Рыжая шпионка Хатшепсут. Том-1

— Воля богов говорит твоими устами, дочь Амона, — прошептал он. — Храм услышал тебя.

Встреча третья: солнечная терраса святилища Хатхор

Жрица Ур-т Текхент, женщина с лицом, иссечённым морщинами мудрости и смеха, встретила её без церемоний, предложив финики и прохладное пиво. Здесь Хатшепсут была иной — менее царственной, более человечной.

— Богиня любви, музыки и опьянения, — улыбнулась Хатшепсут, — должна бы больше радоваться миру, чем войне, не так ли?

— Хатхор радуется жизни, госпожа. А война — это смерть, — просто ответила жрица. — Твои визиты редко бывают лишь дружескими беседами.

— Ты права. Я пришла поговорить о красоте. О красоте, которую война может поглотить. Я хочу, чтобы храмы Хатхор по всему Та-Кемет сияли бирюзой и малахитом. Чтобы у её жриц были новые сарфы из чистого серебра, чей голос будет гнать прочь тьму. Чтобы в дни праздников народ пил сладкое вино из её даров. Для этого нужен мир. И процветание.

Ур-т Текхент долго смотрела на неё, а затем кивнула, будто заключила тихую сделку с самой богиней.

— Ты говоришь языком сердца, который понимает Хатхор. Жрицы будут молиться о мудрости для тронного зала. И о щедрости, что нисходит на её алтари.

Когда Хатшепсут покидала храмовый комплекс, солнце клонилось к закату, окрашивая песчаник в цвет крови и золота. Она за один день обезоружила гнев фараона, заручилась поддержкой могущественнейшего мужского клира и женской мудрости богинь. Она не угрожала. Она не приказывала.

Она резонировала.

Её сила была не во власти над людьми, а в безошибочном понимании струн, что двигали миром: прагматичный расчёт государства, духовные амбиции жречества, земные радости народа. Она настраивала эту сложную мелодию, и все — от фараона до простого земледельца — чувствовали, что, когда говорит Хатшепсут, говорит сама Маат, божественный порядок вещей. И против этого порядка, воплощённого в дочери, сестре, жене и матери фараонов, не пойдёт ни один смертный, ибо за ним стояла воля небес.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Свидетель

Холодный лунный свет, пробивавшийся сквозь деревянную решетку окна, упал на рассыпавшиеся из разорвавшегося тюка предметы. Они не звенели, как медные сосуды, и не глухо стукали, как бруски олова. Это был короткий, зловещий, металлический шелест и лязг.

Тия замерла, прикрыв рот обеими руками. Перед ее глазами в свете факелов были четко видны изогнутые силуэты: несколько хопешей, боевых серповидных мечей, и с десяток тяжелых наконечников для копий. Оружие. Не просто оружие — оружие гиксосов. Его характерную форму, столь отличную от египетских прямых мечей и кинжалов, она видела в Фивах у гиксосских стражников-перебежчиков.

Погонщик, что-то бормоча и озираясь по сторонам, начал судорожно сгребать смертоносный груз обратно в мешок. Он не был похож на гиксоса. Типичный египтянин, одетый в простой схенти и накидку с капюшоном, грубый и загорелый. Но оружие он вез на север, к границе, а не от нее. И делал это тайно, под покровом ночи.

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Это, наверное, то, ради чего ее, маленькую, никому не заметную служанку, отлучили от привычной жизни во дворце и отправили в долгое, опасное путешествие.

Сердце забилось гулко и громко. Что же делать? Надо срочно оповестить царицу. Но как? Одноглазый хозяин постоялого двора? А вдруг и он замешан в измене. Этот погонщик наверняка не один. Скорее всего среди людей на этом постоялом дворе есть его сообщники. Возможно, и в других местах этого пограничного поселения. «Глаза и уши, только глаза и уши, — вспомнила она наказ царицы, данный ей наедине, в благоухающем ладаном полумраке личных покоев. — Ты — песчинка в пустыне. Никто не должен заметить, что песчинка смотрит».

Тия отпрянула от окна, прижалась спиной к прохладному от ночного воздуха краю деревянной лавки. Дыхание сбивалось, сердце бешено колотилось. Нужно было запомнить, сколько было мешков, какое оружие она видела.

Она снова рискнула выглянуть, прикрыв лицо краем темной занавеси. Погонщик уже почти все собрал. Он крепко затянул веревки на тюке, с силой вскинул его на спину осла. Животное неодобрительно фыркнуло от тяжести. Мужчина оглядел дорогу, и его взгляд скользнул по темным окнам постоялого двора. Тия инстинктивно отшатнулась, хотя знала, что в темноте ее не разглядеть. Послышалось негромкое цоканье копыт и шарканье сандалий. Он двинулся дальше, вслед за другими погонщиками, спешно растворяясь в ночной темноте.

Тия стояла неподвижно, пока звуки не затихли окончательно. Теперь в ней боролись два чувства: всепоглощающий страх и острое, жгучее любопытство разведчика, которому повезло. Она обязательно должна была кому-то рассказать об этом. Перед отъездом начальник стражи царицы Валар напутствовал ее и говорил, что она сможет рассказывать абсолютно все хромому человеку, который сам придет и назовет ее имя вместе с именем ее отца. Но когда он появится даже Валар не знал.

Мысль работала лихорадочно. Погонщики шли ночью, чего обычно никогда путешественники не делают, опасаясь разбойников и пережидая темноту, значит, их ночлег был где-то недалеко. Или, может быть, они хотели избежать встречи с дневными дозорными. Нужно было попытаться их выследить. Но одной? Это безумие.

Тия медленно вернулась на свой тюфяк, стараясь не потревожить других. Она притворилась спящей, но под веками у нее плясали отблески лунного света на стали хопешей. Этот человек вез оружие врага. Значит, на египетской земле, возможно, в ближайшем селении или в заброшенном храме, есть тайник. Или целая группа тех, кто готовится ударить в спину в случае войны или готовит другую кровавую беду.

Рассвет застал ее все еще с открытыми глазами. Когда караван стал собираться в путь, Тия помогла погонщикам грузить вещи. С отцом вместе она собрала все ритуальные фигурки и уложила в мешки заготовки. Хори она решила ничего не говорить, пока не проверит и не выяснит все сама. Внимательно наблюдая за остальными путниками, Тия пытаясь уловить в их поведении хоть намек на тревогу или осведомленность. Но все были обычны, никто ничем не выделялся: торговец тканями ворчал на дороговизну корма для ослов, писарь потирал затекшую шею, семья земледельцев молча доедала лепешки…

Они снова двинулись в путь. Пыльная дорога вилась вдоль полусухого канала. Тия шла, опустив голову, но глаза ее постоянно смотрели по сторонам, выискивая следы ночного путника: свежий осколок керамики, оброненную веревку, необычный след. И она их нашла.

Недалеко от места ночлега, там, где тропа расходилась — основная шла на запад, к заставе, а менее наезженная петляла на север, к холмам, — она заметила четкий, еще не размытый утренним ветерком след небольшого ослиного копыта и рядом отпечаток сандалии с оборванным ремешком. Тот самый след.

Перед ней встал выбор. Идти с караваном, чтобы попытаться обнаружить врага рядом, если он есть. А если нет… Или сейчас, рискуя всем, свернуть с пути и попытаться узнать, нечто такое, о чем, возможно, придется пожалеть.

Надо было быстро принимать решение. Царица говорила: «Будь осторожна, как мышь в амбаре фараона». Но мышь, нашедшая зерно измены, должна следовать за ним, пока не найдет нору крысы.

Сделав вид, что поправляет сандалию, Тия незаметно отстала от каравана. Оглянувшись, чтобы убедиться, что никто на нее не нсмотрит, она резко свернула на малую тропу и скрылась за грядой камней.

Она была одна. С бутылью воды из сушеной тыквы, лепешкой и заданием, которое могло стоить ей жизни. Дорога вела на холмы, где по обеим сторонам виднелись старые гробницы времен смут, а еще заброшенные каменоломни. «Идеальное место для тайника, — подумала Тия.

Тропа поднималась то вниз, то вверх. Солнце становилось все жарче. Страх постепенно уступил место сосредоточенной решимости. Ей было велено быть глазами, и теперь эти глаза видели дорогу, по которой шла измена.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: Тропа к тайнику

Заброшенная, каменистая тропа вилась между сухими кустами тамариска и глыбами известняка, обожженными солнцем до белизны. Тия шла довольно медленно, внимательно улавливая звуки. Вот прошуршала по песку ящерица, вот вскрикнул низко пролетающий стервятник, а вот просвистел ветерок между камнями. Девочка подумала, что расстояние от постоялого двора до этого заброшенного места не такое уж и большое. Она даже не устала. И если тайник где-то здесь, то заговорщики не сильно заботились о его сохранности. Или были уверены, что никто не станет тут его искать, или же добраться до мечей и копий им необходимо было очень быстро.

Она двигалась не по самой тропе, а параллельно ей, прячась за глиняными и каменными надгробиями. Наставления Валара сейчас всплывали в памяти четкими правилами: «Тень — твой союзник. Камень — твой щит. Солнце — враг, ибо выдает движение». Она изредка делала несколько глотков теплой воды из фляжки, но пила мало, не зная, сколько еще идти.

Дорога шла все время в гору. И вот, впереди, где холмы как бы нависали над тропой и начинался спуск, она почувствовала движение. И еще следы недавнего присутствия тех, кого она искала: свежий, еще темный помет животного и скомканную тряпицу, которой, вероятно, вытирали пот. А чуть дальше, за поворотом, открывался вид на небольшой, полуразрушенный карьер. Когда-то здесь добывали камень для какого-то скромного строительства, а затем забросили. В дальней стене карьера зияли черные проемы нескольких штолен — искусственных пещер.

Тия залегла в тени желтого камня, затаив дыхание. Она подалась вперед и увидела перед входом в одну из штолен, самой широкой, стояли три навьюченных осла. «Если бы хотели оружие спрятать, то тюки бы сняли с ослов», — подумалось Тие. Рядом, в скудной тени уступа, сидели двое мужчин. Один из них — тот самый погонщик. Он сбросил капюшон и сидел в своем неопрятном схенти, обмахиваясь широкой ладонью. Второй был одет чище, его платье из тонкого полотна и широкий дорогой пояс выдавали в нем человека богатого, может быть, купца или чиновника невысокого ранга. Они о чем-то тихо, но оживленно беседовали.

«Не просто тайник, — сообразила Тия, — Это место передачи».

Она не могла разобрать слов, но видела жесты. Погонщик указывал на тюки, а второй мужчина, кивая, достал из складок своей одежды небольшой, туго набитый кошель и вручил ему. «Плата за измену», — подумала Тия.

Покупатель подошел к ослам и быстрым, уверенным движением начал ощупывать тюки, проверяя содержимое. Его профиль на мгновение оказался повернут к солнцу, и Тия смогла рассмотреть его лицо: узкое, с острым подбородком и аккуратной бородкой. Это лицо она запомнила бы из тысячи. Человек, покупающий оружие гиксосов в глухом карьере, — не мелкая сошка. Это наверняка человек со связями, деньгами и возможностями.

Необходимо было уходить прямо сейчас. Тия узнала намного больше, чем планировала, эта информация была в тысячу раз ценнее первоначальной догадки: место, лица, процесс. Но что-то удерживало ее на месте. Жажда узнать больше. А что, если сейчас придут другие? Кому этот богач будет передавать оружие?

Она замерла, вжимаясь в камень. И не зря.

Сверху, по краю карьера, послышался сдержанный оклик. Из-за скалы вышли еще двое. Они были одеты как простые кочевники, но по выправке, по осанке, по тому, как двигались и оглядывали пространство, Тия сразу определила — воины. Не египетские. Лица, волосы, перехваченные кожаными шнурами, заплетенные в тугие косы, характерный изгиб кривых кинжалов за поясом. Гиксосы.

Сердце Тии упало и замерло. Вот он, прямой контакт. Измена обретала плоть и кровь. Богач-египтянин почтительно склонил голову, жестом приглашая их осмотреть товар. Гиксосы подошли к ослам, не спеша развязали один из тюков. Стальной блеск хопеша на мгновение ослепительно сверкнул в солнце. Один из воинов что-то сказал своему товарищу на гортанном, чуждом языке и кивнул, явно довольный.

Дальше произошло то, чего Тия боялась больше всего. Проверив товар, гиксосы отдали какие-то приказы. Богач и погонщик начали торопливо разгружать ослов и относить тюки внутрь штольни. Оружие скорее всего не будет здесь лежать. Его будут забирать. Возможно, даже этой же ночью.

Мысли метались. Что же делать? Пограничный пост далеко, караван ушел вперед. Она одна в этой каменной ловушке.

И в этот самый момент один из гиксосов, тот, что повыше, обернулся и его взгляд, отточенный на бескрайних равнинах и в стычках с патрулями, скользнул по краю карьера. Он остановился на том месте, где лежала Тия. Не на ней самой — ее скрывала тень и неподвижность, — а на ее тыкве-фляжке с водой, которая, выскользнув из-под складок платья, лениво перекатывалась взад-вперед от порывов ветра.

Мгновение — и его глаза сузились. Он что-то резко сказал своему напарнику и указал пальцем прямо в ее сторону.

Выбора не осталось. Она вскочила и бросилась бежать назад по тропе, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, чувствуя, как горячий воздух рвет горло. Сзади раздались окрики и все ближе стал доносился мерный монотонный топот сильных ног. За ней гнались два сильных воина. Шансов убежать практически не было.

Преимущество Тии было в том, что она знала дорогу. Но гиксосы были бывалыми воинами, привыкшими к долгой охоте. Они не кричали, просто преследовали, и звук их быстрых, тяжелых шагов с каждым мгновением становился все ближе и отчетливее.

Тропа вывела ее на край небольшого обрыва, под которым петляло высохшее русло реки. Скатиться вниз — значит выдать себя полностью и оказаться в ловушке. Оставаться наверху — быть настигнутой.

Тия оглянулась. Ближайший преследователь был уже в двадцати шагах, его рука тянулась к кинжалу. В его глазах светилась холодная, деловая решимость.

И тогда она вспомнила еще один урок, данный не военным инструктором, а старой прачкой во дворце, смеясь учившей девчонок, как уворачиваться от надоедливых стражников: «Когда тебя зажали в угол, ты как дикая кошка бросайся не от опасности, а к ней, под ноги!»

Тия сделала вид, что собирается прыгать вниз, резко замахнувшись рукой. Гиксосы инстинктивно затормозили, готовясь к броску вниз за ней. Девочка рванулась не от них, а прямо на одного из воинов. Проскользнув в волоске от его пальцев, она бросилась обратно к карьеру — туда, откуда только что бежала. Манёвр сбил преследователей с толку. Они на мгновение замешкались, но этого было достаточно.

У развилки она выбрала не открытую тропу, а нырнула в узкую щель между скалами. Вверх, на плато. Камни рвали кожу, платье цеплялось за камни, но боль не чувствовалась. Только сердце, бьющееся где-то в горле.

Выбравшись наверх, она замерла. Вжалась в камень и затаила дыхание, глядя вниз.

Двое гиксосов промчались мимо, по основной тропе, даже не взглянув вверх. Они решили, что она побежала прямо.

Тия позволила себе выдохнуть, дрожа всем телом. Она получила передышку, но надолго ли. Теперь уж она точно знала слишком много. И люди в карьере теперь тоже знали, что у их тайны есть ненужный свидетель. Они будут искать его и охотится на него. И оружие начнут перепрятывать немедленно. Тайник перенесут в другое место, более охраняемое и тщательнее засекреченное. А ее описание — юная египтянка, служанка — разлетится по всем ушам изменников между границей и Фивами.

Она больше не могла броситься вдогонку за караваном. В одиночку в степи не выжить. Ей нужно было исчезнуть и найти способ донести информацию до Фив. Единственный способ пройти мимо врагов — пойти им навстречу. Значит, она должна вернуться в крепость на постоялый двор. Кто-то, связанный с Хатшепсут должен с ней встретиться.

Лежа на раскаленном камне под безжалостным солнцем, Тия впервые за всю эту страшную погоню почувствовала не страх, а яростную, отчаянную решимость. Они думали, что охотятся на испуганную мышку. Они ошибались. Они разбудили дикую кошку, верную Хатшепсут. И у этой кошки были когти и долгая память. Она запомнила лицо богача. И она дойдет до дома, чтобы рассказать о нем. Во что бы то ни стало.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ: Уроки теней

(Воспоминание)

Боль от содранных коленей, прерывистое дыхание, палящий камень под щекой — всё это отступило на мгновение. Вместо раскаленного воздуха карьера Тия вдруг ощутила прохладную свежесть покоев царицы. Не в фиванском дворце, а в храме Амона на западе Фив, где Хатшепсут часто уединялась для размышлений. Запах ладана, лотоса и влажного известняка.

Она поправляла угол роскошного ковра из Пунта. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь узкое окно, пылил в воздухе, освещая тонкие затейливые рисунки, вытканные золотом. Царица шла из своих покоев для омовения в дворцовый бассейн в сопровождении двух служанок.

— Встань, дитя моё, — голос, как всегда, был спокоен, мелодичен. — Оставь ковёр. Подойди ко мне.

Тия поднялась и приблизилась к остановившейся госпоже, остановившись в трех шагах. Царица смотрела на неё не как на служанку, а как глину на гончарном круге. Её взгляд был легок и в то же время проницателен.

— Ты знаешь, почему я выбрала тебя среди других? — спросила Хатшепсут, не ожидая ответа. — Не только за ловкие руки и тихие шаги. А за твои глаза. Они видят. Большинство смотрит, но не видит. Они скользят по поверхности, как вода по масляной кожице. Твои же — цепляются. Запоминают.

Она подошла к резному столику, на котором стоял кувшин с водой. Одна из служанок тут же налила в бронзовый кубок. Хатшепсут взяла его, но не пила, лишь следила, как свет играет лучиками на поверхности жидкости.

— Враги не носят табличек на груди, Тия. Они носят маски друзей, преданных слуг, смиренных просителей. Их оружие — не мечи, которые можно увидеть в ножнах. Их оружие — слово, намёк, подброшенная ложь, украденная печать, монета, переданная в нужную ладонь в нужный час.

Царица поставила чашу и медленно сплела пальцы.

— Поэтому твоё оружие — внимание. Наблюдай не за тем, что человек говорит тебе, а за тем, что он говорит другим, когда думает, что ты не слышишь. Следи не за его лицом, а за его руками. Желания выдают себя суетой пальцев, потиранием ладоней, невольным движением к кошельку или кинжалу. Гнев прячется в сжатых челюстях, когда губы улыбаются. Страх — в слишком частом моргании.

Она подозвала Тию ближе, и её шёпот стал тише шелеста папируса.

— А свои желания, дитя моё, свои мысли и страх — ты должна спрятать глубже, чем фараоны прячут свои сердца в подземных чертогах. Твоё лицо должно быть гладким, как вода в бассейне в безветренный день. Твои глаза — отражать то, что хотят увидеть другие: простоту, покорность, легкий испуг глупенькой девчонки. Пусть они недооценивают тебя. Это твоя сила.

Хатшепсут медленно двинулась дальше, ладонью позвав за собой Тию, и тень от её фигуры на мраморном полу удлинилась, слившись с другими тенями.

— Ты будешь моими глазами там, куда не могу посмотреть я. Ты будешь песчинкой, которую ветер занесёт в двери во вражеском доме. Песчинка мала, её не замечают. Но если знать, куда смотреть, по песчинке можно понять, откуда дул ветер и что он несёт.

Она внезапно улыбнулась, и в этой улыбке была не материнская ласка, а холодноватая уверенность мастера, передающего инструмент.

— И помни: самый опасный зверь — не тот, что рычит в лицо, а тот, что молча идёт по твоим следам, сливаясь с ночью. Будь умнее зверя. Будь самой ночью.

***

…Резкий крик реальной птицы над карьером вернул Тию в настоящее. Дрожь в теле утихла. Стиснутые зубы разжались. Она медленно поднялась, оглядываясь уже не с паникой загнанного зверька, а со спокойным пониманием событий, которому учила её царица.

«Пусть они недооценивают тебя. Это твоя сила».

Они искали испуганную беглянку. Они будут прочесывать тропы, искать в ущельях. Они не будут искать её здесь, так близко к месту передачи, там, откуда она, по их логике, должна была бежать без оглядки.

«Будь самой ночью».

Тия стряхнула песок с платья, спрятала флягу глубоко в складки ткани. Она обошла плато, нашла тенистый карниз под нависающей скалой, откуда был виден вход в карьер. Она устроилась там, слившись с камнем, как ящерица. Её лицо стало бесстрастным. Глаза, широко открытые от ужаса минуту назад, теперь сузились, впитывая детали: сколько людей вышло из штольни, в каком направлении ушли гиксосы, куда делись богач и погонщик.

Тия отныне не простая, напуганная служанка, она стала надоедливой песчинкой, занесённой ветром в самую сердцевину заговора. И теперь эта песчинка обрастала другими песчинками знаний, каждая из которых стоила дороже золота. Урок царицы, данный в прохладе царских покоев, начали приносить плоды в пыльном аду пограничья. Охота только начиналась. Но теперь у охотницы были полностью открыты глаза, чтобы видеть, и свободный разум, чтобы понимать.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ: Связной

Дорога назад до Шарухена и знакомого постоялого двора заняла у Тии почти два дня. Передвигаться она решила только по ночам. Она шла не по караванным тропам, а по высохшим руслам, оврагам, что значительно замедляло движение. Переночевать пришлось один раз в расщелине скалы. Питалась она остатками высохшей лепешки и немногочисленными съедобными побегами, встречающимися в степи. Воду Тия набрала во фляжку один раз в мелком ручье, посчитав, что этого должно хватить на всю дорогу. Её платье превратилось в грязные лохмотья, лицо и руки были исцарапаны, губы потрескались от солнца. Но внутри не было паники — лишь осознанная, выверенная осторожность да память о побеге в карьере. Каждый звук обдумывался, каждое движение, вплоть до горизонта, замечалось. Она снова была любопытной песчинкой.

На закате второго дня, смешавшись с толпой мелких торговцев и погонщиков Тия добралась до знакомого постоялого двора. Её вид не вызывал вопросов — таких оборванцев, бегущих от нужды или неприятностей, здесь видели каждый день. В целях предосторожности она обвязала голову куском материи, спрятав волосы, и обошла крепость, чтобы войти снова с той же стороны, с которой заходила в первый раз, с караваном. Крепость представляла собой шумное и днем, и ночью, неприятное место на перекрестке трех дорог. Помимо обычных путешественников и торговцев здесь всегда было полно всевозможных проходимцев и аферистов. Так было и сейчас.

Стараясь не привлекать внимания, Тия упросила хозяина постоялого двора, уже знакомого ей нудного старика с одним глазом, позволить ей переночевать в углу конюшни в обмен на чистку стойл. Запах навоза и лошадиного пота был для нее сейчас слаще любых благовоний — он означал относительную безопасность и крышу над головой.

Ночь она провела чутко, прижавшись к теплому боку спящего лохматого пса, рука всю ночь сжимала рукоять острого резца. Снова вспоминались слова царицы: «Твоё лицо должно быть гладким, как вода… Пусть все недооценивают тебя». Она изобразила усталое, безразличное выражение, подняла удивленно брови, чтобы никто не приметил ее беспокойных мыслей. Кто здесь враг? Может ли хозяин быть подкуплен? Не приметил ли её кто из путников?

По утренней прохладе наступившего дня, вынося отходы из конюшни, она приметила нового путника.

Мужчина старше средних лет, одетый как писарь средней руки в простой, но чистый лён, деревянная трость в руке. Он сидел в тени навеса, на противоположной стороне улицы, неторопливо ел лепёшку с зеленым луком и наблюдал за двором. Его взгляд скользнул по ней, по её грязным ногам и потрепанному платью, и не задержался ни на секунду. Идеально. Именно так должен смотреть равнодушный посторонний.

Но Тия заметила другое. Как его глаза, казалось бы, рассеянные, на самом деле методично осматривали каждого входящего и выходящего. Как его пальцы, разминавшие лепёшку, двигались не просто так, а отбивали лёгкий, едва уловимый ритм по глиняной кружке. Знакомый ритм. Тия про себя пропела его — это был один из дворцовых сигналов, означавший «бдительность» и «ожидание».

Он был здесь из-за неё.

Она не подала виду, продолжила мести навоз, сердце заколотилось где-то в горле. Наконец-то. Но можно ли ему доверять? Там в карьере она видела египтянина-предателя с обычным деловым лицом чиновника. Этот человек тоже мог быть одним из них. А значит, нужна была проверка.