На страже Империи. Семейные тайны

Анна на секунду замирает, крепко задумывается, а потом твёрдо кивает:

— Знаете, я хочу добиться правды. Если для этого нужно привлечение не только господина полицмейстера... вас, но и других специалистов, то я готова. — Замолкает и почти шепчет: — Я уже на всё готова.

— Елизавета Николаевна, будьте любезны помочь нам в одном деле? — зову госпожу Тайного советника с собой, подмечая, что в ожидании новой тайны она даже оживилась.

Всё-таки наш сыскарский дух куда крепче личных переживаний.

Переглядываемся с Мамонтовым, понимая, что присутствие третьего барышня вряд ли выдержит, и он, кивнув, уходит в сторону своего кабинета.

Я организовываю с помощью дежурного чай. Теперь в местной полицейской управе есть качественный успокоительный сбор для особо нервных посетителей. Он отлично справляется вот с такими трепетным красавицами. Когда мы с комфортом устраиваемся во всё ещё непривычном для меня кабинете, я наконец спрашиваю:

— Анна Михайловна, что же у вас случилось?

Посетительница теряется. Осматривает кабинет, переводит взгляд с Елизаветы Николаевны на меня и обратно, пока не фокусируется на чашке чая в своей руке.

— Понимаете... — затихает, крутя в руках дужку тонкой фарфоровой кружки. Тоже из моих запасов. Их от меня особо бережёт Пётр, вечно сетуя, что с моими лапами такой фарфор физически нельзя брать.

— Мы с мужем приехали в этот город чуть меньше полугода назад. Дело в том, что он у меня инженер-изобретатель... Не так... Я не знаю, с чего начать! — решается Анна Михайловна, но тут же сбивается.

Елизавета Николаевна, спокойно улыбаясь, забирает кружку с чаем, пока та не выпала из дрожащих рук нашей посетительницы:

— Давайте начнём сначала. Вы замужем?

— Да.

— Вы родом из этих мест? — тон госпожи Тайного советника тихий, вкрадчивый, будто у лекаря на приёме.

— Нет, — качает головой Анна Михайловна. — Я сама из Москвы. Мой муж из этих мест.

— А ваша семья?

— Нет-нет. Мой почивший папенька — владелец ткацкого, вернее, нескольких заводов. — С лёгкой грустью о покинувшем её родственнике говорит Анна Михайловна, но дальше продолжает с энтузиазмом: — Мы в Москве познакомились с Аполлоном. Он изобретатель, талантливейший, золотые руки, золотое сердце. Он так помог нам с папА, наладив какой-то дорогущий станок новой модели.

Анна Михайловна на миг затихает, будто вспоминает что-то, потом нервно продолжает:

— Аполлон так много работает. Особенно в разных экспериментальных лабораториях.

— Экспериментальных лабораториях? — эхом повторяет Елизавета Николаевна.

— Да-да! Они то новые станки строят, то механизмы всякие. Аполлон покорил меня своим широким сердцем, своей широтой взглядов. — Из слов нашей посетительницы чувствуется, что её привязанность к мужу — это не игра. Так говорят, только любя всем сердцем. — Мы поженились, несмотря на то что он вдовец. Папенька был против изначально. Всё причитал: «Как так — за вдовца?» Правда, видя мою любовь и привязанность ко мне Аполлона, согласился.

— А как давно вы замужем? — аккуратно интересуюсь.

— Почти полтора года, — говорит со скрытой гордостью, будто это настоящее достижение. Большой срок!

— А как давно ваш муж вдовец? — уточняет Елизавета Николаевна.

— Да лет пять уж. Аполлон сам из Светломорска, но перебрался в Москву за лучшими перспективами. Его таланту тесно в небольшом курортном городке. В Москве такие перспективы! Столько возможностей показать себя инженеру. — Голос весьма юной посетительницы полон восторгов. Чувства её к мужу не наиграны, молодое трепетное сердце по-настоящему горит этим мужчиной.

Невольно улыбаюсь. На фоне подлости и грязи, что судьба вывернула на меня сегодня утром, такие чувства кажутся даром небес. Вот только будь этот дар настоящим, не сидела бы юная красотка в коридорах полицейской управы.

— Однако вы тут? — изящно выгибает бровь Елизавета Николаевна, будто читая мои мысли.

Видя, что рассказ даётся тяжело, но барышня в себя пришла, Елизавета Николаевна протягивает чашку с чаем обратно, давая возможность Анне Михайловне взять паузу и перевести дух.

Улавливаю тонкий аромат душицы и донника от травяного сбора и что-то нежное и сладкое от духов нашей посетительницы. Не хватает только ромашки. Перевожу взгляд на госпожу Осипову: никак не могу выбросить из головы факт, что эта стойкая дама пахнет так нежно.

— Год назад скончался мой папенька, и я перестала быть привязана к Москве.

Голос Анны Михайловны срывается, выводя меня из задумчивости. Она затихает и продолжает, лишь сумев взять себя в руки:

— Делами заводов успешно занимается поверенный. Я ведь совершенно бесполезна в этих вопросах, — мило улыбается, отчего ярко проступают ямочки на её щеках. Они делают образ усталой барышни невероятно ярким, почти кокетливым. — Тогда же мужу моему поступило предложение поучаствовать в местной лаборатории. Я не знаю, чем они конкретно там занимаются, но их исследования длятся порой сутками, и дома появляются разные странные механизмы.

Анна Михайловна прерывается, делает аккуратный глоток, смакуя чай.

— Так вот, мы переехали сюда. У мужа здесь родовой дом. И в этом доме есть комната запертая. Там хранятся вещи его бывшей жены. — Вся радость слетает с юной красавицы, будто морок. Перед нами вмиг появляется тревожная, задёрганная, усталая просительница. — Я умоляла мужа выбросить эти вещички, но он... он не согласен. Впервые за время нашего брака так жёстко пошёл против моих просьб.

— Тому есть причина? — мягко интересуюсь я.

— Нет, — поспешно отвечает Анна Михайловна, но осекается и поправляет сама себя. — А может, и да... Она... покойная жена Аполлона... была сиротой, у неё никого, кроме него, не было. Аполлон — широкая душа, он не может... не готов расстаться с этой памятью об одинокой женщине.

Госпожа Тимская замирает, её взгляд становится стеклянным, а лицо — полным боли. Похоже, чувства мужа к бывшей супруге не на шутку ранят её.

— Может быть, слышали: «Человек жив, пока о нём помнят»? — говорит она наконец холодным, надтреснутым голосом. — Муж без конца повторяет эту фразу. Боится, что умрёт бесславным и имя его забудут.

Мы с Елизаветой Николаевной переглядываемся. Странное совпадение.

Когда-то в столице гремело дело «цицеронидов»: последователей идеи Цицерона о жизни после смерти. Они устраивали ритуальные убийства, чтобы их имена увековечили в газетах, запомнили как можно больше людей, чтобы прожить долгую жизнь в посмертии. Фраза, сказанная Анной Михайловной, была их девизом.

— Он часто повторяет эту фразу? — мягко, как заклинательница змей, уточняет Елизавета Николаевна.

— Часто? — в задумчивости Анна Михайловна невольно прикладывает тонкий пальчик к губам. Очевидно, до замужества она была ещё той кокеткой. — Пожалуй, да.

— Вернёмся к вещам покойницы, — не желаю я развивать эту тему, за что и зарабатываю гневный взгляд госпожи Тайного советника. Впрочем, успокоившись, она тоже поймёт мою правоту. — Вы видели, что там за вещи? Они вас пугают?

— Нет-нет, — кудряшки задорно подпрыгивают в такт резковатым движениям головы Анны Михайловны. — Комната заперта, я никогда туда не захожу. Но понимаете, месяца через два после того, как мы сюда переехали, начали происходить странные вещи. По ночам что-то скребётся, кричит, ворчит...

Голос нашей посетительницы срывается и затихает. Всхлипнув, она открывает ридикюль и достаёт тонкий шёлковый платок. Дрожащими руками промакивает уголки глаз, сжимая тонкую ткань в ладони. Отпивает несколько мелких глотков чая и лишь затем с трудом произносит:

— Я не могу спать. Совершенно не могу спать. — Вновь замолкает, ещё отпивает чай и сбивчиво, тараторя, продолжает: — В те ночи, когда муж остаётся работать дежурным инженером, занимаясь экспериментами, совершенно невозможно спать. Когда он дома, такое тоже происходит, но мне просто не так страшно, хотя он не слышит и не видит всего происходящего.

Объяснения Анны Михайловны столь сумбурны, что я с трудом понимаю смысл. Что-то происходит по ночам, и она боится. Мои кулаки невольно сжимаются, но я заставляю себя держать ладони раскрытыми, ощущая прохладу деревянной поверхности стола. Мой гнев не успокоит бедную девушку: ей нужна помощь делом, а не эмоциями. А рассказ тем временем продолжается:

— Я обращалась к врачу, пью успокоительные, но всё происходит. — Её голос ломается. — Правда, происходит.

Юная барышня вновь берёт паузу, чтобы взять себя в руки. Допивает успокоительный сбор, а я прошу дежурного подать новую кружку. Теперь уже другого отвара, более лёгкого и слегка тонизирующего. Чувствую, что у Анны Михайловны после всех этих бесед сил не останется.

— Я бы списала на собственное скудоумие, проделки призраков и ужасы, но вчера вечером, убирая разлетевшиеся нити, я обнаружила длинный рыжий волос в том месте, где накануне скрежетали лапами и ветками. — Наконец Анна Михайловна берёт себя в руки и продолжает свой рассказ. — И впервые в моём сердце зародилось сомнение, что это не первая жена моего мужа, которая против нашего брака и которая ведёт себя совершенно отвратительно в собственном доме, а кто-то другой. Ведь его предыдущая жена была блондинкой.

Последнее слово повисает в воздухе тяжело. Давит, будто камень, упавший на дно колодца. Я даже улавливаю, как втягивает сквозь сжатые зубы воздух Елизавета Николаевна.

То, что история Анны Михайловны вряд ли похожа на обычную, было понятно буквально с первых слов. Но когда речь зашла о призраках и духах, мы с Елизаветой Николаевной вновь обмениваемся говорящими взглядами. Пару совместных дел, и мы мысли друг друга читать начнём. Внутренне усмехаюсь, а вслух высказываю наше общее предположение:

— Анна Михайловна, предлагаю не тянуть время. — Обращаюсь к нашей просительнице, дав ей время прийти в себя от жутких воспоминаний. — Мы понимаем, что вы вряд ли хотите делать эту историю достоянием общественности. Однако у нас есть специалист, который работает с призраками. Я ведь правильно понимаю: возможность наличия призрака в вашем доме вы всё равно не исключаете?

— Да, Григорий Алексеевич, вы понимаете всё верно... — кивает она, коротко перекрестившись. — Если бы не рыжий волос, призрак — самое здравое и простое объяснение...

Отмечаю про себя, что в разуме этой барышне не откажешь.

— И для того чтобы оказать вам всю посильную помощь, мы бы хотели пригласить этого специалиста. — Предлагаю утвердительно. — Нет нужды нам передавать потом ещё раз информацию, если мы всё равно придём к нему за помощью. А так вы смогли бы сами всё рассказать и ответить на вопросы лица сведущего.

— Вы считаете это правильным? Необходимым? Лично вы, Григорий Алексеевич?

Анна Михайловна заглядывает ко мне в глаза пронзительным, глубоким взглядом. За её спиной Елизавета Николаевна закатывает глаза, выражая своё отношение к происходящему.

— Да, Анна Михайловна, я считаю это просто необходимым. — Киваю со всевозможной уверенностью. — Если подозрения о призраке останутся, я буду попросту вынужден подключить именно этого специалиста. Кроме Савелия Ивановича, настолько достоверно в призраках не разбирается никто из знакомых мне сыскарей.

— Ну что ж... — в задумчивости барабанит пальчиком по губам. — Я верю вам, Григорий Алексеевич! Поступайте как должно.

И мы приглашаем в гости Мамонтова.

Глава магического сыска выслушивает пересказ внимательно, включая часть о рыжем волосе. Молчит какое-то время, разглядывая узоры на вычурных обоях. Потом оглушительно громко хлопает ладонью по столу, будто судья, вынесший вердикт:

— Я рискну предположить, Анна Михайловна: кто-то задумал целенаправленно свести вас с ума.

Я про себя думаю: «Кто-то?» Ответ на вопрос очевиден даже студиозусу с общемагических курсов. Из вариантов есть только муж Анны Михайловны, господин Тимский.

Невольно ловлю реакцию Елизаветы Николаевны. Её выразительные глаза на миг полыхают скрытой силой, рука, что держит кружку, сжимается чуть крепче, а спина становится идеально прямой. Выглядит так, будто дело незнакомой девушки касается её лично. Впрочем, после утренних известий я не удивлён.

— Дело в том, что все те, м-м-м, признаки, которые вы описываете, характерны для совершенно разных явлений. Вы говорите, что скребётся и шумит то в доме, то за домом. Когда вы приближаетесь, он удаляется. Способен взаимодействовать с предметами, при этом никакого физического вреда лично вам нанесено не было, верно? — с дотошностью лекаря уточняет господин Мамонтов.

— Да. — Коротко кивает Анна Михайловна, удивлённо разглядывая сыскаря.

Прекрасно её понимаю: расхристанный вид Мамонтова совершенно не вызывает доверия.

— Из мест, где он усиливается... — совершенно механически Мамонтов достаёт свою флягу и делает большой глоток. — Разве что комната покойной жены. Но при этом зайти в неё можно и днём, и ночью спокойно, она просто закрыта от любопытных глаз. Никто не страдает, если... допустим, зайдёт туда убраться?

— Нет-нет, такого нет! — Анна Михайловна выглядит совершенно ошарашенной.

Мамонтов задумчиво крутит фляжку в руках, бесцеремонно разглядывая госпожу Тимскую.

— Я бы посмотрел на всё это вживую. Маловероятно, но порой рядом живёт несколько разных видов призраков... — Он в задумчивости постукивает фляжкой по креслу, на котором сидит. — Может быть, это призрачное проклятие... Мир духов весьма своеобразен, и никогда нельзя исключать вероятность нового необъяснимого явления. Чтобы понять суть, природу такого... гхм... казуса, мне необходимо присутствовать где-то неподалёку.

— О-о-о, — аккуратный рот Анны Михайловны складывается в идеальную букву «О», выражая её искреннее удивление. — Это достаточно сложно. Мы с мужем не самые светские люди!

— Надо что-то придумать, — режет Мамонтов. — Официальный визит толку не даст.

Сыскарь не продолжает, но я понимаю его мысль. Даже если что-то есть, злоумышленник или злоумышленники всё припрячут. Нужна какая-то лёгкая атмосфера, чтобы всё естественно выглядело.

— Но вы ведь можете устроить небольшой вечер? — спрашивает неожиданно Елизавета Николаевна. — Ваш муж не будет против? Вы же наверняка в столице чем-то занимались?

— Да-да, я любила собраться с друзьями, поиграть в вист. — Оживляется госпожа Тимская.

— А здесь вы этого не делали? — уточняю.

— Нет, я не столь знакома с обществом. — Слегка смущается дама.

— Но всё-таки какие-то знакомые у вас есть? — подхватывает Елизавета Николаевна.

— Пожалуй... да, пара приятельниц-соседок... — опять это похлопывание по губам. — Они, конечно, все постарше, но тем не менее...

— Отлично! Вам следует предупредить супруга и организовать вечер, скажем, к концу недели. Вам хватит времени? — берёт дело в свои руки госпожа Тайный советник.

— Неделя? Для небольшой дружеской игры? — Тон Анны Михайловны быстро становится деловым. — Это будет неожиданно, но, с другой стороны, мои приятельницы давно намекали, что неплохо было бы провести вечер с супругами за картами.

— Видите, как всё совпадает! — радостно хлопает в ладоши Елизавета Николаевна, вновь включая этот отвратительный образ светской дурочки. — Мы придём втроём... Нет! Найдём ещё даму, чтобы были исключительно пары. Так ваш супруг будет меньше волноваться. Да и лишних вопросов не возникнет.

На миг повисает тишина такая, что мы прекрасно слышим отборную брань дежурного, гоняющего приблудную кошку из управы.

— Все согласны? — спрашивает у нас Елизавета Николаевна после неловкой паузы.

Мамонтов тихо за её спиной говорит:

— Как будто у нас были варианты.

Однако громко мы со всем соглашаемся. Обсуждаем рабочие нюансы, и Анна Михайловна уходит, дабы не вызывать вопросы у супруга и прислуги.

После ухода неожиданной посетительницы на нас скопом наваливаются неотложные дела, и обсудить ситуацию у нас получается лишь следующим утром, за традиционным завтраком в «Фонтане».

— La silentium! — привычным жестом активирует заклинание Елизавета Николаевна, усиливая уже имеющуюся здесь защиту от лишних ушей.

Если бы не годы её службы при дворе, подумал бы, что паранойя. А так... разумная предосторожность. Впрочем, начинать беседу никто не спешит, отдавая должное шедеврам местной кухни.

— Эй, вы так и не рассказали, что у вас случилось? А то между вами двоими даже находиться страшно! — говорит Мамонтов, когда атмосфера становится особенно тягучей, а молчание — невыносимым.

— Да как-нибудь попозже расскажем... — отмахиваюсь, а одновременно со мной начинает говорить и Елизавета Николаевна:

— Что вы думаете по делу Анны Михайловны? Это правда не призраки?

Мамонтов ехидно хмыкает, оценив попытку уйти от темы, но покорно разъясняет:

— Я всё перечислил абсолютно верно. — С изрядной ноткой самодовольства произносит. — Это больше похоже на то, что кто-то её целенаправленно доводит до сумасшествия, начитавшись каких-то бульварных баек про привидения. Очень грамотно, между прочим, потому что, как мы видим, психика у девушки расшатана. И если бы не её изначально достаточно прагматичный склад ума, искали бы мы милейшую Анну Михайловну спустя полгода уже где-нибудь в Доме Призрения1[1].

— Есть у вас, Савелий Иваныч, предположения, каким образом можно было провернуть это? — согласно покивав, уточняет Елизавета Николаевна. Голос её непривычно жёсткий.

Догадываюсь, почему. Сам лично читал заметку в газете, где сухо сообщали о Лондонском деле жён. Богатенькие мужья сдавали престарелых жён в лечебницы для душевнобольных, чтобы официально оформить развод и взять в жёны юных прелестниц. Уверен, госпожа Тайный советник не обошла эту тему вниманием.

— Честно говоря, кроме наведённых чар или иллюзии, на ум ничего не приходит. Но по описанию барышни, да и по наличию в доме антииллюзорного артефакта, скорее всего, это не оно. — Мамонтов задумчиво рассматривает пироги, оставшиеся ровно на мою порцию. — Давайте честно: если это старается муж, то варианты, возможно, разнообразные. А то, что муж причастен, — это почти доказанный факт.

— Савелий Иванович, — давлю тоном.

Голодный я — злой и бесполезный полицмейстер. Наесться я ещё не успел и весьма рассчитывал на оставшиеся два ароматных куска пирога с курицей.

— Простите-простите! — ёрничает Мамонтов, но под моим взглядом вызывает полового и заказывает себе другую порцию.

Невольно дёргаю головой. Все мы здесь изучаем друг друга. Вот и мой нрав на голодный желудок уже стал известен в управлении.

— Причастность мужа очевидна, а цель? Наследство? — возвращает нас к делу Елизавета Николаевна.

— Не проще ли убить тогда? — цинично предлагает Мамонтов. — Отправить жёнушку куда-нибудь прогуляться, а там несчастный случай, и всё наследство его.

— Значит, есть подводные камни, — отвечаю, лишь дожевав нежнейшую выпечку. — Завещание свёкра, самой Анны Михайловны, дальние родственники с претензией на часть богатства. Да и есть ли то богатство?

— О! Поверьте, Григорий Алексеевич, Анна Михайловна — дама более чем обеспеченная! — качает головой Елизавета Николаевна.

— С чего вы взяли? — удивляюсь.

— Почему это? — вторит моему вопросу Мамонтов.

— Ткань её платья, — единственная дама в нашем суровом мужском окружении закатывает глаза. — О боже! У неё атласное платье по последней моде и натуральные украшения. Ни одного поддельного камня. Ни одной реплики.

Невольно смотрю на Мамонтова, но он выглядит таким же недоумённым, как и я.

— Ой, мужчины! — машет рукой Елизавета Николаевна. — Просто поверьте: так одеть жену может только невероятно талантливый инженер. А так как ни вы, ни я фамилии такой ранее не слышали, значит, и денег таких у него не водится.

— Кстати, коллеги, а все проверили Анну Михайловну на проклятие? — внезапно вскидывается Мамонтов.

Мы с Елизаветой Николаевной утвердительно киваем.

— Что-нибудь подозрительное заметили? — тут же спрашивает, как гончая, почуявшая след долгожданной добычи.

— Ровным счётом ничего, — отвечаю, а Елизавета Николаевна лишь качает головой.

Это тоже странно: при таком количестве магов в стране схлопотать банальное проклятие на почесуху или невезение на день, как нечего делать. Достаточно быть просто человеком.

— Амулет? — предполагаю очевидное.

— Или родовая защита, — дополняет Мамонтов.

Вновь повисает тишина, не нарушаемая шумом отделённого от нас заклинанием ресторана. Вслух не говорим. Понятное дело, что всё надо проверять.

— Какие-то ещё разумные мысли по поводу всех этих скрипов, стонов и прочего есть? — спрашивает Елизавета Николаевна, когда мы успеваем немного перекусить.

— Нет, надо дождаться конца недели и посмотреть, — чеканит Мамонтов.

Госпожа Тайный советник кивает. Принимая позицию, но нервно постукивает по столу.

— Пожалуй, я пока проверю по своим каналам, может быть, что-то известно о Тимском, — наконец произносит она. — В конце концов, изобретатели такого уровня, как описывает его жена, не так уж много в нашей стране. Наверняка что-то где-то да известно.

— Если это правда, — замечаю негромко.

— Если это правда, — вторит мне Елизавета Николаевна.

— Хорошо, — киваю. — Я тоже поспрашиваю. Может быть, действительно что-то интересное о нём узнаем.

Я гляжу на идеальную осанку Елизаветы Николаевны, пока они с Мамонтовым живо обсуждают что‑то по пути в управление. Вчерашний день подарил мне много тайн, и я пока не уверен, что готов снять с них все покровы. Почему‑то на улице, среди ярких ароматов курортного городка, мне чуется стойкий запах ромашки, будто предвестник горько‑сладкой правды.

Примечания

1

Дома призрения — благотворительные заведения, которые дают приют и уход нуждающимся: престарелым, бедным, инвалидам, иногда сиротам. В данном случае Мамонтов, конечно, имел в виду лечебницу для душевнобольных, но, так как ими ведало одно и то же министерство общественного призрения (присмотра), часто их называли общим термином «дома призрения».