Человек, который разучился спать

На четвертый день он решился. Утром, принеся господину завтрак — яйцо всмятку и ломоть хлеба, — он сел на стул рядом с диваном и сказал:

— Сударь, мне нужно с вами поговорить.

Пробужденный медленно повернулся. Лицо его осунулось, щеки впали, но глаза — глаза горели все тем же ровным, негаснущим пламенем.

— Говори, Верный.

— Сударь, я служу вам уже почти неделю. Я помог вам в битве с… с тем, на шпиле. Я тащил вас на себе через полгорода. Я не жалуюсь, нет. Но я хочу понять. — Мартен запнулся, подбирая слова. — Я хочу понять, что вы видите. Почему вы воюете с флюгерами. Почему вы не спите. Что такое этот ваш Сумрак. Объясните мне. Просто. Как ребенку. Потому что я, наверное, и есть ребенок в этих делах.

Пробужденный сел на диване. Долго смотрел на Мартена, словно видел его впервые. Потом улыбнулся — впервые за много дней. Улыбка у него была странная: печальная и светлая одновременно.

— Ты хочешь понять, — повторил он. — Это хорошо. Это значит, что семя уже брошено в почву. Хорошо, Верный. Я объясню. Но не здесь. Здесь стены слушают. Пойдем в сад.

Они вышли в сад — маленький, запущенный, заросший ежевикой и одичавшими розами. В центре сада стояла каменная скамья, увитая плющом. Пробужденный сел на скамью и жестом пригласил Мартена сесть рядом. Солнце уже поднялось над крышами и припекало довольно сильно. Где-то в ветвях старой яблони пел дрозд.

— Представь себе, — начал Пробужденный, глядя на яблоню, но явно видя что-то иное, — представь себе огромный театр. Сцена, бархатные кресла, позолоченные ложи, хрустальная люстра под потолком. И на сцене — актеры. Они играют пьесу. Играют с таким мастерством, что зрители забывают, что это театр. Они плачут, смеются, любят, ненавидят вместе с актерами. А теперь представь, Верный, что зрители заснули. Прямо в креслах. И им снится, что пьеса продолжается. Что актеры все еще на сцене. Что мир — это то, что они видят на подмостках. А на самом деле занавес давно опущен. Актеры ушли в гримерные. Свечи погасли. И только один человек в зале не спит. Он сидит в темноте и смотрит на пустую сцену. И знает: то, что снится остальным, — неправда.

Он замолчал. Дрозд на яблоне заливался трелью. Мартен слушал, затаив дыхание.

— Этот человек, — продолжал Пробужденный, — я. Не в том смысле, что я особенный. Нет. Просто я перестал спать. Случайно. Или по воле судьбы. И когда ты не спишь достаточно долго, Верный, пелена спадает с глаз. Ты начинаешь видеть вещи такими, какие они есть. Ты видишь, что церковь — это не церковь, а передатчик Иллюзии. Что мэр — не мэр, а марионетка в руках Сумрака. Что газета, которую ты разносишь каждое утро, — это не новости, а инструкции для спящих. Ты видишь мир без прикрас. И это зрелище, скажу я тебе, не для слабонервных.

— Но почему вы решили, что должны с этим бороться? — спросил Мартен. — Если все спят и счастливы во сне, может, пусть спят? Вы бы могли просто уехать. В Париж. В Марсель. Куда угодно. Жить своей жизнью. Зачем вам эта война?

— Потому что сон — это смерть, — тихо, но твердо ответил Пробужденный. — Медленная, незаметная, уютная смерть. Люди не живут, Верный. Они функционируют. Они едят, чтобы работать, работают, чтобы есть, и так по кругу, пока не упадут в могилу. Они не задают вопросов. Они не ищут истины. Они боятся тишины, потому что в тишине можно услышать голос собственной души. А душа, Верный, — она у них давно мертва. Задушена подушкой комфорта. И я… я не могу просто смотреть на это. Я должен что-то делать. Даже если мои попытки смешны. Даже если я терплю поражение. Лучше сражаться и проигрывать, чем спать и не знать, что ты спишь.

Мартен долго молчал, переваривая услышанное. Слова господина падали в его душу, как тяжелые камни, поднимая муть со дна.

— Значит, — медленно произнес он, — тот флюгер…

— Это не флюгер.

— Хорошо. Тот, кого вы называете Золотым Петухом… вы действительно верите, что он — причина всеобщего сна?

— Не причина. Символ. Инструмент. Один из многих. У Иллюзии тысячи лиц, Верный. Петух на шпиле — только самое заметное. Есть и другие. Например, часы на башне мэрии. Ты думаешь, они показывают время? Нет. Они отмеряют ритм сна. Тик-так, тик-так — это гипнотический ритм, который погружает людей в транс. Или газета «Утренний вестник», которую ты разносишь. Ты когда-нибудь читал ее?

— Я не умею читать, — напомнил Мартен.

— И слава Богу. Потому что каждая буква в этой газете — заклинание. Каждая статья — приказ спать дальше. «Цены на зерно выросли», «В Париже открылась новая выставка», «Граф де Монтобан дал бал в своем поместье» — это не новости. Это колыбельная. Шепот Сумрака: «Спите, спите, все хорошо, ничего не меняется, думать не надо, живите как жили».

Мартен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил, как каждое утро забирал в типографии пахнущую краской кипу газет и развозил ее по городу. Вспомнил, как люди жадно хватали эти листы, пробегали глазами по строчкам и становились… какими? Успокоенными? Усыпленными? Он никогда не думал об этом раньше.

— Что же мне делать? — вырвалось у него. — Если все, что я делал, — разносил колыбельные?..

— Ты уже делаешь, — Пробужденный положил руку ему на плечо. Худая, костлявая рука, но жест был теплым. — Ты служишь мне. Ты — мой оруженосец. Мой глашатай. Единственный человек в этом городе, который хотя бы задает вопросы. Это больше, чем делают все остальные.

В этот момент произошло нечто странное. Дрозд на яблоне вдруг прервал свою песню, издал какой-то сдавленный писк и затих. В саду стало неестественно тихо. Даже цикады замолкли. А затем Мартен услышал звук — низкий, вибрирующий, похожий на гудение шмеля, только гораздо глубже. Звук шел откуда-то из-за каменной ограды сада.

— Что это? — прошептал он.

Пробужденный напрягся. Глаза его сузились.

— Оно, — сказал он. — Я ждал этого. Сумрак узнал, что у него появился противник. Он посылает своих слуг.

Из-за ограды медленно, словно нехотя, поднялось облако. Нет, не облако — рой. Тысячи, десятки тысяч крошечных мошек, серых, полупрозрачных, мерцающих в солнечном свете. Они висели в воздухе над садом, и их гудение складывалось в слова. Мартен не слышал их ушами — он слышал их где-то внутри головы, в той области, которую не назовешь ни мыслью, ни чувством.

«Спи… спи… не противься… ты устал… закрой глаза… все будет хорошо… сон — это покой… зачем тебе истина, если можно спать…»

Мартен почувствовал, как веки его наливаются свинцом. Голова закружилась. Он попытался встать со скамьи, но ноги не слушались. Краем сознания он увидел, как Пробужденный тоже пошатнулся, схватился за спинку скамьи. Лицо его побелело.

— Это они… — прохрипел рыцарь. — Пыльца Сна… Верный… не поддавайся… думай о чем-нибудь… о чем-нибудь, что не дает тебе спать…

Мартен отчаянно цеплялся за реальность. Но мысли путались. Он вспомнил море. Марсель. Корабль. Чайки кричат над волнами. Соленый ветер в лицо. Билет. Он копил на билет. Он хотел уплыть. Уплыть далеко-далеко…

«Уплыть… уплыть… во сне… во сне можно уплыть куда угодно… закрой глаза… и ты уже там…»

— Нет! — закричал он, не узнавая собственного голоса. — Нет! Я не сплю! Я бодрствую!

Он ущипнул себя за руку, сильно, до крови. Боль пронзила сознание, разорвала липкую пелену. Рой мошек дрогнул. Гудение стало громче, агрессивнее. Но Мартен уже стоял на ногах. Он схватил с земли сухую ветку и швырнул ее в середину роя. Ветка пролетела сквозь мошек, не причинив им вреда, но жест был важен.

— Прочь! — закричал он. — Прочь отсюда! Мы не спим!

И тут Пробужденный, превозмогая слабость, поднял с земли горсть сухой земли и мелких камешков и швырнул ее в рой. Пыль и песок ударили по мошкам, и те, словно по команде, начали рассеиваться. Гудение стихло. Через минуту над садом снова сияло солнце, пел дрозд, и ничто не напоминало о странном нашествии.

Мартен стоял, тяжело дыша. Сердце колотилось, в голове шумело. Он посмотрел на свою руку — та, которую он ущипнул, кровоточила. Потом перевел взгляд на господина. Пробужденный сидел на земле, прислонившись спиной к скамье, и улыбался.

— Ты сделал это, Верный, — сказал он. — Ты не уснул. Ты победил.

— Что… что это было?

— Авангард. Разведка. Сумрак проверял нас на прочность. — Пробужденный с трудом поднялся, отряхнул сюртук. — Теперь он знает, что мы опасны. И теперь, Верный, начнется настоящая война.

Вечером того же дня Мартен Гупиль сидел на крыльце дома и курил трубку. Впервые в жизни. Он купил ее днем в табачной лавке, вместе с кисетом дешевого табака, и теперь неумело пускал дым в вечернее небо. Ему нужно было подумать. Или, наоборот, перестать думать — он еще не решил.

Итак, он только что своими глазами видел рой мошек, которые говорили у него в голове. Или ему это показалось? Может, это было массовое помешательство? Может, в саду просто распылилась какая-то пыльца с яблони, и оба — он и господин — надышались ею и у них начались галлюцинации? Это объяснение было разумным. Утешительным. Таким, какое дал бы любой нормальный человек.

Но Мартен Гупиль уже не был уверен, что хочет быть нормальным человеком. Нормальные люди спят. Нормальные люди читают газеты и верят им. Нормальные люди не задают вопросов. А он, Мартен, задал. И теперь обратной дороги, кажется, не было.

Из дома вышел Пробужденный. Он переоделся в свежую рубашку, и шрам на лбу уже не казался таким страшным. В руке он держал новый жезл — видимо, нашел в чулане запасную трость, и теперь прилаживал к ней какой-то кристалл.

— Завтра, — сказал он, присаживаясь рядом с Мартеном на ступеньку, — мы нанесем удар по второму источнику Иллюзии. По часам на башне мэрии. Ты готов?

Мартен затянулся трубкой, выпустил клуб дыма и посмотрел на закат. Солнце садилось за холмы, окрашивая виноградники в цвет старой меди. Где-то далеко, на башне мэрии, били часы. Бом-бом-бом… семь ударов.

— Я готов, сударь, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Но у меня есть одно условие.

— Какое?

— Вы научите меня читать.

Пробужденный удивленно поднял брови.

— Читать? Зачем?

— Я хочу прочитать «Утренний вестник». Сам. Своими глазами. И понять, правда ли это колыбельная или просто плохая газета. Я хочу сам решать, чему верить.

Пробужденный долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Хорошо, Верный. Я научу тебя. Буква за буквой. Слово за словом. Истина начинается с умения читать.

Солнце село. Над Сен-Леон-ле-Брюм опустилась ночь. Город спал. В окнах гасли огни. И только в одном доме на улице Виноградной до рассвета горела свеча. Доктор философии Эмиль Флориан, именующий себя Пробужденным, учил почтальона Мартена Гупиля азбуке. «А» — это «арбуз». «Б» — «башня». «В» — «ветер». Буквы ложились на бумагу, кривые и неуклюжие, но живые. И Мартен, выводя их дрожащей рукой, чувствовал странное волнение — словно он не просто учит алфавит, а открывает дверь в новый мир.

Кто знает, может быть, именно с этих букв и начнется великое пробуждение? А может быть — великое разочарование. Пока что на весах судьбы качались обе чаши, и ни одна не перевешивала.

Глава IV, в которой Мартен Гупиль учится читать и делает первое открытие, Пробужденный готовит наступление на Часовую Башню, а город Сен-Леон-ле-Брюм живет своей обычной жизнью, не подозревая о надвигающейся буре

Утро выдалось серым и влажным. С холмов спустился туман, укутав виноградники плотной ватной пеленой. В такие дни Сен-Леон-ле-Брюм казался призраком — очертания домов расплывались, звуки приглушались, и даже собственные шаги по булыжной мостовой звучали неестественно тихо, словно город обернули в одеяло.

В доме на улице Виноградной горела свеча. Мартен Гупиль сидел за кухонным столом, высунув кончик языка от усердия, и выводил на обрывке оберточной бумаги кривые, пляшущие буквы. Пробужденный стоял у него за спиной, заложив руки за спину, и наблюдал за работой ученика с выражением сдержанного удовлетворения.

— «М… А… Р…» — читал Мартен по слогам, водя пальцем по бумаге. — «Мар… тен». Это я! Сударь, это я! Я написал свое имя!

— Ты написал половину своего имени, — поправил Пробужденный, но в голосе его не было строгости. — Вторая половина — «тен» — пишется не через «э», а через «е». Но для первого раза неплохо. Весьма неплохо.

Мартен откинулся на спинку стула и вытер пот со лба. За три дня он выучил уже семнадцать букв. Дело шло медленно, со скрипом, но шло. Каждая новая буква давалась с боем, как крепостная стена, но взятая, она уже не отдавалась назад. «А» — арбуз, арка, ангел. «Б» — башня, булка, буря. «В» — ветер, виноград, вода. Буквы складывались в слоги, слоги — в короткие, угловатые слова, и каждое такое слово было для Мартена маленьким чудом, вроде тех фокусов, что показывал на ярмарке заезжий фокусник.

— Зачем вам вообще учить меня? — спросил он однажды, разминая затекшую руку. — Я же простой почтальон. Мне бы письма разносить, а не книги читать.

— Ты сам попросил, — напомнил Пробужденный.

— Ну, попросил. А вы согласились. Почему?

Пробужденный подошел к окну, долго смотрел в туманное ничто за стеклом. Потом повернулся и сказал:

— Потому что чтение — это оружие, Верный. Более грозное, чем меч или копье. Спящий человек не читает. Он скользит глазами по строчкам, но не понимает смысла. Он видит слова, но не слышит голоса, который за ними стоит. А тот, кто умеет читать по-настоящему, — тот слышит. Он слышит автора, даже если автор умер сто лет назад. Он слышит правду, даже если она спрятана между строк. Он слышит ложь, даже если она красиво упакована. Я учу тебя читать, чтобы у тебя было оружие. Потому что Сумрак боится грамотных.

Мартен задумался над этими словами. В них что-то было. Что-то важное, что он пока не мог ухватить до конца, но чувствовал — нутром чувствовал, — что господин прав.

— Ладно, — сказал он, берясь за перо. — Тогда давайте дальше. Какая следующая буква?

— «Д», — ответил Пробужденный. — Дом, дорога, дерево.

— И «дурак», — добавил Мартен и усмехнулся.

— И «дурак», — согласился Пробужденный, и впервые за долгое время они оба рассмеялись.

Так проходили дни. Утром — уроки грамоты, днем — подготовка к новой вылазке, вечером — долгие разговоры в саду. Пробужденный рассказывал о своих планах, о грядущей битве с Часовой Башней, о том, как важно остановить ритм, который гипнотизирует город. Мартен слушал, кивал, но все чаще ловил себя на мысли, что воспринимает слова господина не как бред сумасшедшего, а как… ну, скажем так, как поэзию. Как странную, темную, но по-своему красивую поэзию.

Он все еще не верил в Сумрак. Во всяком случае, так ему казалось. Но он уже не мог просто отмахнуться от слов Пробужденного. Слишком много странного произошло за последние дни. Слишком ярким было воспоминание о рое мошек и голосах в голове. И потом — была еще одна вещь, о которой Мартен никому не рассказывал. Даже господину.

Дело в том, что он начал замечать.

На второй день после нападения мошек он отправился в город за продуктами. И, шагая по знакомым улицам, вдруг остановился как вкопанный. Он увидел то, чего не замечал раньше. А может, этого и не было раньше. Но теперь — было.

Люди на улицах двигались как-то странно. Не все, но многие. Они шли слишком ровно, слишком синхронно, словно маршировали под неслышную музыку. У них были пустые глаза — не злые, не добрые, просто пустые, как окна заброшенного дома. Булочник месил тесто, но движения его были механическими, как у заводной игрушки. Цветочница на углу улицы Сен-Жак перебирала свои букеты, но делала это так монотонно, словно выполняла ритуал. И ритм — везде был ритм. Тик-так, тик-так — стучали часы на башне мэрии. Бом-бом-бом — отбивали они каждый час. И каждый удар словно накладывал новую пелену на глаза прохожих.

«Что за чертовщина, — подумал Мартен. — Может, это я схожу с ума? Может, это от недосыпа? Рядом с сумасшедшим поневоле сам станешь сумасшедшим».

Но червь сомнения уже точил его изнутри. И остановить это точение было невозможно.

На пятый день обучения грамоте Мартен сделал первое самостоятельное открытие. Пробужденный ушел в город — ему, видите ли, понадобились какие-то особые свечи для предстоящего ритуала, — а Мартен остался дома один. Он сидел на кухне, повторял буквы и вдруг заметил на подоконнике старую газету. «Утренний вестник». Тот самый, который он разносил каждое утро.

Раньше он не обращал на газету внимания. Буквы были для него просто черными закорючками на серой бумаге. Но теперь… теперь он знал семнадцать букв. И он решил попробовать.

Он взял газету и начал разбирать заголовок. Медленно, по буквам.

«У… Т… Р… Е… Н… Н… И… Й…»

«Утренний». Получилось! Он прочитал слово! Первое слово в своей жизни, прочитанное в настоящей газете!

«В… Е… С… Т… Н… И… К…»

«Вестник». «Утренний Вестник». Он прочитал название!

Сердце его колотилось от волнения. Он перевернул страницу и попытался прочитать статью. Дело шло туго. Многие буквы были еще незнакомы. Но несколько слов он разобрал.

«М… Э… Р…»

«Мэр».

«Б… А… Ш… Н… Я…»

«Башня».

«Ч… А… С… Ы…»

«Часы».

Мэр. Башня. Часы. В газете писали о башне мэрии и о часах. Мартен напряг память, пытаясь вспомнить, о чем говорили люди, когда читали этот номер. Кажется, что-то о ремонте. Да, точно. Мэр распорядился отремонтировать часовой механизм.

Но тут его внимание привлекло другое слово. Оно было набрано мелким шрифтом, почти незаметное среди остальных. Мартен с трудом разобрал его:

«С… Л… У… Ш… А… Й… Т… Е…»

«Слушайте».

Слушайте? Слушайте что? Кого? Он попытался прочитать дальше, но остальные буквы были слишком сложны. Он смог разобрать только два слова: «…каждый удар…»

«Слушайте… каждый удар…»

Холодок пробежал по спине Мартена. Он отложил газету и долго сидел неподвижно, глядя в стену. Ему вспомнились слова Пробужденного: «Каждая статья — приказ спать дальше. Это не новости. Это колыбельная».

Совпадение? Может быть. В конце концов, он прочитал только обрывки фраз. Может, там было написано что-то совсем другое, а он, по неграмотности, все перепутал. Может, там было: «Слушайте, горожане! Каждый удар часов возвещает о начале праздника!» Или что-то в этом роде.

Но червь сомнения внутри него уже не точил — он грыз. И грыз с аппетитом.

Когда Пробужденный вернулся домой с охапкой черных свечей и стеклянной банкой, полной какой-то светящейся жидкости, Мартен молча протянул ему газету и указал на прочитанные слова.

— Я прочитал это, — сказал он. — Что здесь написано дальше?

Пробужденный взял газету, пробежал глазами по строчкам и усмехнулся — сухо, невесело.

— Здесь написано: «Слушайте бой часов на башне мэрии. Каждый удар наполняет ваши сердца спокойствием и умиротворением. Не противьтесь этому чувству. Оно несет вам здоровье и долголетие. Помните: беспокойство сокращает жизнь. Тишина и покой — залог счастья». Это официальное объявление мэрии. И оно, Верный, — прямой приказ Сумрака. Замаскированный под заботу о гражданах.

Мартен почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он сел на стул и закрыл лицо руками.

— Значит, это правда, — прошептал он. — Все, что вы говорили… это правда.

— Это правда, — тихо ответил Пробужденный. — Ты сам ее увидел. Теперь ты тоже не спишь.

Весь оставшийся день Мартен ходил сам не свой. Мир вокруг него изменился. Те же самые улицы, те же самые дома, те же самые люди — но теперь он видел их иначе. Он видел ритм, которому они подчинялись. Он видел пустоту в их глазах. Он видел часы на башне мэрии, которые отсчитывали не время, а удары колыбельной.

К вечеру он принял решение.

— Сударь, — сказал он, когда Пробужденный зажег первую из черных свечей и начал чертить мелом на полу странные знаки, — я пойду с вами. На Башню. Я помогу вам остановить часы.

— Ты уверен?

— Уверен. — Мартен посмотрел на свои руки — руки, которые научились писать буквы. — Я не хочу больше спать. Я хочу видеть. Даже если это страшно.

Пробужденный ничего не ответил. Он только кивнул и протянул Мартену одну из черных свечей.

— Тогда готовься. Завтра на рассвете мы выступаем. И помни: Часы — это не просто механизм. Это живое существо. У него есть сердце. И это сердце нужно остановить.

Ночь перед вылазкой была долгой и тревожной. Мартен почти не спал (теперь он понимал, почему его господин не спит вовсе — во сне таилась опасность). Он лежал в своей каморке, смотрел в потолок и слушал, как ветер раскачивает ставни. Где-то вдалеке, каждые четверть часа, били часы на башне мэрии. И каждый удар теперь звучал для него не просто как звук. Он звучал как команда.

«Спи… спи… спи…»

Но Мартен не спал. Он бодрствовал. И в руке его была зажата черная свеча — оружие против Сумрака. Оружие, в силу которого он пока не верил до конца, но которое — он чувствовал это — изменит все.

Рассвет приближался. Город спал. Но в доме на улице Виноградной уже не спал никто.

Глава V, в которой Пробужденный и его оруженосец штурмуют Часовую Башню, Мартен Гупиль слышит голос Механизма, а время в Сен-Леон-ле-Брюм останавливается — но совсем не так, как они планировали

Рассвет еще только брезжил над холмами, окрашивая туман в бледно-розовый цвет, а две фигуры уже крались по пустынным улицам Сен-Леон-ле-Брюм. Впереди, закутанный в черный плащ, с жезлом в руке и рюкзаком, полным черных свечей, шел Пробужденный. За ним, сжимая в руке монтировку (одолженную накануне у соседа-столяра под предлогом починки ставни), следовал Мартен Гупиль. На поясе у него висел холщовый мешочек с хлебом и фляга с водой — ибо, как он резонно заметил, битва битвой, а желудок никто не отменял.

Город спал. Но теперь Мартен знал точно — это был не обычный сон. Это был Сон с большой буквы. Тот самый, о котором говорил господин. Тот самый, который опутывал улицы, как паутина, и заставлял людей двигаться в едином ритме — ритме Часов.

Башня мэрии стояла в самом центре города, на площади Сен-Луи. Это было мрачное здание из серого камня, построенное еще в те времена, когда архитекторы не думали о красоте, а думали о прочности. Башня возвышалась над площадью на добрых сорок метров, и на ее вершине, за чугунной решеткой, висели те самые часы — огромный циферблат с позолоченными стрелками, которые двигались с гипнотической размеренностью. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

— Слышишь? — прошептал Пробужденный, останавливаясь у подножия башни. — Это сердце Зверя. Оно бьется. Оно качает Иллюзию по артериям города. Каждый удар — волна. Каждая волна — приказ: «Спи».

Мартен прислушался. Да, теперь он слышал. Не ушами — внутри. Тик-так — и по телу пробегала легкая волна расслабления. Тик-так — и мысли становились вязкими, медленными. Тик-так — и хотелось закрыть глаза. Он мотнул головой, прогоняя наваждение.

— Как мы войдем? — спросил он. — Дверь наверняка заперта. И сторож там есть.

— Сторож — всего лишь марионетка, — ответил Пробужденный. — У меня есть ключ.

Он достал из кармана стеклянную банку со светящейся жидкостью. Мартен уже видел ее накануне. Жидкость мерцала бледно-голубым светом, и от нее исходило легкое тепло.

— Что это?

— Экстракт бессонницы, — пояснил Пробужденный, отвинчивая крышку. — Я приготовил его из корня мандрагоры, лунного мха и капли собственной крови. Если капнуть эту жидкость на спящего, он проснется. Если капнуть на того, кто не спит, он не уснет никогда. А если капнуть на замок… — Он подошел к двери башни и вылил несколько капель на замочную скважину. Жидкость запузырилась, зашипела, и через мгновение замок щелкнул. Дверь приоткрылась сама собой.

— …замок откроется, — закончил Пробужденный с явным удовлетворением. — Простая алхимия.

— Простая алхимия, — повторил Мартен, качая головой. — Угу. Конечно.

Они вошли внутрь. В башне было темно и пахло машинным маслом, пылью и чем-то еще — сладковатым, удушливым, как ладан в церкви, только тяжелее. Пробужденный зажег одну из черных свечей. Пламя было странным — не желтым, а бледно-фиолетовым, почти ультрафиолетовым, и оно не давало дыма.