Хроники Холменграда. Тайна медальона

Хроники Холменграда

Тайна медальона

Юрий Шабашов

© Юрий Шабашов, 2026

ISBN 978-5-0070-9522-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I

Долина чёрных земель

Долину Чёрных Земель называли так не в честь древней битвы и не в память о старой магии — хотя и того, и другого здесь хватало. Просто почва здесь была чёрной. Чернозём. В Холмогории хватало мест с причудливыми названиями, но это название оказалось на удивление точным.

Утро над долиной приходило медленно, будто мир ещё не решил окончательно — проснуться ему или остаться лежать под тяжёлым серым небом. За далёкими горами клубились густые облака цвета старого олова, а тёмные хвойные леса на склонах казались вырезанными из чёрного стекла. Ночной дождь только недавно ушёл к северу, и земля ещё дышала влажным теплом. Над полями поднимался пар, перемешиваясь с дымом печных труб и тянулся к небу рваными клочьями. Пахло сырой пашней, машинным маслом и молодой картофельной ботвой — так пахло каждое утро в Долине Чёрных Земель.

Посреди одного из полей двигался гигантский механический паук — не чудовище из страшных сказок, а обычная сельскохозяйственная машина, сошедшая с конвейера Холменградского завода. Восемь суставчатых ног с поршневыми приводами и медными трубками гидравлики переступали по чёрной земле, глубоко вдавливаясь в почву. При каждом шаге поршни выбрасывали облачка пара, и со стороны казалось, что машина дышит — тяжело, как загнанный зверь. Гироскопы, спрятанные в брюхе, держали многотонную тушу в идеальном равновесии: паук шёл ровно, плавно, не заваливаясь даже на рытвинах. Под корпусом вращались рыхлительные диски, позади оставались идеально ровные борозды, и специальные трубки для высева тут же сбрасывали в них семена. На боку машины ещё можно было различить потускневшую надпись: ХМЗ.

Матвей слышал, как на четвёртой ноге подвывает подшипник. Еле заметно — почти на грани слышимости. Но с каждым шагом чуть громче. Чуть резче. Отец не разбирал этих тонкостей: для него машина либо работала, либо нет. А Матвей разбирал. Он слышал механизмы, как другие слышат музыку.

Одна из ног дёрнулась — не плавно, как раньше, а рывком, будто кто-то ударил по ней молотом. Паук качнулся вперёд, а следом послышался звук, который любой фермер узнавал мгновенно: звук очень дорогого ремонта.

Паук остановился. Из корпуса повалил пар.

— Ну всё, — произнёс мужчина у края поля. — Теперь точно всё.

Он стянул защитные очки и устало провёл ладонью по лицу. На щеке осталась полоса машинного масла. Мирон Евсеев был высок, широк в плечах, с руками, которые за сорок шесть лет привыкли к любой работе.

Из-под машины показались сапоги. Потом колени. Потом плечи. На свет выбрался светловолосый парень и сел прямо на мокрую землю.

Матвею Евсееву было семнадцать. Светлые волосы, вечно растрёпанные, лезли в глаза. Закатанные рукава выцветшей рубашки были перепачканы маслом. На подбородке — свежая царапина после утренней битвы с упрямым болтом.

В руке он держал лопнувший шланг. С него капала синяя охлаждающая жидкость.

— Четвёртый цилиндр, — сказал он. — Я говорил.

— Угу.

— Шланг охлаждения лопнул.

— Угу.

— Турбину заклинит.

— Угу.

— Накопитель почти сгорел.

— Угу.

Матвей поднял голову.

— Ты вообще слушаешь?

— Слушаю, — ответил Мирон. — Просто некоторые мысли лучше держать при себе. Особенно те, что касаются этой машины и её ближайших родственников до третьего колена.

Матвей понимающе улыбнулся. Паук выпустил новый клуб пара.

— По-моему, он с тобой согласен.

— Не подлизывайся к нему. Он и так много о себе возомнил.

Они посмотрели друг на друга. Потом на машину. Потом снова друг на друга.

— Полезай, — сказал Мирон.

— Уже.

Матвей нырнул под корпус. Он протянул руку, и с тихим щелчком, прямо над третьей ногой, в обшивке паука открылся инструментальный отсек. Крышка отъехала в сторону на отполированных медных полозьях, — и изнутри, повинуясь щелчку пальцев Мирона, прямо в ладонь Матвею скользнул гаечный ключ. Ключ отделился от гнезда и скользнул Матвею в руку — небрежно, почти машинально, как делают то, что повторяли тысячи раз.

Сам отсек был старым, как и весь паук, но сделанным на совесть. Внутри, в обитых медью гнёздах, лежали инструменты — каждый на своём месте: рожковые ключи, отвёртки с костяными ручками, пинцеты, напильники. Крышка была украшена геометрическим узором из тонких латунных полос, а по краю шла надпись, выгравированная ещё на заводе: «ХМЗ — инструментальный отсек. Не закрывать при работающем двигателе». Мирон называл это «хозяйственным колдовством» и говорил, что настоящий механик должен уметь подозвать ключ, не отвлекаясь от работы.

Послышался звон инструментов. Матвей знал эту машину до последнего винта — мог разобрать и собрать с закрытыми глазами. Отец говорил, что некоторые люди чуют перемену погоды. У Матвея было другое чутьё — он слышал, когда машина вот-вот сломается. Не по звуку даже — по вибрации, по тому, как менялся гул двигателя, как натужно вздыхали поршни. Он мог приложить ладонь к корпусу и сказать: «Подшипник на четвёртой ноге. Ещё дня три, не больше». И ни разу не ошибся.

— Попробую перекинуть потоки через резервный контур! — крикнул он.

— Поможет?

— Ненадолго!

— Вот теперь верю!

Внутри что-то загудело. Щёлкнуло. Зашипело. Паук сделал шаг. Ещё один.

Матвей вылез наружу и победно улыбнулся.

— Видал?

Машина издала звук, похожий на предсмертный вздох. Накренилась. Подумала — и медленно завалилась набок. Земля вздрогнула.

Матвей посмотрел на результат.

— Ну… я же говорил, что ненадолго.

Мирон молчал три секунды. Потом расхохотался — громко, от души, так что птицы взлетели из посадки. Матвей тоже не удержался.

Иногда оставалось только смеяться. Особенно когда денег на ремонт не было.

— Всё, — сказал Мирон, вытирая глаза. — Поехали домой.

— Домой? — Матвей поднялся, отряхивая колени.

Мирон ещё раз посмотрел на поверженного паука, вздохнул и сказал:

— Поехали. Там хотя бы ножки стульев не дымят.

Их машина стояла у края поля — старая, тяжёлая, клёпаная. Когда-то тёмно-зелёная, теперь облупившаяся. Спереди угадывалась эмблема: «ВОЛОТ-М».

Матвей забрался в кабину. Дверь захлопнулась с глухим металлическим звуком. Внутри пахло табаком и топливной жидкостью. Мирон повернул рычаг. Двигатель заворчал, закашлял, выпустил облако пара и всё-таки проснулся. Машина покатилась по размытой дороге.

За окнами плыли поля, фермы, ржавые водонапорные башни, старые ветряки, накопительные мачты с голубыми кристаллами на вершинах. Вдалеке над холмами двигался грузовой дирижабль — огромный, серебристый.

Матвей проводил его взглядом. С детства он смотрел на дирижабли и думал: там, куда они летят, происходит что-то важное. Что-то, о чём он однажды узнает.

Мирон долго молчал. Матвей понимал — отец собирался завести серьёзный разговор. А их Мирон не любил почти так же сильно, как поломки техники.

— Ты письма отправил? — спросил он наконец.

Матвей повернулся.

— Какие письма?

— Ты понял о чём я.

Матвей усмехнулся.

— Отправил. Почти во все.

Мирон кивнул. Они ехали молча. Потом отец заговорил снова:

— Ты видел только поле, сарай и ржавые машины. А мир большой. Я хочу, чтобы ты посмотрел на него. Не потому, что здесь плохо, а чтобы ты знал, из чего выбирать. Остаться — не хуже. Но только если ты понимаешь, что остаёшься. А не боишься уйти.

— А что, мир за Долиной вообще существует? — Матвей хмыкнул. — Я думал, это всё сказки. Дирижабли эти, Холменград… Может, их просто рисуют на картах, чтобы нам было о чём мечтать.

— Существует, — сказал Мирон. — Я проверял.

Матвей замолчал. Он смотрел на проплывающие за окном поля и думал о том, что всю жизнь хотел увидеть этот мир — тот самый, с карты, с дирижаблями и башнями. Просто никогда не верил, что это возможно.

Дом Евсеевых стоял на невысоком холме. Большой, добротный, с металлической крышей. Из труб поднимался дым. Над крыльцом висел медный фонарь — световой кристалл внутри мерцал даже днём. Даяна говорила, что так дом выглядит приветливее.

На крыше медленно вращался погодный флюгер с встроенным воздушным чародейским кристаллом. Когда приближался дождь, тот начинал светиться голубым. Сейчас кристалл был спокойным и прозрачным.

У входной двери висел старый защитный знак от домовых духов и мелких пакостников. Даяна не возражала. Она лишь улыбалась прекрасно понимая, как работает защита.

Машина остановилась. Дверь открылась. На пороге стояла женщина — невысокая, светловолосая, с быстрыми живыми глазами. Даяна Евсеева упёрла руки в бока.

— Ну? Кто победил? Вы или паук?

— Пока ничья, — сказал Мирон, вылезая из кабины.

— Значит, паук победил. Я двадцать лет за тобой замужем. Меня не проведёшь.

Матвей рассмеялся, отряхивая брюки.

— А ты чего смеёшься? — повернулась мать.

— Это правда. Паук завалился. Я его добил.

— Хоть кто-то в семье говорит, как есть, — Даяна победно кивнула.

— У нас накопитель сгорел, шланг лопнул, цилиндр…

— Матвей, — перебила она, — я не понимаю твой механический язык. Дайте мне вас хотя бы накормить.

— Железяки, — проворчал Мирон. — Это высокотехнологичное оборудование. Лучшие умы Холмогории проектировали.

— Которое проиграло тебе со счётом три-один. Лучшие умы, говоришь?

Мирон открыл рот и закрыл. Спорить с женой он перестал ещё в первый год брака.

Даяна скрылась в доме. Через секунду донёсся её голос:

— Мойте руки! Еда стынет! И не вздумайте за стол в рабочем!

Мирон и Матвей переглянулись.

— Ты слышал?

— Слышал.

— Пошли. Надеюсь, это отмоется. — Сказал Мирон, показывая на пятно.

В доме пахло тушёными овощами, свежим хлебом, мятой и горячим супом — густым, наваристым, с крупными кусками картофеля и моркови. Над плитой сама собой медленно помешивалась деревянная ложка с выжженной ведьминой руной на ручке. На стене тихо тикали часы, которые никогда не требовали завода, а под потолком плавал небольшой световой шар размером с яблоко.

Даяна собирала травы для супа на дальних холмах. Она говорила, что хороший суп — это не еда, а лекарство от всех проблем. Матвей был согласен.

Он сел за стол, взял ложку — и в прихожей раздался резкий металлический свист.

Все замерли.

ТУК. Что-то ударилось о приёмный клапан пневмопочты.

— Кто бы это мог быть? — нахмурилась Даяна.

Мирон пожал плечами. Матвей подошёл к медной трубе, открыл клапан. Внутри лежал серый цилиндр с государственной печатью. Молот. Шестерня. Расходящиеся лучи. У Матвея пересохло во рту.

— Что там? — тихо спросила мать.

Он развернул бумагу. Пробежал глазами. Лицо изменилось.

— Ну же! — не выдержал Мирон.

Матвей сглотнул.

— «Верховный совет Холмогории. Министерство Науки и Просвещения. Уважаемый Матвей Миронович Евсеев. По результатам вступительных испытаний, а также на основании рекомендаций региональной комиссии, Вы зачислены в Холменградский Техномагический Университет на Инженерно-техномагический факультет. Начало обучения — первый день девятого месяца.

Помните: тот, кто познаёт законы мира, становится его созидателем. Канцелярия ХТМ».

В кухне стало тихо. Слышно было, как потрескивает камин.

Даяна закрыла лицо руками.

— ХТМ… — прошептала она. — Как твой дедушка Генрих. Он ведь тоже там учился.

Мирон опустился на стул и улыбнулся — тихо, устало.

— ХТМ… Вот это да.

Матвей всё ещё смотрел на письмо.

— Я правда поступил?

— Нет, — серьёзно сказал Мирон. — Государственная ошибка. Завтра приедут и всё заберут обратно.

Даяна шикнула. Матвей улыбнулся, но тут же снова стал серьёзным.

— Я не могу уехать. А хозяйство? А поле? А вы?

Мирон положил руку сыну на плечо.

— Я не могу тебе сказать, что делать, — произнёс Мирон. — Я никогда этого не умел. Твоя мать — она знает. Она всегда знает, что правильно. А я просто работал. Чинил машины. Падал и вставал. И думал: вот это — жизнь. Поле. Дом. Семья. И этого правда достаточно. Для меня — достаточно.

Он помолчал. Матвей не перебивал.

— Но я не знаю, достаточно ли этого для тебя. Понимаешь? Я вот попробовал — уехал, поступил, пожил в городе. И вернулся, потому что понял: моё — здесь. А ты ещё не пробовал. Ты не знаешь, какая она — твоя жизнь. Может, здесь. Может, там. Но узнать можно только одним способом.

Матвей смотрел на свои руки. На пальцах ещё оставались следы машинного масла. Руки, которые знали каждый болт старого паука.

— Ты всю жизнь проживёшь здесь — и это будет хорошая жизнь, — продолжал Мирон. — Никто не скажет, что ты что-то упустил. Никто не посмеет. Кроме тебя самого. Если однажды ты оглянешься и спросишь: «А что там, за холмами?» — и не сможешь ответить. Вот этого я боюсь. Не за ферму. Не за хозяйство. За тебя.

За окном темнело. Где-то далеко, у самого горизонта, мерцали огни фабрик. Матвей смотрел на них и пытался представить себе город — по картинкам, по рассказам, настоящий. С шумом. С чужими людьми. С башнями Холменградского университета, уходящими в небо. Он никогда не думал, что это может иметь к нему отношение. А теперь — имело.

— Я даже не знаю, — сказал он тихо.

— Понимаю, — ответил Мирон. — Но ты должен попробовать себя. А если не твоё — возвращайся. Здесь всегда будет твой дом. Родные поля. Твой паук, который к тому времени, наверное, окончательно развалится.

Матвей невольно улыбнулся. Отец улыбнулся в ответ — устало, но тепло.

— Не развалится, — сказал Матвей. — Я его починю. Перед отъездом.

— Вот это я и хотел услышать, — кивнул Мирон.

Позже, когда Даяна убирала со стола, а Матвей стоял у окна, глядя на темнеющие поля, Мирон вдруг вышел из комнаты и вернулся с небольшим предметом в руках.

— Держи, — сказал он.

Это была старая шкатулка — деревянная, с медными уголками и выжженным на крышке символом: спираль в треугольнике. Мирон достал её из чулана, где она пролежала много лет, задвинутая за старые книги и коробки с инструментами. Он сам не вспоминал о ней до сегодняшнего дня.

Матвей взял шкатулку в руки. Дерево было сухим, а символ на крышке — чуть теплее дерева вокруг.

— Что это? — спросил он.

— Открой, — сказал Мирон. — Он твой.

Матвей поднял крышку. Внутри, на тёмном бархате, лежал медальон — крупный, с ладонь, из потемневшего металла. На лицевой стороне — круглая линза из матового стекла, а по краю — три тонких кольца с выгравированными символами. Ни цепочки, ни ушка для неё — только сам медальон, тяжёлый и явно не предназначенный для измерения времени или чего-либо ещё. Металл был старым — не ржавым, не битым, а именно старым. Казалось, он десятилетиями лежал рядом с работающим реактором и впитал в себя свет.

Матвей взял медальон в руку — и в тот же миг, голубоватый свет пробежал по гравировкам, и серебристые линии под стеклом задвигались, как живые. Матвей почувствовал тепло — глубинное, идущее не от металла, а откуда-то изнутри. Будто медальон узнал его.

— Это деда твоего, — сказал Мирон. — Генриха Дорского. Он просил передать тебе. В одну из последних встреч. Он приехал — единственный раз за много лет. Посмотрел на твою мать, на меня — и сказал: «Когда придёт время, передай это моему внуку. Не раньше. И никому больше». Я спросил — как я пойму, что время пришло? А он только усмехнулся и сказал: «Поймёшь».

Мирон помолчал, глядя на светящийся медальон.

— И ведь не соврал.

Матвей провёл пальцем по внутреннему кольцу и нащупал три буквы, почти стёртые, но ещё различимые: Г, М, Д. Он не знал, что они означают. Но медальон в его руке был тёплым, живым — и это было единственное, что сейчас казалось правильным.

— Я не знаю, что это, — сказал Мирон. — Но будь осторожен. Генрих был очень важным человеком в Холмогории. И если он просил передать это тайком — значит, была причина. Он ничего не делал просто так.

Матвей кивнул и убрал медальон в карман. Тот приятно грел даже сквозь ткань. Живой.

Даяна подошла сзади и обняла сына за плечи.

— Как бы там ни было, ты справишься.

— У меня есть выбор?

— Нет. — Она улыбнулась.

За окном темнело. Где-то далеко за холмами, за полями, за дымами фабрик зажигались огни огромного города, которые Матвею ещё предстояло увидеть. Впереди был Холменград. Впереди была новая жизнь.

Глава II

Дорога в Холменград

Последнее утро Матвея в Долине Чёрных Земель началось с того, что он не мог закрыть старый отцовский чемодан. Тяжёлый, клёпаный, с медными уголками и ремнями, которые никогда не застёгивались с первого раза. Матвей провозился с ним четверть часа, прежде чем понял, что дело не в замке, а в том, что он никогда раньше не собирал вещи в дорогу. Всё лежало кое-как — он вытащил половину, оглядел комнату, вздохнул и начал заново.

Одежды было мало. Две рубашки, старые брюки, свитер грубой вязки — тёплый, но далеко не новый. Он сложил всё это стопкой и вдруг подумал: как он будет выглядеть среди столичных студентов? Они, наверное, приедут в отглаженных манжетах и начищенных ботинках. А он — в том, что есть. С мозолями на ладонях и въевшейся смазкой, которую не отмыть никаким мылом.

Он отогнал эту мысль. В конце концов он едет учиться, а не себя показывать. Но где-то глубоко внутри она осталась — тихая, неприятная, как камешек в ботинке.

«Царство Матвея» — так в шутку называла эту комнату мать. Сейчас оно выглядело странно опустевшим, будто отсюда уже уехали. Чертежи на столе лежали неровной стопкой. Стеклянные колбы и медные пружины, которые он собирал годами, оставались на своих местах — он не взял почти ничего. Пару книг и старую карту Холмогории, которую он сворачивал и разворачивал столько раз, что она уже расползалась на сгибах.

Холменград находился далеко на северо-западе. Дальше, чем он когда-либо ездил. Дальше, чем вообще можно было представить, сидя в своей комнате. Мальчишкой он смотрел на карту и думал, что такие расстояния существуют только в учебниках. Но теперь эта точка на карте должна была стать реальностью — уже сегодня.

Он отправил письма несколько месяцев назад. Во все университеты, какие смог найти в справочнике. ХТМ был в этом списке первым — но Матвей не верил, что ответят именно оттуда. Слишком большой. Слишком престижный. Не для таких, как он. Он писал эти письма не потому, что надеялся, а потому, что не мог не попробовать. Так человек, проходя мимо закрытой двери, дёргает ручку — просто чтобы убедиться, что она заперта.

Она оказалась открыта.

Письмо пришло в начале месяца. Тяжёлое, с гербовой печатью — молот, шестерня, расходящиеся лучи. Матвей прочитал его трижды, прежде чем понял: это не ошибка. Его правда зовут. Туда. В Холменград.

И теперь, стоя над полупустым чемоданом, он пытался осознать, что его жизнь вот-вот изменится. Не завтра. Не когда-нибудь. Сегодня.

Он машинально коснулся кармана. Медальон был там — тёплый, молчаливый. За последние дни Матвей привык к этому теплу, как привыкают к присутствию другого человека в комнате. Дедова вещь. Дедова загадка. Он до сих пор не знал, что с ней делать. Но отец сказал: «Пригодится». И Матвей решил пока просто верить.

За окном послышался знакомый рокот. «Волот-М» уже прогревал двигатель.

Через час они уже ехали к станции.

Небо затянуло серыми облаками, между холмами продувал холодный ветер, намекая на приближающуюся осень. На заднем сиденье лежал чемодан — большой, потёртый, но наполовину пустой. Матвей сидел у окна в длинном тёмном плаще и всё время смотрел вперёд, будто боялся обернуться назад.

Дорога была знакомой до каждого поворота. Вот старая мельница, где они с отцом прошлой весной меняли ремень на приводе. Вот поле, где два года назад паук завалился в канаву и его вытаскивали всей деревней. Вот холм, с которого мальчишкой он впервые увидел дирижабль и спросил у отца: «А куда он летит?»

Скоро он узнает.

Станция оказалась совсем маленькой. Одинокая платформа. Низкое кирпичное здание. Старые часы над кассой, остановившиеся на без пятнадцати двенадцать. И почти никого вокруг.

Только потрёпанный мужчина в длинном шарфе сидел на скамейке возле фонаря с бутылкой в руке. Он лениво посмотрел на подъехавшую машину.

— Ха! А вы чего тут забыли? Поезда по этой ветке почти не ходят.

Мирон вышел из машины и кивнул в сторону сына:

— Мой сын едет в Холменград. Поступил в ХТМ.

Мужчина несколько секунд молчал. Потом вдруг выпрямился и посмотрел на Матвея совсем иначе — с уважением, смешанным с недоверием.

— В Ха-Тэ-Эм?.. Ну тогда… поздравляю.

И совершенно серьёзно протянул руку. Матвей пожал её — ладонь у мужчины оказалась сухой и жёсткой, как наждачная бумага.

— Спасибо.

В этот момент где-то вдали раздался низкий механический гул. Рельсы начали дрожать. Из тумана медленно появился поезд — точнее, один-единственный вагон. Тяжёлый, тёмно-зелёный, с медными полосами вдоль корпуса и огромными колёсами, окутанными паром.

Поезд остановился с глубоким шипением. Дверь открылась. На платформу вышла проводница в длинной серой форме.

— Стоянка пять минут! Не более!

Даяна вдруг схватила Матвея за руку — так крепко, будто отпускать уже было нельзя.

— Ты будешь писать?

— Конечно.

— И не забудешь нас?

Матвей нервно улыбнулся:

— Мам…

Но она уже смотрела на него влажными глазами.

— Неужели это теперь навсегда?..

Слова прозвучали так тихо, что ветер почти унёс их. Мирон шагнул вперёд, будто хотел что-то сказать. Остановился. Сжал плечо Матвея — не хлопнул, а именно сжал, сильно, до боли. И тут же отпустил.

— Езжай.

Он сказал это так тихо, что Матвей прочитал слово по губам.

Проводница снова объявила:

— Осталась одна минута!

Матвей обнял мать. Быстро. Крепко. Потом посмотрел на отца. Мирон коротко кивнул — всё, разговор окончен.

И тогда Матвей поднялся в вагон.

Купе оказалось неожиданно уютным. Тёмное дерево. Мягкие лампы. Медные крючки для одежды. Тихое постукивание колёс.

И здесь уже сидел человек.

Матвей заметил его не сразу — тот расположился у окна, закинув ногу на ногу, и читал книгу в потёртом переплёте. На вид около сорока, но с той особой лёгкостью в движениях, которая бывает у людей, привыкших к долгой дороге и непредсказуемым обстоятельствам. Длинный дорожный плащ, очевидно повидавший много, но хорошего кроя. Высокий воротник. Перчатки из тонкой кожи, на которых не было ни единой потёртости — что странно контрастировало с остальным обликом. В руке — трость с металлической рукоятью, в которую был вмонтирован крошечный манометр. Держался он с той чуть насмешливой уверенностью, которая появляется у людей, много повидавших и переставших волноваться по пустякам.

Название книги Матвей не разглядел — но обложка была старой, с вытесненным символом. Что-то в этом символе показалось ему знакомым — но он не мог вспомнить, где именно видел его раньше. Может, в старых учебниках отца. Может, на одном из чертежей. А может — и эта мысль пришла внезапно и без приглашения — на дедовом медальоне.

— Добрый день, — сказал человек, не отрываясь от чтения. — А я уж думал, так и поеду один.

— Вы тоже до Холменграда? — спросил Матвей.

— До него самого. — Человек наконец отложил книгу и поднял глаза. Взгляд у него был цепкий, но не неприятный — такой, будто он только что вычислил о вас что-то интересное и теперь раздумывал, сказать или нет. — Маркус Овриел. Исследователь магических артефактов.