Младший сын

– Ты не христианин, Джон, ты язычник, тебе больше пристало бы приносить с друидами кровавые жертвы, распиная несчастных на деревах священной рощи, – на первый раз сказал мне отец Джейми, пораженный моим красноречием, когда я все же заговорил.

– Я христианин, отче, крещенный как unblessed hand. Ничего не могу поделать с собой, со своей природой.

– Вот я и говорю – язычник, – и он вздохнул. – Как в воду кануло все, чему я учил тебя. Вас там что, в Хейлсе, поят кровью?

– И вскармливают мясом убитых врагов. Особенно на свадьбах. Вы не смотрите, отче, мой старший брат совсем не таков. Да и два полусредних – они почти что люди, они все… Им всем хорошо там, и только мне каждый раз все равно что снимают заживо кожу. Моя вина в том, что я родился младшим.

– В этом нет вины. Ты не можешь перестать быть младшим, Джон. Но ты можешь стать единственным.

– Для этого мне пришлось бы убить всех троих...

– Для этого вообще не надобно убивать. Достаточно оставаться, кем ты есть. Можно стать единственным отдельно от всех них, самому по себе.

– Но кто я есть, отец Джейми? Ничтожней меня не сыщется человека...

– Тут ты не прав. Ты умен – и определенно умней твоих братьев, судя по тому, что ты о них рассказывал… да, даже и старшего – тоже. Ты силен и ловок, хотя изящного сложения. У тебя правильные черты лица. Глуп тот, кто говорит, что монаху все эти дары ни к чему. Нельзя принести в жертву Господу нестоящее – ты отдаешь ему драгоценное, и Господь примет тебя.

Я пал духом. Слова Адама стерлись в моей памяти. Чего мне ждать? Господин граф Босуэлл отличается завидным для своего возраста здоровьем. И на земле на него управы нет, как явственно показал король. Стало быть, ждать управы на небесах?

– Сколько времени тебе нужно, чтобы приготовиться, чтобы решиться? Тогда ты будешь защищен от него навеки.

Это бы всё решило? Да, это бы решило всё. Вот и закончилась, не начавшись, твоя мужественность, Джон Хепберн, твоя жизнь воина и рыцаря. Серый капорон и тонзура –облик грядущего.

– Дайте моим ранам затянуться, а после я буду ваш.

Он взглянул на меня с укоризной:

– Не мой, но Господень.

И оставил меня в покое – снова наедине с книгами, легкими осенними вечерами, одиночеством кельи, ибо мальчика, который делил со мною мою, забрали с обучения домой. Рыбные садки – я проводил достаточно времени, наблюдая, как жирные спины карпов и их жадные рты чередуются у поверхности воды, ожидая корма. Сентябрь бледнел, желтел, алел листьями деревьев по четырем сторонам двора. Птицы небесные, во имя которых была поставлена церковь аббатства, слетались на крошки, оставляемые им после трапезы. Вот так и я – от любви людской мне остаются только крошки, уроненные со стола, отчего же я медлю припасть к стопам Питателя всех, и более ни о чем не крушиться? Проклят человек, который надеется на человека. Я надеялся на кровные узы, и где я теперь? Может, именно здесь мне и место? Настолько несуразному, что смертная семья бесконечно отторгает меня? Не верный ли это знак, что место мое – не среди людей? Всевышний Боже славный, освети тьму сердца моего и дай мне истинную веру, ясную надежду и совершенную любовь, разумение и познание, Господи, чтобы исполнил я Твое святое и истинное призвание.

В чем мое истинное призвание?

В чем?

Желтый лист липы упал на воду пруда, с ним рядом – красноватый лист дуба. Плеснул карп в садке, обиженный отсутствием еды. Прошуршала ряса, кто-то уселся на скамью рядом со мной. Я смотрел на воду, как будто в плесках откормленных рыб ожидал знака Господня. А его все не было. Человек возле меня кашлянул в рукав, помолчал, спросил:

– Ты готов?

Пусть это будет знак.

– Да, отче. Сердцем я с вами.

Назначено было на третьей декаде октября. Я и посейчас думаю, что гонец оказался допущен ко мне ошибкою. Что знай о том отец Джейми, он задержал бы весть, чтобы она настигла меня уже после пострижения, когда все земное окончательно стало бы мне чуждо. Но у Господа Бога нашего великолепное чувство юмора, хотя и несколько жесткое временами – и Он не был намерен даровать мне спокойствия. Говорят, будучи отправлен восвояси, гонец стучал в ворота и орал так, что отец-привратник, грузный брат Варфоломей, грозился позвать приставов, а то и выйти, в нарушение обета, за стены да и навалять дерзкому по шее – пусть бы и была ему за то епитимия хладом и гладом. Хотел бы я посмотреть, как бы это ему удалось, ибо гонец был никто иной, как доверенный слуга графа Босуэлла – Йан МакГиллан. Йан требовал встречи со мной, как если бы все демоны Хайленда, все кровные враги клана Кэмерон мчались за ним по пятам, и только я один должен был его спасти, дать ему утешение. Но на деле он сам нес утешение мне. Рубаха взмокла, боннет сидел на затылке, алые цвета его септа в тартане – и те казались поблекшими. Лицо МакГиллана было серым – от дорожной грязи, от усталости и от чего-то иного. Так смотрит в будущее человек, крайне в нем неуверенный.

Преклонил колено, чего не делал никогда прежде, и протянул пакет:

– Мастер Джон, господин граф требует вас обратно в Хейлс.

Но это был другой господин граф.

Восковая печать с фамильным гербом. Строчки прыгали у меня перед глазами. Новая печать, наверное, еще у чеканщика. Какие мелочи приходят в голову, когда не можешь осмыслить главное! Я запомнил этот день – восемнадцатое октября. Он мертв. Патрик Хепберн, могучий и сильный, первый граф Босуэлл, лорд Хейлс, Хермитейдж, барон Крайтон, лорд-адмирал Шотландии, хранитель Трех марок королевства скончался от удара вчера посредине дня. Погребение готовится в Хаддингтоне, в часовне церкви Девы Марии, и состоится через три дня, ровно в тот самый час, когда мне надлежало принять монашеские обеты.

Он мертв, и меня вывели из низших кругов ада, ибо никогда более душа моя не узнает подобного ликования. Ни даже в тот день, когда Иисус в самом деле воззовет к мертвым, и они восстанут – когда я смогу наконец увидеть, как душа отца моего, корчась, заново пропадает в этом самом аду. Благословение Богу, он мертв…

Я отстоял в монастырской церкви двенадцать часов кряду на коленях, молясь, и братия шепотом обсуждали мою сыновнюю скорбь и мое благочестие. Как бы не так. Я возносил Творцу лютую радость сердца моего.

Единственное, о чем я жалел – что не убил его сам.

Бывало так у вас, что земля под ногами накренилась, и вы потеряли чувство почвы, и подсечка легла под колени? Нечто подобное случилось и со мной. Свободен, внезапно свободен, как будто последняя привязь к земле оборвалась, свободен и, вместе с тем, не мертв. Как такое возможно? Я полагал обрести свободу только смертью мирской, принятием обета, и теперь был ошеломлен, выбит из седла, повержен… я не знал, куда мне идти. И потому пошел к отцу Джейми.

Он писал – так случалось, что он все время писал, когда я входил к нему, потому что для молитвы были иные часы – и я приобрел эту привычку от него. Худое лицо, освещенное искренней радостью познания, глаза с искорками тепла, узкий в спинке стюартовский нос.

– Доброго дня, Джон… – и, поскольку я все молчал, – ну же, с чем ты пришел?

– Прошу дозволения уехать, милорд настоятель.

Он отложил перо, не веря ушам своим, переменясь в лице, словно облако затмило солнечный свет:

– Уехать? Ты? Куда?! Что тебе понадобилось вне стен монастыря? Ты призван к пахоте, но снимешь руку с плуга?

Маловероятно, что ему невдомек, о чем сутки шепчется вся обитель. И все же я произнес, мне было важно, чтоб воля моя прозвучала, возможно, тогда бы я стал уверен в себе:

– В Хейлс и затем в Хаддингтон. Мой… Граф Босуэлл скончался. Брат требует, чтоб я был при нем.

– И ты хочешь ехать? Постриг назначен же через три дня…

– Я вернусь после похорон, отче.

– Не понимаю, к чему тебе вообще уезжать. Видел ты от покойного графа Босуэлла что-нибудь доброе? Разве ты не отринул это родство, выбрав подлинное – с Отцом Небесным? Кто он тебе, Джон, что ты собираешься проводить его в последний путь?

Он – мой враг. И я хочу увидеть мертвое тело моего врага. Но, конечно же, я не мог сказать этого вслух.

– Я в самом деле вернусь.

– Ты так говоришь, словно… В сердце твоем нет истинной решимости, Джон, это прискорбно.

Но на деле прискорбным было совсем не это, а то, как мановением перста Господня переменилась вся моя жизнь. Лучше мне было не выходить за ворота.

Поля полнились туманом. МакГиллан привез мне узел мирской одежды, не было нужды оказаться в седле в сутане. Впервые за полтора года я путешествовал по знакомой каждой кочкой дороге с удобством, и нам еще повезло, что дождь не застал в пути.

– Как это случилось, Йан?

Странно он, должно быть, себя чувствовал, рассказывая о покойнике. Я впервые задался вопросом, а привязывало ли МакГиллана к нашей семье чувство или только невыплаченный долг? И где он поставил предел суммы долга, если последнее.

– Я сам при том не был, мастер Джон. Его милость господин граф отужинали, говорили затем по обыкновению с мастером Адамом. Мастер Патрик пришел. Они заспорили. Посетила их госпожа графиня. Господин граф был порядком гневен… орал люто и долго. Потом хватанул со стола кувшин с вином, хлебнул, тут и упал замертво. Багровый, говорят, был лицом, и перекосило его. Еще чуть шевелил правой рукой недолго, а потом и всё.

По злой иронии, священника поблизости не оказалось – отца Катберта граф выслал в Крайтон еще при свадьбе Маргарет. А потом и всё, как сказал горец, ни исповеди, ни причащения. Какая стыдная и грешная смерть для такого властного человека, как он.

Земля была сыра, и влага от нее поднималась клочьями, складываясь, сгущаясь в ручьи по дну оврагов. В полях кое-где попадались пятна жнивья. Солнце садилось, делая краски вокруг из серых, желтых, коричневых алыми и багровыми. Туман отсвечивал розовым. За ручьем Олдхейлсберн на холме меня больше никто не ждал. Влага заползала в рукава, пропитывала плащи, покрывая тело липким ознобом.

И тут, уже в виду ворот Хейлса, все-таки хлынул дождь.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс и Хаддингтон, октябрь 1510

Хейлс казался иным. Смерть осеняет все, когда о ней известно. Будь я в неведении, наверное, не подметил бы перемены, хлопоты на дворе и в холле кипели вроде те же самые, что обычно. Медленнее? Глуше? Мне показалось? Нет, теперь я знал, кого здесь не хватает. Теперь эти хлопоты были в последний раз для того, кому уже не нужно и вовсе никаких хлопот. Запах ладана от рук отца Катберта, возвратившегося слишком поздно, мерная латынь, глухое покашливание старика через каждый десяток слов.

Лежа в гробу, он был жалок. Но я и сам стану таков, когда окажусь в гробу. От мертвого тела трудно ожидать истинного величия. И вот это, хрупкое, на себя непохожее, уже смердящее – средоточие всех моих страхов? Вид мертвого, церемония похорон, на мой вкус, неопровержимо свидетельствуют о существовании души, сразу понимаешь: вот то, что отличает тело от человека, то, что оживляет его – то, что уже исчезло. Хороня, мы хороним для себя свое прошлое, ибо душе все равно, она уже с Господом – или там, куда Он ее назначит. Где яростный дух, пожиравший меня из этой оболочки? Отлетел, а на то, что осталось, я смотрел с чувством гадливости и удивления – и эта кучка праха внушала мне такой ужас, была причиной таких страданий? Оттуда, из этой мертвечины я хотел одобрения и любви?

А на другой день прибыли дядья из разных концов страны, съехались кузены и родичи со всего Ист-Лотиана – и тело повезли в Хаддингтон. И там звонили колокола, и епископ Островов служил мессу, и нищим бросали мелочь на помин души Патрика Хепберна, раба Божьего, ушедшего не в мире и без покаяния.

Как я смеялся! Боже ж ты мой, как я смеялся на этих лучших в моей жизни похоронах! Я корчился от смеха, закрывая лицо руками, и ничего не мог с этим поделать. И только леди-мать поняла, в чем дело – глаза ее явственно отражали то, что она обо мне думала. Unblessed hand фамилии Хепберн, чуть было не ставший монахом, не в силах сдержаться на похоронах собственного родителя! Что ж, если ее так заботило нарушение приличий, не стоило и вовсе производить меня на свет. Ибо приличия – то, от чего я всю жизнь держался подальше, меченый пес в породистой своре. Приличия никогда не совпадали со мной.

Факелы сопровождали первого графа Босуэлла в последний путь, факелы горели, когда в молчании мы возвращались обратно – так, словно оставили в Хаддингтоне нечто большее, чему названия нет.

Братья покойного, помимо братьев – Хепберны Ваутона, Уитсома и Бинстона. Помимо кузенов, еще мужья дочерей. А, нет, молодого Дугласа не было, был только Джордж Ситон, и обе наших сестры с кинсменами мужей. Но Хепбернов, конечно, больше, гуще всего. То оказался последний сход нашей фамилии в полном блеске на ближайшие двадцать лет, но об этом тогда еще никто не догадывался. Всех смело течение времени, не только погребенного мертвеца. За поминальным ужином в Хейлсе я думал о том, как резко сместилась ось моей жизни, встала в новые пазы. Вот снова я не пойми кто, но уже – еще – не монах. Адаму девятнадцать, он не только не женат, но даже и не помолвлен. Если покойный имел какие-то виды на брак старшего сына, самого сына он об этом не осведомил, и теперь Адам – граф, при троих прямых наследниках. И в эту череду входил также и я. Как мне теперь вернуться в монастырь? И надо ли? А главное, что мне теперь даст Адам? Что он мне даст?И, вы не поверите, ровно тот же вопрос читался на всех, всех лицах в зале. Правление нового Босуэлла начиналось. Кроме, разве что, чела леди-матери… взгляды наши соприкоснулись, когда грузный, хмурый Крейгс, прекрасно понимавший, что нас теперь ждет, поднялся с чашей сказать несколько слов. Там было торжество, в ее взоре, обращенном на меня. Весьма странное чувство для свежеиспеченной, неутешной вдовы, что и говорить. Возможно, мне показалось. С другой стороны, она имела право торжествовать: вся власть, вся сила, все могущество, созданные покойным Босуэллом, теперь отошли новому графу – ее плоти, ее старшему, возлюбленному, благородному сыну.

Нам не выпало поговорить с Адамом до похорон, да и после складывалось с трудом. Глядя на его осунувшееся лицо, запавшие, покрасневшие от недосыпа глаза, я понимал, что история разворачивается для него слишком быстро. Нет, он не скорбел – никто из нас не скорбел, ни даже Патрик, любимчик покойного лорда-адмирала – тот был немного ошарашен, ошеломлен… однако скоро выправился. Адама, как настоящего Хепберна, невозможно было выбить из седла, хотя Джоанна и попыталась.

Существенно на сносях, живот разве не выше носа, однако рискнула ребенком, приехала и, кажется, горевала больше, чем все мы, взятые вместе, за исключением, разве что, Мардж. Вообще с нежностью от дочерей покойному Босуэллу явно повезло больше, чем с памятью сыновей. Нежность, впрочем, не помешала ей вцепиться в нового графа с хищностью голодного клеща, речь шла все о той же мельнице Уинтона – хороший кусок, жирная рента с надела.

Адам, теперь внезапно глава семьи, соболезнования принял и выразил, однако с Уинтоном отказал – мягко, довольно определенно, ссылаясь на то, что вести подобные разговоры теперь, когда тело отца едва остыло, явно не ко времени, что семья не поймет его:

– Я не могу разбазаривать земли фамилии только потому…

– Что ты мой брат?

– И поэтому тоже. Вдобавок, я еще не в правах наследства, и ты это знаешь. Землей распоряжается леди-мать.

Лучше бы он прямо послал ее к черту. Впрочем, Джоанна так и поняла.

– Хорошо. Я вернусь к этому разговору, когда ты будешь в правах наследства.

– Несомненно, сестрица, несомненно.

Джордж Ситон – вот тот определенно осознал. А я смотрел и диву давался. Не сказать, чтобы мне это нравилось, однако же он был прав. Джоанна уехала, не дожидаясь окончания пира. Она стала первой отошедшей среди своих.

А три дня, данные мне отцом Джейми, между тем истекли. Я сложил в седельную суму рясу и капорон, полагая переодеться из мирского уже там, за стенами. Прощаться мне не хотелось, уж лучше убраться незаметно, странность внешнего вида матери еще витала в моей памяти, а Адам так и не выбрал времени подробно поговорить со мной – даром, что сам вытребовал письмом обратно. С Мардж я уже простился, одна из всех нас, она выглядела по-настоящему опечаленной. Патрик был зол на смерть отца, Уилл пришиблен тем, как быстро все поменялось, Адам сосредоточен, словно в бою, в своей новой роли, Джоанна уехала, не прощаясь… как быстро посыпалась по камешку не сама громада Хейлса, Хейлс-то будет стоять вечно, но как скоро распадался Хейлс незримый, Хейлс внутри нас. Об этом я и размышлял, подтягивая подпругу галлоуэя, когда промозглым утром после похорон рука старшего брата легла мне на плечо. Адам, кажется, смотрел на меня с неподдельным интересом:

– Куда ты собираешься?

– В монастырь.

– Теперь? Но зачем?!

– Я обещал…

– И что?

Вот как, оказывается! Можно не держать обещаний. Сэр Адам, мастер Босуэлл, не одобрил бы такого поведения, но милорд Адам, граф Босуэлл, счел совершенно естественным. Видимо, мой взгляд сказал старшему достаточно. Он что-то смекнул, кивнул:

– Подожди. Я поеду с тобой. У меня есть дела в городе.

Оседлали быстро. И двадцать человек ребяток следом за нами – так, на случай, и до сих пор пришибленный Йан МакГиллан, как пес, потерявший хозяина. Казалось, если б ему позволили, он бы отправился в хаддингтонскую церковь выть на могиле господина – кто их знает, этих горцев. Но мы с братом молчали всю дорогу до Эдинбурга, не считая привала, чтобы перекусить. Для разговоров ни одному из нас не хотелось открывать рта.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, «Светоч Лотиана», октябрь 1510

Под свод монастырских врат Адам Хепберн вошел самым смиренным образом, приложился к образу Богородицы, перекрестился на святого Франциска. Слова не скажу, в новом качестве он был очень красив: высокий, статный, темноволосый, синеглазый, полный жаркой силой юности. Но я лично уже начинал подозревать, что учтивостью дело не обойдется. И – о да – он пустил в ход шарм.

Отец Джейми, год назад повидавший матерого волка, с изумлением теперь взирал на вторжение сеголетка. Держу пари, он не мог понять, что именно к нему явился торговать второй граф Босуэлл из того, чего не сторговал первый… однако Адам не дал ему времени на раздумья.

– Благослови вас Бог, граф… чем обязан таким вниманием?

– Сожалею, что оторвал вас от благих помыслов и чистых размышлений, милорд настоятель…

Ах, как они хороши были оба, лицемеры!

– Однако не мог не выразить свою признательность лично, – и голову, голову склонил старший братец.

– За что же?

– Вы много сделали для моего брата, преподобный отец. Вы дали ему приют и отеческую заботу, которой он, к прискорбию, был лишен в родных стенах, вы озаботились его образованием, вы…

– Полноте, – отец Джейми улыбнулся улыбкой, какая обычно предвещала выволочку проштрафившемуся. – Я делал только то, что и всегда. Только то, что и для всех… что сделал бы для любого из сирот, вверенных моему попечению.

– И это особенно ценно – сознание, что благо вашей заботы не покупается ни властью, ни мирскими соблазнами. Все же я позволил себе – в знак почтения к обители – в свой черед слегка позаботиться о благополучии братии…

Теперь я понял, что так споро таскали со двора Босуэлл-корта на подводы сопровождающие молодого графа ребятки. Мука, мед, зерно, вяленая оленина. Адам заплатил отступного! Не прямо, косвенно, от прямой проплаты отец Джейми уклонился бы. И все это богатство, я видел в створе окна, теперь сгружалось довольно потиравшему руки келарю под своды монастырского амбара.

– Что ж, премного благодарен. Постриг, – отец Джейми бросил орлиный взор на меня, – по-прежнему через три дня, Джон, считая нынешний, день твоего возвращения. Неимущие Эдинбурга восславят вашу щедрость, господин граф, в час, когда ваш брат родится для жизни истинной…

– Так пострига ведь не будет, – прервал его Адам оскорбительно прямо. – Разве я не сказал вам? Я забираю Джона из стен монастыря по собственной и семейной надобности.

Упала тишина. Слышно было, как гроздь перезрелой, подмороженной рябины срывается с бурой ветки, вламывающейся в окно, как кровавым пятном летит и ударяется о землю.

Наконец отец Джейми, заложив руки за спину, спрятав кисти в рукавах сутаны, словно ему хотелось ударить собеседника, уточнил:

– Правильно ли я вас понял, пострига не будет?

Смотрел он при этом на меня – так, словно сжигал взором дотла, мне же было совестно поднять взгляд от пола. Я ощущал себя клятвопреступником, воспользовавшимся убежищем, а затем осквернившим его.

– Правильно. Такого было желание нашего покойного отца, однако…

– Однако сам Джон не далее, как неделю назад, явно выразил мне свою волю покинуть мирскую жизнь!

– Ему нет четырнадцати лет, ваше преподобие. Вы не можете постричь его в монахи без согласия опекуна. А я вам такого согласия не давал.

Брат духовны й и брат по плоти схлестнулись.

– Что ж… граф. Вы лишаете любимого брата жизни благой – ваше право. Теперь – пускай. Но я не хотел бы, чтоб вы стояли между ним и Господом и после того, как он достигнет четырнадцати. Странная у вас семейка – отец стремился постричь, как можно ранее, вы столь же явно упорствуете…

– А в четырнадцать – это уж как он сам захочет. Весьма вам признателен за все заботы о Джоне, но сейчас он нужен мне в Хейлсе. Всего доброго!

Адам повернулся на каблуках и вышел. Я, помедлив, поцеловав настоятелю руку, пошел за ним. Отец Джейми смотрел нам вслед. За последний год он видел в своей приемной уже второго Босуэлла, и нравился он ему ничуть не больше, чем первый.

Озадаченные братья во дворе перешептывались, глядя, как мы выходим. Моросил дождь. Я сел в седло, куда не чаял вернуться так скоро, с таким облегчением, словно скинул с себя вес всей тверди земной. Неужели и всё? Вот сейчас – всё?! Но я еще не верил ни себе, ни ему. Мы молчали до тех пор, покуда кавалькада, поднявшись на север до Королевской мили, не свернула в сторону Босуэлл-корта. Тогда и брат мой повернулся ко мне. Ястребиное перо, свисавшее с боннета до плеча, набравшее влагу октября, на плече тяжелая брошь, скрепляющая плащ, на груди – та самая цепь, та самая, лошадиная голова, кровавый рубин в глазу лошади. Символ неодолимой власти, каинова печать Босуэлла, убийцы и делателя королей. Зачем он носит ее?

– Запомни этот день, младший брат. И оглянись. Зачем этотебе?

Я молчал, оглушенный тишиной внутри меня самого.

– Вот тебе полгода свободы. Если потом решишь, что тебе это нужно – я не неволю. Я соглашусь. Но реши это сам. Не отец за тебя, не мать, не я… только ты, Джон.

То решение, которое мне было не под силу принять, он принял за меня. За этим и нужны человеку его близкие. Любящие нужны, чтобы в минуту слабости стать гласом Божьим.

В моей памяти растворилось даже лицо отца Джейми – то, побледневшее, когда он понял, что я ускользаю. Все это не имело теперь значения.

Теперь я свободен.

Теперь любовь Господнего мира обнимет меня и вознесет на крыльях.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, декабрь 1510 – март 1511

Я пробудился с тяжелой головой и сел, толкнув ставню окна, уставясь на белизну снега снаружи. Мое окно в Восточной башне нынче выходило не на Тайн, а на двор, теперь я просыпался в прежней комнате сестер, отведенной мне. Я тряс головой, пытаясь вышвырнуть из памяти клочья дурного сна, зубы сами собой стучали в выстывшей за ночь спальне, но и не только от холода.

Опять мне снился турнир.

Тот самый турнир на свадьбе Джоанны, перед которым он избил меня. Турнир, которого я не видел.

Каждый божий день начинался одним и тем же. Проснувшись, я макал лицо в бадью холодной воды, дрожал, хватался за сухое платье, понукая мальчишку Мэтью, приставленного ко мне слугой, скорей шнуровать дублет и штаны, натягивать сапоги. После, шепча молитву, протискивался в штольню лестницы, спускался вниз, во двор и, как в ту воду, окунался в многоголосое копошение людей на дворе, в свежесть декабрьского утра. Цепочки черных следов на свежем снегу намокали, пятнали непорочную белизну листа новой страницы жизни, как пятнает их сейчас строка моих воспоминаний – и я переворачиваю листок… Я брал арбалет, в наших краях называемый «щеколдой», ставил мишень к стене амбара, разносил ее в щепки почти не глядя. Мэтью, спотыкаясь от усердия, тут же притаскивал новую… Ни Уилл, ни Патрик не могли тягаться со мной в меткости. Но они и не видели на месте грубой деревянной фигуры призрака собственного отца.

Еще не минуло сорока дней, сумрачная душа его привычно навещала родные стены. Когда уже ад возьмет его целиком? А, главное, мне предстояло дальше жить с тем, что я не любил его, а он не любил меня. И что этого уже не изменишь. Напрасно же он повадился приходить ко мне – я не верю в призраков. Никто не возвращается оттуда, откуда возврата нет. Земля холмов не исторгает то, что впитала – ни семя, ни кровь, ни душу. Но когда его не стало, он стал являться мне чаще. Большей частью, во снах. Та часть его семени, которая была в моей крови, которую я отрицал, прорастала – корни и ветви – сквозь всю мою плоть, образуя сеть, в которую улавливалась душа. И еще он говорил – то же, что и при жизни: