Путь в Бездну и фитнес в инвалидном кресле

Спектакль пустого тумана заканчивался. Все таяло в серости. И вот уже даже безумные крики пропали в затянувшей все вате тумана. Остался только я, пораженный и сломленный неясной картиной.

***

И раскачивается, шатается, как старый больной зуб в десне, с той же самой болью, с небольшими подтеками крови и грязи, чтобы после сорваться и пропасть. Обхватив лысую голову руками, пациент сидел на дне своего колодца. Добрая медсестра называла это место палатой. Пациент сидел на холодном полу. Подобно маятнику, он заполнял все свое нынешнее состояние движением — мерным покачиванием вперед и назад. Голова обхвачена руками, локоть коснулся колена. Три секунды — локоть коснулся колена. Еще так много надо сделать! Сосчитать покачивания вперед-назад, сосчитать цифры в обратном порядке. Поймать паука. Не дать пауку сожрать себя и поймать его прежде, чем он проснется, — иначе придется заново возрождаться из отхожего места. Лишь бы таблетки не отпускали до вечера и голова оставалась такой же ясной. Нужно записать — всенепременно нужно все записать! Столько дел, столько дел! О боже, как много дел! Но что-то же можно отложить! Паук пока спит. Шорох в коридоре, за маленьким зарешеченным окном. Уборщица машет грязной шваброй по грязному полу. Движения швабры, как и движения пациента, как и движения самой уборщицы, отработаны и четки. Они повторяются уже не один десяток лет. Уборщица не думает о таблетках, она вообще не думает, только машет тряпкой из стороны в сторону, потому что это ее обычное дело в это время.

Больной в палате-колодце встал и трижды стукнулся головой об стену — с недавнего времени он стал делать это регулярно. Уборщица обмакнула швабру в грязную воду и остановилась на несколько секунд, чтобы обдумать посетившую ее мысль: «Осточертело все, напьюсь сегодня. Может, завтра полегче будет». Ход мыслей прервал новый звук: медсестра, большая женщина, неуклюже переступала грязную лужу и смачно шлепнула тапкой. На громкий звук немедленно завыли из нескольких палат. Медсестра могла идти и думать, поэтому, пока сделала несколько шагов до уборщицы, успела смутиться своей неуклюжей полноте, расстроиться и осерчать на уборщицу.

— Вы бы тряпочку-то посильнее выжимали! — недовольно сказала медсестра, на что уборщица не отреагировала никак. Потому что и это недовольство, как и все описанные ранее движения, повторялось с безумной периодичностью.

Сидевший на дне колодца сумел поймать некий определенный ритм раскачиваний. Мысли покинули его, и он уснул с открытыми глазами и крепко зажатой в руках лысой головой. Прошлепала тряпкой уборщица. Одни и те же люди много раз прошли в одних и тех же направлениях. Наступила ночь. Безумец все раскачивался и витал где-то в далекой стране грез, в то время как в темном углу проснулся черный паук. Безо всяких потягиваний, деловито и четко он направился прямиком к безумному заложнику колодца, который добрая медсестра звала палатой. До рассвета черный паук успеет сожрать бедолагу. И все это под вой пустого коридора, по сторонам которого натыканы такие же заложники собственных мыслей.

***

Летом, между десятым и одиннадцатым классами, я умудрился устроиться работать в магазин «Тысяча мелочей». В ассортименте там был всякий хлам — такой филиал «Алиэкспресса» у вас во дворе. Хозяева магазина были родителями моей одноклассницы. Сначала они с недоверием относились ко мне. Но, поскольку у меня получалось торговать всем этим и я был довольно обязательным, вскоре их недоверие сменилось на симпатию. Мне не очень нравилось торговать, но очень нравилось, что меня хвалят, что я полезен. На заработанные деньги я тогда купил свой первый сотовый телефон. Тогда, в начале двухтысячных годов, сотовые телефоны были большой редкостью. А тот факт, что я самостоятельно заработал эти деньги, очень сильно возвысил меня в собственных глазах: ведь, в отличие от многих моих сверстников, я не жил на всем готовом и меня не баловали родители. Позже, когда после одиннадцатого класса я уехал из родного дома, этот телефон мне сильно пригодился.

Когда учился в школе, не задумывался о том, что буду делать потом. В тех обстоятельствах само по себе получение аттестата уже можно было считать достижением. Совершенно случайно я услышал от одноклассника, что железная дорога дает направление на обучение в профильный вуз. У меня не было никакой тяги к романтике железных дорог, но они обещали помочь устроиться в университет и даже обещали работу после. И я воспользовался этой возможностью и в итоге был зачислен в Уральский государственный университет путей сообщения в Екатеринбурге с проживанием в общежитии университета. Тогда мне казалось, что это решало все мои проблемы: теперь я выучусь и буду работать на железной дороге, так и сложится моя жизнь. Много позже все пойдет совсем по другому пути, ну а тогда было лето в одиннадцатом классе — последнее лето в городе Сарапуле. Мы много гуляли ночами, ночевали в саду, я наблюдал любовные похождения своего друга. Сам я у девушек успехом никогда не пользовался, но и страданий по этому поводу никогда не испытывал. Тогда увлекся одноклассницей — ну, или придумал себе такое увлечение… Она тоже любила тяжелую музыку, была сторонницей субкультуры готов, что мне тоже сильно нравилось. Естественно, ни к чему это не привело. У нее были отношения и с более взрослыми, и с детьми, и меня она отвергла, как стало потом ясно, это, наверное, было и к лучшему. Но при этом она никогда не отпускала меня, всегда держала рядом. Как это теперь модно называть — френдзона.

***

Помню один случай: мне надо было ехать в Екатеринбург подавать документы, но билеты я мог купить только ночью. Билет тогда стоил рублей триста. Это были не сильно большие, но и не малые деньги. В преддверии поездки мы напились, и ночью я пошел за билетами. Купил билеты и возвращался с железнодорожного вокзала домой пешком. Примерно через квартал от вокзала заметил, что за мной идут два человека. Причем они преследовали именно меня: я специально несколько раз перешел улицу со стороны на сторону, и они сделали то же самое. Попробовал скрыться во дворах, но в одном из дворов они меня поймали. Это были простые хулиганы. Они обшмонали мои карманы, требовали деньги, в какой-то момент захотели забрать мою куртку. Я очень умело прикидываюсь дураком, и тогда я прикинулся, что жутко напуган и просто не понимаю, чего они от меня хотят. Один из них не вытерпел этой клоунады и ударил меня по лицу. Меня покачнуло, и я сорвался бежать. Уже рассветало, на улице начали появляться люди, и поэтому те двое не стали гнаться за мной. До самого дома я бежал — и надо ли говорить, что прибежал я абсолютно трезвый!

***

Наверное, самый плодовитый этап моей писанины — это университетские годы. Так плохо и тоскливо мне, пожалуй, в жизни еще не было. Я жил в общежитии, был, напомню, подростком крайне закомплексованным, но уже тогда что-то начало формироваться во мне. Как бы ни было мне трудно, но я отказался от любых денег от своей матери. Спустя годы это кажется глупым, но тогда это имело смысл. Именно перенесенный ад выковал меня. Многое из студенческих будней сейчас неприятно вспоминать. Например, ту регулярную «шефскую» помощь, которую студенты оказывали колхозникам. В советские времена была такая практика: каждое предприятие имело подшефное сельское хозяйство. Это значит, что сотрудники предприятия участвовали в уборке урожая или в других сельхозработах. Этакий советский тимбилдинг. За предоставление рабочей силы предприятие получало скидку на овощи. Ездили на сельхозработы и студенты нашего университета. И в один из последних таких выездов девушку-студентку задавил трактор. Насмерть. Она устала и отдыхала лежа на земле, а поскольку все мы были в грязи, тракторист просто не заметил ее.

Вся эта уборочная кампания проходила в совершенно адских условиях для студентов. На улице всегда было холодно и дождливо — это осень на Урале. Нас поселили в тесный барак, окна были затянуты пленкой, стекол не было. Барак был побелен, причем буквально весь — и стены, и пол. Не хотелось рассказывать, но для полноты картины это необходимо: на улице был сельский туалет на две кабинки, он совершенно не выделялся из общей картины и тоже был полностью побелен. Одна загвоздка: туалет перед этим не помыли. То есть прямо на грязь (вы понимаете, какая грязь есть в туалете!) нанесли белила. Рядом с этим памятником сюрреализму было корыто, в котором мы умывались — естественно, ледяной водой.

Я опишу буквально один день таких сельхозработ. Подъем ровно в шесть утра. Примерно час на то, чтобы заправить постель, одеться, умыться и погрузиться в автобус, который повезет в столовую. Кормили крайне скудно: на завтрак это была пустая каша с кружкой чая. Потом нас вывозили в поля. На улице сыро, холодно и ветрено. Нас выкидывали где-то в поле, давали ведра и указывали контейнер, в который загружать картошку. Поля были от горизонта до горизонта. До этого трактор эту картошку выкопал. Нам надо было ее собирать и ссыпать в контейнер. Студенты старших курсов были нашими надзирателями. Они нас беспрестанно подгоняли и в целом контролировали нашу деятельность. Казалось бы, ничего такого: на свежем воздухе, с друзьями-студентами. Но есть несколько но. Нам было по семнадцать лет. Никто никого не знал. Мы были постоянно голодные. Постоянно в сырой одежде. К тому же там не было душа — от слова «совсем». Ополоснуть себя можно было холодной водой в корыте на улице. И это продолжалось месяц.

Я думаю, не стоит удивляться, что та девушка, грязная, голодная и злая, так устала, что прилегла прямо на землю. Думаю, тракториста винить тоже не следует: заметить ее было крайне трудно.

Мы ели сырую картошку, морковку и все те овощи, которые собирали.

***

За месяц рабского труда в колхозе нам заплатили по 900 рублей. Естественно, вчерашние школьники тут же бросились пропивать нежданные капиталы. Тогда начались первые стычки со старшими курсами. В универе была натуральная дедовщина: те, кто прожил в общежитии больше года, чувствовали свое превосходство над бывшими школьниками. Довольно часто можно было наблюдать картину, когда с верхних этажей по водосточной трубе или по связанным простыням спускался очередной первокурсник и бежал ночью за пивом для старших. Как ни странно, сломанные спины и падения были всего два раза. Нам, вчерашним школьникам, было очень страшно. Всегда, когда ночью по коридору кто-то шел, мы молились про себя: «Лишь бы не в нашу комнату!» Из взрослых на все общежитие было несколько семей, которым в принципе не было дела до нас, и вахтерша, которая следила за тем, чтобы не курили на этажах.

В какой-то день, точнее, вечер, к нам не стали стучать: дверь открыли решительно с ноги, сорвав хилый замок и петли. Вошли три второкурсника, бывшие детдомовцы, пьяные. Может, они даже были в хорошем настроении, но молодая кровь и алкоголь требовали драки. Поэтому, почти без разговоров, они начали бить самого хилого из нас. В ужасе мы просто сидели и смотрели. Наверняка стоило заступиться за товарища — и отхватить вместе с ним. Но нам было страшно. Мне было страшно. Мне было очень страшно. Самое страшное в этом было, что все это не закончится в течение пяти лет. То есть, конечно, ко второму курсу к нам уже относились более-менее нормально. Но требовалось поддерживать дедовщину, то есть угнетать первокурсников. Я никогда не любил людей и мне никогда ничего от них не надо было, но, чтобы не быть чмо, надо было учить жизни молодых. Основной урок заключался в уважении к более старшим. Почему-то урок этот можно было преподать только кулаками. Как бы пропадало из виду, что разница между 17 и 18 годами, да даже между 17 и 22, вообще несущественная. То есть мое личное мнение: людей моложе 30 лет не существует. Моложе 30 лет — личинки человека. Будущие люди, но еще далеко не люди.

***

И при всем при этом у меня не было денег. То есть их не было даже буквально на еду. Поэтому я быстро устроился на стройку, где зарабатывал сто рублей в день — этого хватало на две банки пива и на какую-то лапшу быстрого приготовления. Иногда получалось скопить на килограмм пельменей. Уникальные пельмени «Три молодых бычка» стоили очень дешево, но, судя по вкусу, их делали из окурков. Они неплохо утоляли голод; если зажать нос, их можно было есть. Поэтому они стали моим главным блюдом на следующие пять лет. Я вставал рано утром, с трудом отсиживал пары, быстро закидывал в себя горсть пельменей и шел на стройку, где до самого позднего вечера вкалывал простым разнорабочим. На первом курсе было очень тяжело, единственная цель была — не вылететь на первой же сессии.

По итогу я не только справился с этой задачей, но даже получил по окончании вуза приглашение в аспирантуру от заведующего кафедрой. Хотя диплом у меня был обычным — синим. Этим приглашением я не воспользовался, поскольку к тому времени уже понял, что строить железные дороги мне неинтересно. Гораздо больше меня привлекала электроника, а именно радиотехника. К концу первого курса я собрал миниатюрный радиопередатчик, чтобы проще было сдать экзамен по химии. Сигнал спокойно ловился на миниатюрное радио. И идея была продиктовать ответ на билет одногруппнику из коридора. Но по какой-то причине (то ли из страха быть пойманным, то ли еще почему) устройство класса «профессор — лопух, но аппаратура при нем» так и не было использовано на практике. Я просто выучил предмет и сдал экзамен на свою пятерку, ведь химию я любил даже в школе.

Всегда, когда оставался один, что было довольно редко, я писал…

***

«Делай свое дело! Ну же — делай свое грязное дело!» Надорванный голос солиста «Биопсихоза», немало обработанный электроникой, ревел созвучно инструментам. Ненависть в голосе, ненависть в каждом аккорде. Если закрыть глаза и сосредоточиться на звуке, то сразу представляется картина, будто из колонок разливается по комнате концентрированная злоба. Тщательно просеянная, упакованная и продуманная. Осознанная злоба, с горечью и болью. Черно-фиолетовой вуалью она окутывает голову слушающего, погружая его в темные грезы, которые пережил сам автор и исполнитель. Именно так ценитель находит нечто прекрасное в горах, тоннах и километрах серой посредственности. Только лишь по этому состоянию. И только по нему можно вообще узнать музыку, познать ее тайную власть над окружающим. Проникнувшись и пропитавшись насквозь этим ревом сорванных в хрип голосов, автоматными очередями барабанных дробей, безумным воем гитар и синтезаторов — только так можно услышать гармонию в этой мнимой какофонии. Пережитые ощущения уже никогда не забудутся, и жажда испытать их по новой вернется очень скоро. Очень скоро та самая концентрированная злоба или боль с отчаянием не просто обволакивают слушающего, но и его самого делают частью этой гармонии. Сопереживание становится полным, а тяга к подобным эмоциям — непреодолимой. И совершенно неважными становятся слова песни, в которых клянут жестоких богов или им же грозят страшной местью. Голос, как и сами слова, становится инструментом, неотъемлемой частью этой удивительной картины, нарисованной звуками. Но что-то на фоне мешает и жужжит, заставляя открыть глаза и оторваться от этого удивительного сна наяву. «Как ты можешь слушать это? Это же ужасно, здесь нет музыки, один крик и какой-то грохот. У меня уже голова болит, как можно такое слушать постоянно?»

Покорно, с улыбкой, выключаю звук. И неловко от этой улыбки, самостоятельно забравшейся на лицо. Все равно что улыбаться просьбе слепого выключить свет.

***

Справедливости ради стоит отметить, что с творчеством группы «Биопсихоз» я познакомился уже в конце университета. Тогда меня завораживала группа «Психея». Но, к сожалению, хронологию всех своих рассказов мне восстановить не удастся. Просто это написано примерно в то время.

***

Еще немного времени пройдет, и уже даже этих слов не станет. Сейчас нет ничего. И никого нет. Ни к кому не обращаясь, сижу на камне посреди тумана. Под ногами только грязь, над головой только дождь. Никакого тепла, никакого света. Я хочу Пустоты и Покоя. В очередной раз что-то незаметно поменялось. И вокруг пусто, внутри пусто. И меня уже нет, я сам туман. Я покрываю собой — плотной коркой — тело планеты. Колыхаюсь и пожираю ее. Меня рвет и пучит войнами, геноцидами. Но я продолжаю становиться все плотнее и плотнее. Мой аппетит неутолим. Иногда смельчаки зажигают факелы, поднимают вилы и идут воевать со мной. Рубят ветер, просеивают воду. Но от этого умирают сами. А я прячу их тела в земле, чтобы после положенного круга употребить их по новой. Когда-то у меня была мечта: собрать большие корабли и разнести себя по многим планетам. Сожрать их и двинуться еще дальше. Но я стал слишком тупым, жирным и ленивым. Уже не способен создать ничего, кроме продуктов своей жизнедеятельности — гор трупов, спрятанных в земле или просеянных через горнила печей. Но я не грущу по этому поводу, ведь я жру, я сыт и буду сыт, пока не сдохну. Значит, я чего-то добился и достиг.

Зеркало, лежавшее передо мной и показывавшее все сказанное выше, лопнуло и растаяло холодными серыми струйкам дыма, а я вновь остался один. И уже вовсе ни к кому не обращаясь, забылся сном без сновидений. На этот раз я точно спал и сердце мое не билось.

***

Про свое сердце расскажу подробнее. Может, это связано с потерей чувствительности, может, еще с чем, но довольно продолжительное время я не мог прощупать собственный пульс. Ни на шее, ни непосредственно над сердцем. При этом супруга отчетливо слышала мое сердцебиение — чересчур сильные удары. Наверняка это было не так. Но меня посетила мысль, что Новый Завет Библии — это не история жизни одного человека, а учебник, как каждому надо прожить жизнь. Ведь если вдуматься, то там описана жизнь удивительного человека, который всегда верил в собственные убеждения, в собственный путь и на своем пути пытался дарить добро всем. Я верующий человек. Верю в Бога. Но не верю ни в одну религию. Несомненно, они имеют что-то общее. Но вера и религия — абсолютно разные вещи. Например, огонь и вода есть на земле. Это две стихии огромной разрушительной мощи, но также могущие нести огромную пользу. Вот у религии и веры примерно столько же общего. Но это только мое мнение. Так о чем это я? Как известно, свой жизненный путь Иисус закончил, воскреснув. Так и каждому, по моему мнению, необходимо духовно воскреснуть. По первым страницам этой моей книги понятно, что жизнь у меня была не из легких. Наверняка мое увлечение готикой, тяжелой музыкой, депрессивными состояниями — результат этой непростой жизни. Все это время я не верил в Бога. Точнее, верил, но считал себя сторонником Тьмы. А что-то изменилось во мне ближе к 30 годам, когда я уже точно знал, что неизлечимо болен, точно знал, что меня ждет, но уже осознал, что я осколок Бога, частица Света и это никак не связано с моей болезнью. Позже я обязательно расскажу, что никогда не молил о том, чтобы она прошла. Ведь в какой-то момент времени мое сердце, по моим мыслям, остановилось. Однако сейчас оно бьется, как и прежде. Я чувствую каждый его удар. Я ощущаю каждый его удар, и как никогда я хочу жить дальше. Скептики увидят в этом только лишь подобие той мысли, что под пулями в окопах неверующих нет. Я же считаю свое перерождение неизбежным этапом. То есть неважно когда, но оно бы все равно произошло. И оно рано или поздно произойдет с каждым. Наверняка у кого-то эта моя книга не вызовет доверия и автор покажется очередным «веруном». Но смею заверить: Свет невозможно познать, не познав Тьмы. И если делить книгу на части, то эту часть, несомненно, можно назвать «Падение в бездну». Вся моя жизнь с самого моего рождения подталкивала меня к этой бездне. Я покорно шел, вдохновляясь мрачными идеями и подростковой тягой ко всему потустороннему и злому. Но в какой-то момент времени я изменился. Жизнь моя от этого не наладилась, но, во всяком случае, я смирился со своим путем. Я пытаюсь нести добро. И, подобно Иисусу, я воскрес (метафорически и духовно).

***

Ониксовая чернота зеркальной глади небольшой лужи пошла мелкой рябью. Серая бумажная маска выпрыгнула на поверхность озорной рыбкой и тут же прекратила всякое движение. Черная лужа с бумажной маской в центре сделалась единым неподвижным элементом серого пейзажа. Серый асфальт, весь в паутине трещин, с черной мертвой травой. Мусор и липкая коричневая грязь. Все-таки как-то не так смотрится эта стеклянная лужа посреди всего этого. Карикатурное лицо на маске улыбнулось, после оскалило пустой провал рта в жуткой усмешке. Чуть приоткрытые рисованные глаза округлились, добавили безумия. Вся маска ожила — не маска уже, лицо. Оно покрылось морщинами злобы и страха, задергалось вначале, а после движение слилось в неясную размытую мешанину, в которой четко различались только растянутый в неестественном оскале рот и пустые провалы глазниц. Маска начала подниматься вверх, увлекая за собой остекленевшую чернь воды. Совсем быстро выросло существо в стеклянном черном балахоне с удивительной маской на лице. Встряхнулось, как мокрая собака. По балахону прошла мелкая рябь и хрустальный тонкий звон. Существо повернулось на восток и неспешно двинулось в сторону восходящего Черного Солнца. Разруха мира и окоченелые внутренности старой эпохи совершенно не трогали его черное нутро. Черная радость и сбывшаяся надежда исходили от него подобно тленному запаху. И от недоброй этой ауры завыли выжившие чуткие псы, замерли крысы, остатки нелепой жизни испугались еще раз. Но твари не было дела до дрожащей фауны мертвых городов. Не было дела до сотен стен, что поломанными зубами вставали на ее прямом, как натянутая струна, пути. Долго продолжалась дорога чужеродного создания, и закончилась она на обрыве той самой черной скалы на берегу моря, которую эонами держал корнями окаменевший дуб-великан. Закаменелое дерево признало старого знакомца. От дерева так же веяло черной злобой и радостным ожиданием. Чернотой подернулся серый горизонт. Великое Темное Пламя разгоралось на самой кромке его. В голос выли уже не только собаки и прочие твари, но и сам ветер. Горы и море. Ужасный пожар быстро разрастался, оставаясь по форме гигантским кругом с темной огненной аурой по контуру. Становилось все темнее. Агония сводила судорогой корку мира, но хлещущие потоки огня не могли ничего поделать с рассветным Черным Светилом. Мрак поглощал все. Все застывало навеки в черноте Пустоты — время, звук, материя. Ужас и боль — все это неизбывно теперь для всего оставшегося здесь. Чернота сковала небосвод целиком. В новой вековечной ночи не стало уже ни земли, ни неба. Вокруг только жуткий вой и рев, грохот, скрежет, свист, вечная агония гибнущего мироздания. Среди непроглядного мрака горел красным рот, растянутый в невероятно широкой усмешке, и пустые красные глазницы. Бледнее выделялся кровавым огнем иссохший стан дерева. Они уйдут отсюда только с последним хрипом отжившей свое материи. А пока они наблюдают результаты своих трудов.

***

Я много писал. Не всегда то, что я писал, было понятно даже мне. Я крайне неохотно давал это читать кому-либо. Но с одной далекой знакомой все же делился. То ли она просто хотела меня поддержать. Может, эти рассказы действительно вызывали в ней какие-то эмоции. Говорила, что ей нравится. Мы подолгу могли обсуждать написанное. Никогда не видел ее лично, и познакомились мы в популярных тогда чатах. Позже, когда я был уже на флоте, написал ей, что, возможно, когда-нибудь я буду проездом в Израиле и мы сможем увидеться. Чем немало ее испугал — ведь у нее был муж и двое детей.

***

С большим трудом я закончил первый курс. Мне не было куда и к кому ехать. Поэтому я наслаждался одинокой жизнью в общежитии и все еще перебивался случайными заработками. В самом конце первого курса мы обмывали очередной экзамен и в какой-то момент отправились опять за пивом. На выходе из магазина нас встретила группа, человек шесть. Довольно быстро они выяснили, что денег у нас нет, и начали драку. Я был самый длинный и тощий, поэтому начали с меня. Как-то мне удалось избежать больших повреждений: синяков почти не было, но очень больно было открывать рот, трудно было говорить и есть. Я понимал, что именно алкоголь довел меня до этого, поэтому бросил пить и не пил месяца три-четыре. Стоит ли говорить, что это были самые продуктивные месяцы моей жизни в Екатеринбурге? Да, мне было страшно пить, входить в тот же магазин: просто боялся нового избиения. Но при этом я умудрился устроиться на работу в университет компьютерным специалистом — эникейщиком. У нас там был целый отдел из студентов. С учетом пенсии по потере кормильца я стал зарабатывать неплохие деньги. Конечно, все относительно: я жил в общежитии, то есть почти не платил за жилье; был крайне непритязателен в еде, очень редко покупал себе новую одежду (эти привычки, кстати, и сейчас остались). Но тогда это был огромный прорыв: я занимался тем, что мне нравилось, перестал безумно уставать на стройке, зауважал сам себя. Я помогал решать компьютерные проблемы преподавателям, иногда и своим.