. Она слушала, поджав губы. Потом пожала плечами:

– Мало ли что в голову взбредёт. Устал ты, перенервничал из-за деда.

Друзьям рассказал – те тоже отнеслись скептически. Но не смеялись. Слишком серьёзным было моё лицо, наверное. А я и сам потом начал сомневаться. Ну, подумаешь, мысль странная пришла. С кем не бывает.

Прошло полтора года. Все это время стройка церкви шла. Уже выросли стены, заблестели купола. Над посёлком поплыл первый, пробный звон колоколов – глухой, непривычный, но красивый. Дядя Миша всё сидел на своей лавочке. Он уже почти не вставал, соседка, сердобольная бабка, носила ему домашнюю еду. Старик внешне сильно сдал, но держался.

И вот наступил день открытия дверей новой церкви. Праздник был большой. Съехалось много народу, даже пешая колонна с иконами пришла из соседнего района. Люди улыбались, крестились, плакали. Я тоже пошёл. Посмотрел на освящение, постоял на первой службе. Было светло и торжественно.

Вернулся домой под вечер, уставший, но с каким-то тёплым чувством внутри. А на крыльце меня уже ждала соседка.

– Слышь, - сказала она, крестясь. – А дяди Миши нашего не стало. Сегодня в полдень. Я ему есть принесла, а он при мне глаза закрыл и тихо дух испустил. Царствие ему небесное.

Я остановился. Меня пронзили ее слова «Не стало. Сегодня в полдень». В то самое время, когда освящали церковь, когда били колокола, когда сотни людей радовались возрождению святыни, старый сапёр, взорвавший её полвека назад, тихо ушёл.

Я зашёл в дом, сел на табуретку и долго сидел молча. В голове крутилась одна и та же мысль «Срок пришёл. Церковь освятили – и ушёл». Я не знаю, был ли тот внутренний голос вестью свыше, игрой подсознания или просто странным совпадением. Но слишком уж точным оказалось это совпадение. Слишком символичным.

Дядя Миша так и не узнал, что мне было известно о дате его ухода. Может, оно и к лучшему. Он ушёл спокойно, примирившись. А я остался с этим знанием. И теперь, проходя мимо церкви, слыша переливы колокольного звона, всегда вспоминаю сухонького старика в ватнике, который сидел на лавочке, курил папиросы и смотрел вдаль, туда, где когда-то стояла белая церковь, которую ему пришлось дважды взрывать. И мне думается: нет, не случайно всё в этой жизни. Ничего не случайно. Даже мошенники-риелторы могут стать орудием высшей справедливости. Или милосердия.

Отложенная смерть или Эффект замедления времени

Реальность и паранормальное всегда находятся рядом! Граница между ними настолько тонка и незаметна, что при определённых обстоятельствах она может исчезнуть, и тогда происходят самые удивительные вещи. Я знаю это не понаслышке. Не из книг. Сам несколько раз стоял на той грани, где время перестаёт вести себя как обычно, а смерть превращается в нечто такое, что можно увидеть, обойти и даже – обмануть.

Полагаю, многие слышали о случаях, когда в экстремальных ситуациях, в момент смертельной опасности, время для человека как бы замедляется или вообще останавливается. Видимо, это какая-то скрытая особенность нашего организма. Защитный механизм, который включается, когда всё остальное уже бесполезно. Когда остаётся только надеяться на чудо. Человек, испытавший сильнейший стресс, и уж тем более прошедший войну, перерождается, ему открывается нечто непостижимое рассудком. Обычному человеку это сложно объяснить, для этого требуется особый, экстремальный опыт. Тот, кто не был под пулями, не слышал свиста осколков над головой, – тот не поймёт.

А у меня такой опыт имеется. Было несколько раз. Расскажу о двух особых случаях выживания. О двух моментах, когда я буквально смотрел смерти в лицо – и она прошла мимо.

Первый раз это произошло в Афгане. Я тогда смерти в глаза заглянул, но чудом выжил, напоровшись в горах на лежку снайпера. Был ноябрь 1985 года. Война двигалась по своему смертельному, разрушающему плану, и для любого из нас каждый день мог стать последним. Ехали колонной («ниткой») по обычному маршруту на смену блокпоста. Привычная дорога между Хостом и Гардезом, не раз прочёсанная сапёрами с собаками. «Духи» (моджахеды, душманы) тогда не совались туда, потому как концентрация наших войск в этом районе была запредельная. Там как раз в то время была расположена десантно-штурмовая бригада. Это значительно позже, в декабре 1987 года, «сарбазы» потеряли контроль над городом Хост и дорогой Хост – Гардез, и они перешли в руки душманов. А в 1985 году здесь было относительно спокойно, этакая тишь да благодать.

«Нитка» из четырёх «коробочек» – двух БМП, двух БТРов – и четырёх «фанер» – трёх Уралов плюс один «наливник» – быстрой змейкой скользила между скальными выступами по дороге. Впереди шла головная походная застава, в том числе БТР с «яйцами» – катками впереди для обезвреживания фугасов и мин. Я – лейтенант, взводный. По обыкновению, сижу на броне БМП, глотаю пыль, держусь рукой за ствол пушки, а другая лежит на автомате. В общем, нормально двигаемся по маршруту. Погода хорошая, в небе синева, день солнечный, тёплый, что для местного ноября не совсем привычно. Ветерок приятный, в горах тишина. Казалось, сама природа даёт нам небольшую передышку. Но война – зараза, не даёт солдатам передышек.

Вдруг на головном БТРе поднялась суматоха, и тут же в рацию крик: «Стоп, к машинам! Работает снайпер! Комроты тяжёлый!» Тихо же было, по-мирному, а тут – бах, и такая «вешалка». Кровь на броне, суета, крики. Война вернулась. В клубах пыли десант слетел с брони. Пытаемся сориентироваться: кто, откуда стрелял? Вскоре стало понятно: выстрел был явно сверху и справа по ходу. Место для засады – идеальное. Скалы, валуны, расщелины, густые тени. Снайпер притаившись мог сидеть там часами, и никто бы его не заметил.

Я быстро выбрал из отделения сопровождения семь «черпаков» – опытных, послуживших больше года бойцов. Это те, кто уже нюхал порох, кто неоднократно видел смерть, кто зачерствел душой. С ними я был спокоен. Решаю прочесать правый утёс и местность рядом с ним. Скажу честно, надежды найти кого-нибудь практически не было, поскольку после того как снайпер отстрелялся, он, как правило, старается быстро скрыться. Если не дурной. В общем, прочесали намеченный сектор, сколько время позволяло, и ни с чем начали спускаться к дороге, где в ожидании замерла колонна. Предварительно одного бойца поставил «на мушку» – наблюдать, прикрывать.

Я шёл на три-четыре шага впереди, и тут увидел на сыпухе какие-то смазанные следы, как будто недавно здесь что-то протащили. Вижу, впереди меня метрах в двадцати валун размером с танк, но низкий и плоский. Я предупредительно поднял руку, подал знак бойцам: «Внимание!» Они замерли, насторожились, пристально вглядываются по сторонам, ловят каждый шорох. И вдруг у кого-то из-под ног круглые камушки покатились, предательски зашебуршали.

В этот момент из-за валуна выскакивает душара, бородатый араб с СВД-хой в руках. У меня мелькнула мысль: «Вот и всё. Как глупо». А дух вскидывает ствол и стреляет фактически в упор. На таком расстоянии пуля СВД прошивает «броник» навылет, даже вместе с разгрузкой. Без вариантов. Неоднократно доказано. Ситуация безнадёжная, место открытое, голое, нигде не заляжешь, не спрячешься. Меня может спасти только чудо. И оно случилось. Произошло нечто невероятное.

Вмиг как будто всё остановилось, абсолютно всё. Тихо стало кругом, только в висках слышится пульс редкий-редкий. А воздух превратился в тяжёлый, тягучий кисель. До невероятной степени усилилось зрение – в жизни никогда не видел столько мелких деталей за мгновение. Вижу всё, что происходит кругом, даже сзади: там находятся бойцы, замершие в странных позах, и они очень медленно, как по миллиметру, двигаются. Вижу каждую складку на их форме, каждую песчинку, которая медленно падает с их ботинок. Вижу, как один из них открывает рот, чтобы крикнуть, – но звука нет. Только тишина.

Перевожу глаза в сторону духа со вскинутой СВД. Он выглядит как плоская картина, словно неживой, оцепеневший. И вижу в паре метров летит и крутится блестящая, как надраенная армейская пряжка, пуля. Прямо мне в голову. Она вращается, оставляя за собой едва заметный шлейф, как комета, и я вижу нарезы на ней, даже отблеск солнца. То есть вижу то, что с учётом скорости полёта пули человек никак видеть не может. Но я почему-то вижу! И летит она так медленно, что понимаю - могу спокойно отойти в сторону.

Что и делаю. Шагаю влево, заваливаюсь на спину. Пуля пролетает выше – это отчётливо вижу. А я направляю ствол своего АК на духа, и тут у него на груди справа налево появляются дырки, из которых вылетают капли алой крови. Душмана откидывает на валун, и он медленно по нему сползает. Я смотрю на это, и в голове одна мысль: «Я жив. Я жив!»

И после этого всё пришло в прежнюю норму, исчезла непонятная замедленная реальность. Снова появились звуки, запахи. Лежу на острых камнях. А рядом и сверху бойцы возбуждённо кричат: «Смотри-ка, живой и даже не раненый! А мы уж думали... Ведь душара в упор шмалял... Попадали, думали, всё, трындец...» Пацаны подбегают, радостно галдят, для них было всё как обычно, а вот для меня время остановилось. Я лежал, смотрел в бездонное небо и не мог пошевелиться. Тело было чужим, тяжёлым, как будто я нёс на себе тонну груза, и она придавила меня.

А араба пристрелил не я, а парнишка, шедший немного выше остальных, тот самый, которого заранее «на мушку» поставил. Спустился к нам, говорит: «Смотрю, все падают, а взводный стоит как ни в чём не бывало. Короткой очередью мочу духа, смотрю, летёха лежит, думаю – всё, конец, двухсотый».

Спустя время – непонятно, сколько длилось это состояние – всё обрело нормальность. Но у меня дикая тяжесть во всём теле появилась, пот градом, навалилась жуткая усталость – будто в одиночку машину БК – боеприпасов – разгрузил. Раньше слышал о подобных ситуациях на войне, так некоторые выжившие про разную мистику говорили. Нет, никакая жизнь у меня перед глазами не «пролетала», никаких умерших родственников не видел. Только яркая блестящая пуля вращается перед лицом – и всё. И потом понимаешь, что смерть была в сантиметре, но почему-то прошла мимо. И ты не знаешь – за что тебе такой бесценный подарок судьба преподнесла.

Второй подобный случай произошёл почти десять лет спустя на Кавказе, в Чечне, во время одного боестолкновения. Наша колонна по горному ущелью двигалась и попала в грамотную засаду. «Чехи» подорвали переднюю «коробочку» и замыкающую. Начался бой. Всё смешалось в один кровавый ком. Дым, пыль, осколки, крики. Я снова был в центре смертоносного ада.

В какой-то момент повторилось то, что со мной в Афгане случилось. Снова время остановилось. Образовался вакуум, воздух вокруг стал очень плотным, как некая густая, вязкая субстанция. Звуки почти не слышны, кричишь и понимаешь, что кричишь беззвучно. Но вновь усилилось зрение – хорошо видны фонтанчики пуль по горной дороге, разрывы гранат РПГ.

Всё происходит в замедленном темпе, как в старом беззвучном кино. Я вижу, как очень медленно ходит затворная рама АК, как отлетают дымящиеся гильзы, как из ствола вылетают, раздвигая воздух, пули. Даже как они вращаются. Рожок опустел, медленно перезаряжаю. И тут вижу: рядом, метрах в пяти, в землю втыкается мина. По её корпусу побежали огненные трещинки, превращаясь в яркое разрастающееся зарево. Из него медленно вылетают осколки разорвавшейся мины. Они оплавлены от высокой температуры. И один летит прямо мне в грудь, так медленно, что видно, как с его кромки воздухом срывается капля металла. И вновь понимаю, что могу отвернуть с пути приближающейся смерти. Опрокидываюсь на спину и вижу, как смертоносный кусок железа пролетает выше и ударяет в камень, за которым укрывался. Смотрю на этот камень, на котором остаётся глубокая, дымящаяся вмятина, и чувствую, как по лицу течёт холодный пот. Ещё мгновение – и я был бы мёртв. Никогда такое не забуду.

Конечно, потом неоднократно размышлял о случившемся. И вот что понял. Время действительно имеет свойство неожиданно растягиваться в критические моменты, когда в окружающем мире всё вдруг резко замедляется и все движущиеся предметы начинают это делать в прерывистом режиме, оставляя человеку время и возможность на реакцию. При этом эффект замедления времени возникает только в экстремальных условиях. Его искусственно не вызвать, нужен реальный риск, когда необходимо быстро принимать единственное верное решение. Это связано с тем, что в таких ситуациях в кровь выбрасывается доза адреналина, который активирует все защитные механизмы организма.

Именно поэтому в критических обстоятельствах люди способны неожиданно ясно мыслить, быстро действовать и находить правильные решения. Все органы чувств работают на пределе возможностей, информация собирается максимально быстро, более точно, а физические силы, которые в обычных условиях кажутся нечеловеческими, активируются из скрытых резервов организма. Но я знаю – это не просто адреналин. Это что-то большее. Это момент, когда грань между жизнью и смертью становится настолько тонкой, что ты можешь её не только почувствовать, но и увидеть. И если тебе повезло – обойти её стороной. Я обошёл. Дважды. И до сих пор не знаю, за что мне этот дар.

Призраки минувшей войны

Тема мистики и паранормальных явлений всегда была в центре внимания людей. Однако до сих пор нет однозначного ответа на вопрос: существует ли мистика на самом деле, или это фантазии, предрассудки? В основном люди верят. Только одни верят в то, что мистика существует, а другие – что её нет. И те, и другие уверены в своей правоте. Но ни те, ни другие не могут однозначно доказать обратного.

Хотя есть люди, которые не верят в сверхъестественное – ни в чёрта, ни в Бога, ни в паранормальные явления и прочие чудеса, – потому что никогда с ними не встречались. Но даже среди них находятся те, кто допускает возможность существования чего-то, что пока неизвестно науке. Чаще всего они говорят, что, когда сами увидят что-то необычное, тогда и будут обсуждать вопрос веры. Вот только когда они видят – они часто молчат. Потому что не могут логично объяснить произошедшее. И потому что боятся, что их не поймут.

Так уж человек устроен, что, даже столкнувшись лицом к лицу с чем-то загадочным, неподдающимся объяснению, сперва удивляется, затем пытается увиденное списать на игры разума. Так проще. Так безопаснее. Так можно продолжать жить, как прежде жил, не пересматривая свои убеждения. Возможно, такая реакция на подобное заложена создателем первоначально. Однако, когда в момент столкновения с неведомым рядом с невольным очевидцем находятся другие люди, и они дружно подтверждают реальность произошедшего, тогда у сомневающегося начинается переосмысление первоначальных убеждений, а затем прорастают первые ростки веры.

Именно такие изменения однажды произошли с моим давним хорошим знакомым, его настоящее имя вам ничего не даст, назову его Фома. А почему, думаю, сами догадаетесь. Он был неверующим. Не верил во всё нелогичное. В Бога, в черта, в приметы, в чудеса. Он долго верил только в доказанные факты, только в то, что можно потрогать и измерить. Но однажды. Его скептицизм, который он носил в себе годами, рассыпался, как карточный домик. Давно это случилось, более тридцати лет назад, но сути это не меняет.

Судьба подарила мне встречу с Фомой на Севере, где оба трудились над освоением недр нашей необъятной родины. Работали в тех самых суровых условиях, где люди часто становятся ближе, чем кровные родственники. Конечно, финансовая сторона вопроса также была важна: даже в условиях хаоса, который наступил после распада Союза, в тех краях платили неплохие деньги. Но цена им была – одиночество, лютый холод зимой, тучи гнуса летом, и постоянная готовность к любым трудностям.

Мы с Фомой не ровесники, я старше почти на пять лет. Однако наши взгляды на жизнь и профессиональный путь во многом совпадают, да и в других отношениях у нас много общего. Однако есть одна область знаний, в которой мы изначально смотрели на мироустройство по-разному. Я убеждён, что окружающий нас мир совсем не такой, каким его представляли в советскую эпоху, во времена атеизма и материализма. Уверен, что когда-нибудь откроются новые удивительные грани нашего мира, полного тайн, разгадать которые под силу только тем, кто не боится выглядеть еретиком, кто готов исследовать и удивляться. А Фома был убеждён, что всё это – выдумки. Что мир устроен рационально, понятно и просто, как таблица умножения.