scarabaeus

Новый Адам больше не боялся смерти, но и думал о ней с неохотой — с досадой человека, обожавшего жизнь и ценившего каждое её мгновение, в основе своей определявшее для него понятия истинного счастья и смысла человеческого бытия. «Человек создан для любви, общения и счастья, — сказал как-то Адам. — Жизнь слишком коротка, чтобы бездумно тратить время на злобу и страдания. Время у нас в дефиците. Страдания же возвращают человека обратно в первобытное состояние, превращая человека в животное». «Спиноза», — иронизировала Ева. Адам и раньше любил пофилософствовать, с увлечением изучал дзен-буддизм и учение Льва Толстова. К вопросам общепринятой религии Адам оставался более-менее равнодушным, считая институт любой религии той же самой политикой со своей иерархией и погоней за материальным достатком. Он не верил в правдивость священников, в их непогрешимость, особенно когда в новостях сообщалось об очередном случае массовой педофилии со стороны церковных католических служителей. Он не признавал показную любовь к богу со стороны негритянских проповедников, их хвалебные песнопения и вакхические пляски, считая вопросы отношений человека с богом крайне интимной темой. Адам верил в бога в себе, в единого для всех бога, с которым запросто можно общаться тет-а-тет без посредничества церкви. Не в пример всем попам и священникам, Адама восхищали предания о буддийских отшельниках, уходивших в пещеры и приносивших себя в жертвы ради своего народа, погибавшего от засухи и неурожаев — принимая неудобные позы, отшельники впадали в транс многодневной медитации, отказываясь от еды и питья, в результате чего их тела мумифицировались, сохраняя после физической смерти здоровую температуру на целые десятилетия, а долгожданные дожди обильно проливались на многострадальную деревню. Тайком Адам спрашивал себя, а смог бы он так пожертвовать собой ради других, преимущественно незнакомых людей — принести себя в жертву ради всеобщего блага? «Скорее всего, нет», — думал Адам, воображая себе физические муки и душевные потрясения, которые познали все просветлённые. Всеобщее благо представлялось Адаму чем-то смутным, схематичным и абстрактным, вроде одноликой массы, безропотной толпы, увидевшей свет в небе, но лишившейся индивидуального разума. Адам недоумевал, когда боги, испытывая людей, предлагали им принести в жертву веры кого-нибудь из своих родных. «Я бы проклял такого бога, — сокрушался Адам, читая священные книги. — Чем такой бог лучше дьявола?». Кроме того, путь к всеобщему благу казался Адаму чрезмерно затянутым и кровавым, если учесть, сколько людей уже (включая и самого бога) принесли себя в жертву ради чего-то абстрактного и смутного, до сих пор ещё не свершившегося, из чего Адам заключал, что всеобщего блага не может быть в принципе. «Существует лишь сила человеческого духа, проявляющаяся в экстремальных условиях, когда всеми овладевает паника и слабость, — размышлял Адам, восхищаясь индивидуальным подвигом. — Вот что действительно достойно внимания и уважения». Адам закрывал глаза и воображал себя, бредущего по бескрайней пустыне в поисках бога, с которым он хотел бы пообщаться позарез. Воображение Адама рисовало пыльные гребни бесчисленных барханов, пласты песка, смещавшиеся под грубыми ступнями пилигрима, обутого в ветхие сандалии и одетого в серые рваные одежды. Адам усмехался, мысленно присовокупив к своему лицу обязательную для пророка длинную, развивающуюся на горячем ветру, седую бороду. В руках у пилигрима, разумеется, имелся корявый, но надёжный посох. Из песка, тут и там, торчали обломки былой цивилизации, павшей в результате какого-нибудь давно обещанного катаклизма. Адам бродил по пустыне, питался колючками и жуками, взывая к небесам и богу, чтобы задать самый главный вопрос. ЗАЧЕМ Я ЖИВУ?

Читая книги о старцах или занимаясь реставрацией очередного храма, Адам размышлял о судьбе человека, о жизни вообще и своём месте в этой жизни. Профессию реставратора Адам выбрал отнюдь не случайно. С детства он обожал рисовать, просиживая за бумагой и акварелью долгими зимними вечерами, расписывая один альбом за другим, сохраняя свои рисунки на будущее и часто пересматривая их. Со временем, уже закончив в институте курсы художника, Адам сделал для себя малоутешительные и мучительные для всякого творческого человека выводы — настоящего художника со своим ярко выраженным мироощущением и своей самодостаточной вселенной из него не получится. Адам был хорошим имитатором, но посредственным творцом. Он пытался найти себя в рисовании, но находил лишь умелые подражания тому или иному художнику, которыми восхищался и которым сопереживал, прекрасно понимая их мир путём анализа и внутреннего восприятия, а своего нащупать не мог, как не старался. Наблюдая за своими товарищами по институту, Адам не без зависти замечал таланты и умел их выделять в общем потоке уже на первых порах совместного обучения, утешая себя тем, что встречались среди них и бездари, способные заниматься лишь наружной рекламой. Адам дружил с талантливыми ребятами, рисовал вместе с ними и по окончании курсов сохранил отношения почти с каждым из них, научившись радоваться чужим творческим успехам. Они встречались и вспоминали своё голодное и пьяное студенчество, вспоминали девчонок, за которыми ухлёстывали, вспоминали, как подрабатывали рисованием портретов и лопатой в одной похоронной конторе, занимаясь погребениями («Философская работа», — шутил тогда Адам)… Реставрируя старые церкви, Адам нашёл некоторое внутреннее успокоение, примирившись с отсутствием у себя творческого дара. Адам зачищал полинялую отделку храма, и фантазия уводила его на сотни лет назад, во времена протопопа Аввакума, всё дальше и дальше, в смутные времена первых христиан, прятавшихся от языческих римлян в холодных пещерах, где они писали священные откровения так, будто общались с богом напрямую без всяких посредников. «Кто я? Куда я? Зачем я?», — спрашивал Адам у святых. Но святые упорно отмалчивались, сквозь муть веков поглядывая на Адама со стен с лукавством и снисхождением.

Больше жизни и самого себя Адам любил своего сына. Перед сном Адам старший рассказывал Адаму младшему грустные истории собственного сочинения про человека, который жил на луне, скучал от одиночества и пытался отыскать себе друзей. Адам придумывал на ходу, награждая своего героя с очередной историей новыми чертами характера и отличительными признаками. Человек на луне поднимался на каменистые горы и опускался в тёмные кратеры, мечтая найти в холодной пустыне хоть какую-то жизнь. Иногда к человеку на луне залетали инопланетные тарелки, вступавшие с ним в контакт; человек с луны отличался гостеприимством, угощал добродушных и забавных гуманоидов лунным коктейлем, подолгу беседовал с ними и очень огорчался, когда инопланетяне покидали луну и улетали обратно в чёрный космос по каким-то своим очень важным делам. Сынишка полюбил эти истории, запоминал их наизусть, а потом нарисовал луну и её одинокого обитателя (не без удивления в чертах человека на луне Адам легко угадал самого себя)… Однажды Адам подарил сыну ночник с циферблатом в виде пухлого полумесяца.

— Где ты его достал, папа!? — с восторгом спросил Адам младший.

— Я украл его с неба прошлой ночью, когда ты крепко спал, — сказал Адам старший с совершенно серьёзным видом и таким тоном, словно открыл сыну страшный секрет. — Он светится в темноте, если его хорошенько взболтать… Вот так… Видишь?

— Вижу, — кивнул сынишка, округлив глаза. — А что у него внутри?

— Лунный коктейль, — пояснил Адам.

— Настоящий лунный коктейль? — не верил своим глазам Адам младший. — А что это за цифры, папа?

— Это часы, — ответил Адам старший. — Они нужны твоему месяцу, чтобы не проспать ночь.

— Моему месяцу? — переспросил сын.

— Твоему, — подтвердил Адам. — Теперь он твой. Приручи его, как следует, не то он улетит обратно на небо.

— Спасибо, папа, — сказал сын, обняв отца. — Я приручу его.

Адам смотрел на своего мальчика, гладил его по тёплым волосам, невольно приобщаясь к тому чуду, которое сам только что для него сотворил, почти поверив в собственные выдумки, как поверил им сын. Адам чувствовал себя волшебником, способным не только наблюдать за детством мальчика, но и напрямую воздействовать на его детство, создавая магию настоящей сказки, когда волшебство становится реальностью, а чудеса, словно жар-птицу можно ухватить за хвост и потрогать руками. Адам не обманывал своего сына — Адам обманывался вместе с ним, вспоминая и своё детство, наполненное сказкой и волшебством. Слушая очередную историю про человека на луне, мальчик лелеял под верблюжьим одеялом своё ручное сокровище, взбалтывал лунный коктейль и даже пробовал месяц языком на вкус.

Как-то вечером, из-за синей тучи выглянул и засиял в тёмном небе рогатый полумесяц.

— Как же так, папа? — спросил сын, удивлённо посмотрев на отца снизу вверх. — Ты ведь украл месяц с неба для меня? Украл?

Адам смутился, почесав затылок.

— Украл, — подтвердил он.

— Но за окном сияет месяц, — заметил мальчик, отдёрнув штору и ткнув пальцем в тучи. — Мой месяц на месте… Я проверял…

— Этот месяц: другой месяц, — пояснил Адам, усадив сына к себе на колени. — Он собрат твоего месяца. На самом деле их много. Они нарождаются каждую ночь, чтобы какой-нибудь другой папа, вроде меня, мог подарить своему сыну, вроде тебя, точно такой же месяц.

— Я понял, папа, — сказал сынишка, улыбнувшись. — Луна не жадная.

— Ты всё правильно понял, — улыбнулся в ответ Адам, поцеловав сына в нежный висок. — Луна не жадная.

— Сказочники, — отозвалась Ева с дивана, наблюдавшая за всей сценой поверх раскрытой в её руках книги. Адам старший заговорщески подмигнул Адаму младшему, и оба тихонько засмеялись чему-то своему, чему-то сокровенному, о чём могли знать лишь отец и сын.

Как любой человек, склонный к творчеству, Адам любил вспоминать своё детство, находя в нём ту самую отдушину, которая является прямым доказательством счастья, даже тогда, когда спустя много лет, уже на других берегах, начинаешь сомневаться в существовании счастья. Да — Адам был счастливым человеком. И своё счастье супротив враждебного жестокого мира извне он намеревался отстаивать любыми доступными способами. Помня про чёрный автомобиль, гнусным выстрелом разбивший вдребезги дождливый вечер, Адам обзавёлся увесистым чёрным пистолетом…

Свой пистолет и пули к нему Адам хранил в верхнем ящике письменного стола, который надёжно замыкался на ключ. В том ящике хранились дневники, которые время от времени заводил и любил перечитывать Адам, а ещё в нём хранились песочные часы без песка, найденные Адамом на берегу моря («Весьма символично, — любил повторять он: — словно циферблат без стрелок или счастливец, не наблюдающий часов»). Стоя на страже собственного счастья, Адам уважал свой чёрный пистолет, холил его и лелеял, называя его не иначе, как «мой железный дружок». Разумеется, меньше всего Адам желал воспользоваться своим увесистым пистолетом по прямому назначению в качестве самообороны, однако при каждом удобном случае брал «дружка» с собой куда-нибудь в лес или в поле, чтобы поупражняться в стрельбе по бутылкам. Дома Адам метал с сыном дротики, регулярно выбивая «бычий глаз», так что после нескольких вылазок с «железным дружком» на природу, Адам довольно быстро приноровился к курку и ловко пристрелялся к новым мишеням. Адаму нравилось держать в своей пятерне пистолет и ощущать приятную тяжесть удобной рукоятки. Еве о новом друге Адам рассказал не сразу, скрывая факт его возникновения до тех пор, покуда не добился в стрельбе отличных результатов, дабы своевременно удивить жену и похвастаться перед ней в своих приобретённых навыках.

— Я его боюсь, — призналась Ева.

— Не бойся, — сказал Адам, взяв пистолет в свою руку. — Он не заряжен.

Как и прежде, Адам оставался верен Еве, за десять лет совместной жизни не изменив ей ни разу. Мокрые пелёнки и бессонные ночи давно ушли для обоих в прошлое. Адам старший гонял на роликовых коньках наперегонки с Адамом младшим, поощряя сына и поддаваясь ему. Отец и сын штудировали учебники по арифметике, с чувством полного удовлетворения обнаруживая искомое число. Вместе занимались спортом, бегали по утрам и пополняли одну на двоих большую коллекцию музыкальных записей. «Он так похож на тебя», — любила повторять Ева, наблюдая за мужем и сыном, поглощёнными очередным совместным проектом. «Родная кровь», — до ушей улыбался довольный Адам, обожавший своего десятилетнего сына. «Как мало времени у нас, — с грустью констатировал он, просматривая семейные фото и видео архивы. — И так жалко утраченного прошлого». Вскоре Ева забеременела снова. Какого же было удивление Адама, когда она накануне их свадебной годовщины сообщила, что ждёт двойню.

— Чудеса, — вымолвил в ответ растерянный Адам. — Чем я заслужил такое счастье?

— Человек создан для счастья, — сказала Ева, поглаживая свой округлившийся живот. — Не твои ли слова?

— Да, да, мои слова, — согласился Адам, вглядываясь в живот жены, точно мог увидеть его содержимое. — Я и забыл… Просто трудно привыкнуть, когда твои давние желания становятся счастливой действительностью… Поздравляю тебя.

— А я тебя, — улыбнулась Ева, положив руки мужа на свой живот. — Господи, как хорошо! Знаешь, я часто мечтаю о том, как мы когда-нибудь в недалёком будущем купим себе дом на берегу тёплого моря и поселимся в нём навек впятером: ты, я, наш сынок и наши дочурки близняшки. Я люблю море, и оно мне часто снится. Я и сейчас слышу шелест волн. Во сне я отчётливо вижу, каким будет наш дом.

— Каким? — полюбопытствовал Адам, обнимая жену.

— Белым, как снег, с крышей из красной черепицы, — мечтательно вздохнула Ева. — А за домом раскинется прекрасный фруктовый сад. Райский сад в душистом цвету у самого синего моря.

— Сказка, — сказал Адама, живо представив себе идиллическую картину, только что нарисованную Евой. — Мне нравится. В самом деле.

— Ещё я мечтаю о том, чтобы мы с тобой венчались в церкви, — призналась Ева. — Я хочу закрепить наш союз на небесах.

— Венчаться? — удивился Адам. — Признаться, я и не думал…

— А я думала… Я давно об этом думаю.

Адам на мгновение заколебался. Старая церковь, треск свечей, короны над головами, вкрадчивый тенорок священника, небесный союз, двойня, пелёнки, бессонные ночи…

— Почему бы и нет? — сказал он, улыбнувшись. Ева привлекла к себе лицо Адама, поцеловала его своими пухлыми губами и отчего-то, совсем по-детски захихикала.

В тот вечер Адам и Ева со смехом и ностальгией вспоминали своё знакомство на весёлой товарищеской вечеринке, — как танцевали ночью на берегу озера под китайскими фонариками, как их пьяных шутки ради друзья уложили спать вместе в одну кровать и как ночью Адам прильнул к Еве, чтобы дышать с ней вместе, чтобы чувствовать её тепло, а поутру оба обнаружили себя в объятиях друг друга, голых по пояс, и потом долго целовались, целовались, целовались… Вспоминали ещё, как Адам сломал себе ребро, когда ночью полез по дереву к окну на третьем этаже, где жила со своими родителями Ева, и сорвался при спуске в трёх метрах от земли.

К годовщине Адам подошёл основательно, жалея лишь о том, что мечта Евы иметь свой дом у моря, не поспевала к сроку реализации и откладывалась на неопределённый срок из-за недостатка финансов в семейном бюджете. В качестве скромной альтернативы, Адам приготовил другой сюрприз — желая поразить жену, он решился на опаснейший прыжок с парашютом со сверхмалой высоты. Праздновали на природе. Собрались родители и близкие друзья. Дети радостно визжали, бегая друг за дружкой по широкой в белых одуванчиках поляне. Выпив для храбрости водки, Адам заговорщески подмигнул приятелю с видеокамерой, и с рюкзаком в руках оба таинственно направились к старой радиовышке подлежащей сносу.

— Итак, мы идём на самый верх, — прокомментировал Адам, оглядываясь на камеру и отмахиваясь от одуванчиковых зонтиков. — Высота двести метров.

Когда Ева увидела, как её супруг с рюкзаком за спиной карабкается на самый верх вышки, она в миг всё сообразила и от охватившего её ужаса едва не родила.

— Он с ума сошёл, — пролепетала Ева, оцепенев.

Адам меж тем достиг с приятелем верхней площадки, бодро взмахнул руками и громко выдохнул.

— Ева, я тебя люблю!!! — проорал на всю округу Адам, приготовившись к прыжку. Сердце выпрыгивало из его груди, его колени подгибались. Поборов сомнения и взяв себя в руки, Адам сглотнул скупую слюну в пересохшем горле и спрыгнул с вышки. Приятель с видеокамерой фиксировал каждое действие в режиме реального времени и на паузу не нажимал (его руки заметно дрожали). Адам летел вниз с парашютом за спиной и отсчитывал опасные секунды. В ушах гремел ветер. В глазах маячила тянувшая к себе земля. Адам дёрнул за кольцо в тот самый миг, когда темнота ударила ему в голову. Видеокамера выпала из дрогнувших рук испуганного оператора и камнем полетела вниз вслед за Адамом.

Точно в издёвку, подлец парашют успел раскрыться лишь на земле, неуместным куполом вспыхнув над лежавшим на земле неподвижным телом и медленно накрыв его белым погребальным саваном…

3. ВЕЧНО МОЛОДОЙ

Адаму часто говорили, что он выглядит гораздо моложе своих лет. В двадцать семь ему давали восемнадцать, да и то с натяжкой, когда продавцы ликероводочных магазинов просили Адама показать паспорт. «Вы хорошо сохранились», — в качестве извинений делали комплемент продавцы. «Так ведь проспиртовался весь», — отшучивался Адам, всякий раз чувствуя неловкость. Поначалу ему льстили подобные заявления, но когда он обзавёлся собственной семьёй и детьми, фамильярное отношение, как к подростку, со стороны посторонних людей стали ему в тягость. Прежде всего, Адам хотел уважения к себе, в особенности от тех людей, которые были моложе его самого, хотя и казались старшими. Адам достиг того возраста, когда он желал слышать в свой адрес «вы» вместо панибратского «ты». В тридцать семь Адам выглядел точь-в-точь, как и десять лет назад. Перспектива умереть молодым и остаться в памяти близких вечным юнцом Адаму, успевшему разменять четвёртый десяток, никак не улыбалась. «Что ж, видно, суждено», — подумал он, слишком поздно дёрнув за кольцо и хлопнувшись о землю с двухсотметровой высоты.

В следующее мгновение после падения тьма удара рассеялась, и Адам увидел яркий свет, окруживший его со всех сторон. Десятки беспокойных рук хватали свет и спешили дотронуться до Адама. Адам открыл глаза и посмотрел на своего сына. Ему стало жалко его. Потом Адам посмотрел на Еву с зарёванным лицом, тормошившую его тяжёлое тело. Адаму стало жалко и её. «Я мучаю их, — размышлял Адам с какой-то лёгкой отстранённостью. — Им жалко меня, как мне жалко их. Мне жалко моей жизни, которая была тем, чего уже мне не поправить».

— Уведи… жалко… и тебя, — прохрипел Адам в растянутом по земле белом куполе парашюта. — Пропусти… прости.

И вдруг Адам всё понял. То, что томило его душу — выходило из него со всех сторон и отовсюду. Он жалел Еву, жалел сына Адама, жалел всех, всех, всех людей сразу. Он желал избавить их от страданий, избавить их от боли потери. «Как всё просто и замечательно устроено в мире, — подумал Адам. — А где же боль? Её нет. Совсем чуть-чуть давит в груди. Ну и пусть давит. А смерть? Где она?». Адам искал своего прежнего страха смерти, но не находил его. Где же смерть? Страх отсутствовал, ибо и смерти нет. Смерть заменял яркий свет.

— Вот оно что! — воскликнул Адам чётко и ясно.

Собравшиеся на поляне люди, окружившие неподвижное тело, в ужасе отступили, когда Адам, как ни в чём не бывало, отмахнулся от парашюта, поднялся на ноги и отряхнул руками пыльную грудь.

— Кончено, — сказал Адам присутствующим. — Смерть кончена.

Его тут же погрузили в машину и на всех порах помчали в городскую больницу. Ева сидела на заднем сидении рядом с мужем, вся тряслась и теребила его мягкую тёплую ладонь своими ледяными руками. В больнице, где Ева работала кардиологом, она потеряла сознание прямо в коридоре, едва Адам переступил порог реанимационного отделения. Тщательное обследование выявило, что Адам совершенно здоров, а из органов и костей в его теле все оказались невредимыми. С Евой же случился нервный срыв, в результате которого она около месяца провела в больнице, и понадобилось немало времени, прежде чем она вернула себе прежнюю весёлость и сумела забыть о злосчастном эпизоде с парашютом, как о страшном сне.

(В скобках отметим, что съёмка с видеокамеры попала в Интернет и во все новостные программы, сделав Адама знаменитостью на целую неделю…)

Там же, в больнице Ева родила Адаму девочек-двойняшек, очаровательно кудрявых и смугленьких, как она сама. И вновь, мокрые пелёнки, бессонные ночи, «родная кровь», вкус грудного молока, которое Адам попробовал у Евы через сосок, найдя его вкус «странным», чем-то напоминающим сухое детское питание… Словом, Адам был счастлив и весьма горд за своё семейство. Он лежал на теплых камнях у самой кромке шелестящего океана, смотрел на свои вытянутые ноги и на Еву с детьми, весело плескавшихся в сверкающих под южным солнцем волнах; Адам брал фотоаппарат и, не меняя своего лежачего положения, делал очередной снимок на долгую память: на тёплых камнях загорелые ноги Адама, а между ног, там, у синей воды, жена и дети, радостно замершие в свободных позах на века. Счастье тогда струилось, как волшебный эфир, и как океан казалось безбрежным.