Нет, мы не ангелы...

- Ну, нет, - «возразил» своему оппоненту рыжий, - пациент, сука, на данный момент является наглядным доказательством парадокса Шредингера – он и жив, и мертв одновременно! Жизнь и смерть одновременно смешаны или размазаны в нем в одинаковых пропорциях, что выглядит абсурдно с точки зрения здравого смысла. Не так ли, коллега?

- А в чем-то, может, вы и правы, коллега, - не дрогнув ни единым мускулом на морщинистом лице, подыграл своему рыжему подельнику Велес. – Но не водился бы ты, приятель, с этим своим Шредингером! Он тебя плохому научит… Если уже не научил.

- Заткнитесь! – Схватившись руками за голову, закричал мертвец. – Заткнитесь оба! Это все какой-то розыгрыш! Бред! Я просто сошел с ума!

- И эта истеричка наш инструмент? – Фыркнул Локи, с презрением оглядев стенающего покойника. – Похоже, что мы с тобой зря слили в сортир столько энергии, старый…

- Послушай меня, дружище, - Велес положил свою могучую руку на плечо восставшего мертвяка, - ты не сошел с ума. Просто… просто так для тебя сложились определенные обстоятельства. Вместо того, чтобы отправиться к Колесу Сансары на перерождение, твоя душа понадобилась ему…

- Кому «ему»? – перестав подвывать, спросил мертвец.

- Мы с коллегой предпочитаем не называть его по имени, - ответил Локи.

- Почему? – Покойник уставился своими мутными зенками на рыжеволосого. – Он что, Неназываемый, типа гребанного Волан-де-Морта из Гарри Поттера.

- Ты сказал Воланд? – удивленно протянул Локи. – Да, это одно из имен нашего горячо уважаемого «благодетеля».

- А «морт» у бриттов означает смерть, - добавил старик. – Ты сделал правильные выводы, смерт. Может быть, на этот раз он не ошибется? Тебе представилась уникальная возможность, смертный! - Наконец подошел к самому главному старик, из-за чего, собственно и была затеяна вся эта возня с воскрешением. – Ты можешь начать свою жизнь с чистого листа.

- Что ты сказал? – Не догнал с первой попытки мертвец.

- Мы готовы предоставить тебе возможность пожить еще немного! – терпеливо повторил старец, слегка повысив голос.

- Оглох, что ль, после смерти? – резко «наехал» на покойника наглый «парнишка» Локи. – Так вытряси землицу из ушей – мы подождем!

- Вы это реально? Или это все-таки какой-то розыгрыш, да? – С надеждой на последнее утверждение посмотрел на них мертвец.

- Делать нам больше нехрен, чем всяких дохлых говнюков разыгрывать! – Презрительно фыркнул рыжий.

- Так ты согласен? – пророкотал старикан, пригладив встопорщенную мокрую бороду.

- А что, сука, у меня есть выбор? – Неожиданно окрысился дохляк.

- Выбор всегда есть, - неопределенно пожал плечами старик. – Либо вернуться обратно в могилу – тогда нам будет очень жаль потраченных понапрасну ресурсов, либо сыграть с нами на одной стороне…

- Хоть мне и не уперлись ваши сраные игры… - Мертвец, наконец-то, собрал разбегающиеся мысли в кучу – возвращаться в могилу он не хотел. – Что я буду с этого иметь?

- Другой разговор! – обрадовано воскликнул рыжий. Он хотел панибратски похлопать мертвеца по плечу, но бросив взгляд на комки грязи, расплывающиеся под потоками дождя, передумал.

- Ты уже кое-что с этого имеешь, - продолжил старик. – Ты больше не мертв…

- Я б так ни сказал… - Покойник усмехнулся уголками рта. – По мне - так настоящий мертвяк…

- Нет, - качнул головой старец, - мертвяком тебе осталось ходить лишь несколько мгновений…

- Гордись оказанным тебе доверием, дядя! – Локи неожиданно нагнулся, поднимая с земли дымящийся кусок какой-то обугленной плоти. – Оно дошло до кондиции, старый! – Довольно заявил он. – Такой опыт и за столетия не пропьешь!

Подскочив к мертвецу, он одним движением располосовал шов на его груди, отросшими на пальцах когтями. После этого бывший бог всех плутов и мошенников воткнул в раскрывшуюся грудину обугленное сердце недодемона, которое мгновенно пустило там «корни».

Покойник истошно заорал, как будто его живьем бросили в костер, и попытался выцарапать из груди инородный предмет. Но не тут-то было! Чудовищный уродливый разрез, нанесенный в морге патологоанатомом, мгновенно «спаялся», оставив на бледной груди неопрятные и пугающие лохмотья кожи.

Распахнутые глаза мертвеца неожиданно сверкнули кровавым переливом, который мгновенно рассеял мутную пелену смерти, заполонив и радужку с белком. Мертвец закричал еще сильнее, раскинув в стороны руки и задрав взгляд к серому холодному небу. А за его спиной, прорвав с треском кожу между лопаток, развернулись огромные черные крылья…

[1]В христианской традиции к бесам причислены языческие божества, то есть слово было синонимом слова демон. «Повесть временных лет» начала XII века сообщает, что Перуна свергли с горы «для поругания беса, который обманывал людей в этом образе». С бесом отождествляется Велес в житии Авраамия Ростовского XV века.

Глава 5

СССР

Москва

1938 г.

В отделении Дорофей Петрович первым делом вызвал к себе лейтенанта Петракова – настырного и пронырливого опера, самого толкового в отделе сыскаря.

Лейтенант, приоткрыв дверь в кабинет капитана, поинтересовался:

- Вызывали, Дорофей Петрович?

- Да, Сергей, проходи.

- Есть проходить! – задорно тряхнув рыжеватым, слегка кучерявившимся чубом, произнес лейтенант, просачиваясь в кабинет начальника.

Усевшись на стул, Сергей вопросительно взглянул на капитана.

- Вот что, Сереж, - произнес Дорофей Петрович, - нужно собрать информацию на одну гражданку – Пелагею Хвостовскую, проживающую по Дровяному переулку восемь… Будет здорово, если сумеешь накопать информацию и на её мамашу. Есть подозрение, что на её квартире собиралась секта, действующая не один год. Пошуруй в старых архивах… Я понимаю, что почти ничего не осталось, - жестом остановил невысказанные лейтенантом возражения капитан, - но ты уж постарайся! Я знаю, ты можешь. Допроси дворника Епанчина – он говорил, что мать Хвостовской была «на карандаше» еще у царской полиции за те же прегрешения… В общем, действуй. Сыскать бы нам эту Пелагею, да тряхнуть хорошенько!

- Я постараюсь, Дорофей Петрович, - кивнул Сергей. – Есть у меня на примете старичок один старорежимный… Жандармским архивом в свое время ведал… Занимательный старикашка, повезло – не пришибли в семнадцатом, и после выкрутился – по старости не тронули… Деду девятый десяток, а память… Мы с его помощью картотеку бандитскую восстанавливали. Помните?

- А, ты о Полобухине Викентии Поликарповиче, что ль? – вспомнил капитан. – Живой еще, курилка?

- Живой, - подтвердил лейтенант, - и помирать, по-моему, пока не собирается.

- Вот-вот, поспрошай, - одобрил Дорофей Петрович. - Мало ли, чего там старый контрик вспомнит… А не вспомнит, применим к нему другие методы… - многозначительно намекнул капитан.

Престарелый архивариус жандармского управления Полобухин Викентий Поликарпович незаметно доживал остаток своих дней в цокольном этаже разваливающегося от ветхости барака, стоящегов самом конце бывшего Собачьего тупика, ныне носящего громкое название «тупика рабочих баррикад». Добраться до тупика Петракову удалось только к вечеру, когда садящееся багровое солнце, разрисовало улицу длинными причудливыми тенями. Едва ступив с дощатого тротуара в подворотню Собачьего тупика, лейтенант вляпался в свежий, еще дымящийся, конский каштан, который не заметил в сгущающихся сумерках.

- Твою же водокачку! – выругался опер, разглядывая уханьканные штиблеты. – Угораздило же! – Он судорожно принялся шаркать ногой по пыльной земле, стараясь очистить подошву от «ароматной мины».

Стерев с башмака основную массу фекалий, Сергей зашагал к бараку, время от времени подволакивая ногу. Старика Полобухина опер обнаружил мирно сидящим возле барака на прогнившей скособоченной лавочке, облаченного несмотря на теплую погоду в потертую меховую кацавейку.

- Привет, дед! – Сергей присел рядом со стариком на лавку.

Викентий Поликарпович подслеповато прищурился, но милиционера не узнал.

- С кем имею честь? – дребезжащим голоском поинтересовался бывший архивариус, вглядываясь бесцветными от старости глазами в «незнакомца».

- Ты чего, Викентий Поликарпович, не узнал? – изумился Петраков. – Сергей я, Петраков.

- Сережа, - наконец признал «незнакомца» Полобухин. – Прости, совсем слепой стал, как крот. – Старик растянул в улыбке тонкие бескровные губы, затем запустил руку под кацавейку и выудил откуда-то видавшее виды песне с мутными желтоватыми стеклами и в погнутой оправе. Нацепив песне на нос, Полобухин вновь взглянул на Сергея. - Ну вот, совсем другое дело! Как здоровье Дорофей Петровича? – полюбопытствовал он.

- Помаленьку, - неопределенно пожал плечами лейтенант.

- Понимаю: дела-с, заботы, служба-с… И что же вас привело ко мне, молодой человек. Зачем доблестной милиции опять понадобился старый бюрократ-архивариус?

- Понадобился, - не стал скрывать Сергей. – Викентий Поликарпыч, напрягись еще разок – дело очень важное…

- Ну-с, ну-с, Сереженька, - заинтересованно протянул старик, - заинтриговали! У нас, стариков, жизнь скучная – чем могу-с…

- Дед, постарайся вспомнить: фамилия Хвостовская тебе о чем-нибудь говорит?

- Как ты сказал, Хвостовская? – переспросил Полобухин.

- Хвостовская, дед, Хвостовская, - повторил Сергей, от которого не укрылось, что старик сразу вспомнил фамилию, а переспросил просто ради проформы. – Неужели и вправду что-то помнишь?

- А как не помнить? – произнес Викентий Поликарпович. – На память до сих пор не жалуюсь – а дело-то ну очень странное было, непонятное… Я даже номер того дела помню – 1836-ть. Я еще тогда, когда первый раз его читал, подумал: всплывет оно когда-нибудь, вот те крест, обязательно всплывет!

- Тогда давай, дед, выкладывай! – Сергей довольно поерзал на скамейке, приготовившись слушать рассказ старика.

- Как сейчас помню: случилось это в девяносто шестом, за три дня до Покрова, - по-старчески пожевав губами, начал Викентий Поликарпович. Суровая зима в тот год выдалась – снег недели за полторы до Покрова лег… Я тогда только писарем в архиве служил, а форменная шинелька – не толще бумажного листа, - погрузился в воспоминания почти полувековой давности Полобухин.

- Викентий Поликарпович, давай по существу! - Сергей попытался «направить» старика в нужном направлении.

- А я о чем? Все по существу, только по существу! – слегка обиженно заявил бывший архивариус. – Мне так вспоминать легче, драгоценный вы мой. Так что, сударь, если хотите, чтобы я вспомнил все подробности, попрошу мне не мешать!

- Ладно, дед, не дуйся – не буду больше перебивать, - пообещал лейтенант.

- То-то же: все вы, молодежь поперед себя бежать пытаетесь, - брюзгливо, но беззлобно проворчал Викентий Поликарпович. - Так вот, - продолжил он свой рассказ, - по бедности своей я в свободное от основной службы время подрядился в жандармерии за офицеров-оперов за определенную мзду рапорта, да отчеты царапать… Ничего зазорного в этом не было - ну скажите на милость, какое у писарчука жалование? Так, пшик один. А почерк у меня, прошу заметить, каллиграфический… Да и вы, Сереженька, признайтесь, не очень-то любите с бумажками возиться?

- А то! - понимающе хмыкнул Петраков. – Жуть, как нервирует.

- Ну, вот, видите, - победно блеснув линзами песне, покачал головой старик.

- Слушай, Викентий Поликарпович, а почему дело это в жандармерию попало? – вдруг спросил опер. – Ведь ничего политического: одна блажь буржуйская, да дурь…

- Ну, время тогда такое было, - хихикнув, прошепелявил старичок. – Все тайные сборища и кружки, перво-наперво, по жандармской, то бишь по политической части шли, а уж после проверки по другим ведомствам отписывались… Но редко. Ить, кто в основном тогда по углам разным собирался? Вольнодумцы, да карбонарии, вразуми их Господь…

- Че-то ты, дед, заговариваться начал, - фыркнул Петраков, - карбонариев, каких-то выдумал…Что за зверь такой?

- Эх вы-и-и, - недовольно поджал губы старик, - таких делов в Рассее-матушке натворили, а как неучами были, так ими и остались! Я «братьёв» ваших – революционеров-товарищей ввиду имел…

- Погоди, дед, вот построим коммунизм, тогда и выучимся! – Отмахнулся от едкого замечания Сергей. – Дальше давай!

- Жаль, не доживу, - ехидно произнес бывший архивариус, прищурив один глаз, - интересно было бы поглядеть: как у вас там всё устроится? В коммунизьме-то, вашем? Не думаю, что сильно лучше, чем при царе…

- Дед, ты о таком лучше промолчи! – Вновь остановил словоохотливого старика Петраков. – Особый отдел не посмотрит, что ты на ладан дыших, мигом на Соловки законопатит, поблище к твоему Богу! По делу давай!

- А все, значица, так происходило: в тот мерзкий холодный день от дворника… э-э-э… - Старик закатил глаза, задумавшись на мгновение. – Как же его звали? Звали… звали…– тихо бубнил он себе под нос, причмокивая губами. – Епахин? Епанхин? Епанчин! Во! – наконец победно воскликнул он. – Да, точно Епанчин!

- Ну, Викентий Поликарпыч, и память у тебя! – Звонко хлопнул себя ладонями по ляжкам милиционер. Фамилия дворника фигурировала и в новом деле.

- Что есть, то есть! – Старик довольно пригладил сухой ладошкой реденькие седые волосы на голове и продолжил:

- От дворника Фрола Епанчина поступил сигнал, что в доме покойного купца первой гильдии Акакия Хвостовского, что на Дровяном переулке восемь…

- Постой-постой, разве дворника на Дровяном восемь не Федором звали?

- Нет, Федор Епанчин – сын Фрола, тогда батюшка его дворничал… - пояснил старик.

- А-а-а, ясно.

- Так вот, Епанчин сообщил, что в дом покойного купца, перешедшего в наследство к его дочери Апраксии, по ночам таскаются всякие подозрительные личности. Чем они там занимаются, он, дескать, не ведает, но ничем хорошим уж точно.

- Погоди-ка, погоди-ка! Ты хочешь сказать, что весь этот дом раньше принадлежал одной только Хвостовской?

- Конечно, их покойный батюшка такими капиталами в свое время ворочал – ого-го-го! При нем Дровяной переулок мог с Тверской запросто посоперничать: дорогу отборным булыжником вымостил; везде фонари газовые поставил; околоточному ежемесячно приплачивал, чтобы за порядком следил; дворников вышколил… А как помер – мостовая развалилась, фонари сначала зажигать перестали, а потом и вовсе растащили на металл… А, - он махнул рукой, - не стало хозяина – и порядок закончился… Захирел переулок, превратился в простую подворотню, каковых по Москве пруд пруди! Людишки лихие пошаливать начали: грабили, раздевали, а случалось, и убивали прохожих. Вообще, после смерти Акакия странные дела в переулке происходить начали: люди частенько пропадали, особенно дети малолетние… Но то на цыган грешили, что неподалеку табором стояли. В общем, нехороший переулок. Но все это не по-нашему – а уже по криминальному ведомству шло.

- Дед, а Хвостовская, дочка Акакия, что за фифа была?

- Апраксия-то? – переспросил Викентий Поликарпович. – Ну-у-у… - задумался старик, - эффектная была мадама, но со странностями: днем почти никогда из дома не выходила… А если и появлялась на улице, то обязательно под зонтиком, да в темных очках, что глаз не видать… Да… - Старик вновь пошамкал губами. – По малолетству её батенька за границу вывез – в Лондо̀н. В пансионат какой-то для благородных девиц, все хотел ей образование хорошее дать… Чтоб не хуже, чем у родовитых дворян...

- И как, получилось? – спросил Сергей.

- Про то не знаю, но училась она несколько лет. Наши-то опера, когда за ниточки разные дергать стали, выявляя связи, оказалось, что в Англии наша Апраксия в обществе одном тайном состояла – «Теософском».

- Секта какая-то, что ль?

- Ну, можно и так сказать. - Согласно кивнул старик. – Руководила тем обществом некая мадама Блаватская – широко известная в мире шарлатанка и мракобеска: практиковала спиритизьм, магнетизьм и оккультизьм.

- Чего делала? – не понял Петраков, так и не сумевший «переварить» свалившуюся на него массу новых слов – не позволяло рабоче-крестьянское образование. То есть, никакое.

- Если по-простому, по-вашему: рядилась под колдунью, гадалку, с потусторонними сущностями общалась…

- А, понятно, такого добра и у нас завались, - расплылся в улыбке Сергей, ухвативший объяснения старика, - вот, хоть те же цыгане.

- Понимаете, Сереженька, тут уровень другой…

- А суть-то одна: мозги запудрить, да нажиться! Ладно, что дальше-то было?

- А вот дальше-то и начинается самая странная, непонятная и запутанная часть истории, - произнес Полобухин. – Решили, значит, опера, накрыть эту сходку: «сети» раскинули, дождались очередного сборища, ну, и в самом разгаре ихнего действа вломились в дом Хвостовской…

- И? Каков результат?

- А таков: в дом Хвостовской вошло полдюжины жандармов и дворник Епанчин… А вот обратно никто не вышел!

- Это как так? – Не понял лейтенант. – Куда они подевались-то?

- А Бог его знает? – Пожал плечами старик. - Сгинули, словно и не было их. На улице осталось служебные пролетки с извозчиками, да еще пяток жандармов, контролировавших, чтобы из окон, да черных ходов никто не сбежал. Вот они-то и забили тревогу, когда через пару часов из дома никто нет вышел. Сами они заходить побоялись, подкрепление попросили. Пока суетились, наступило утро. Особняк оцепили, вошли в дом…

- Ну, и что там, в доме? – нетерпеливо перебил Виткентия Поликарповича Сергей. – Море трупов? Море крови?

- Ни-че-го! – раздельно, по слогам произнес бывший архивариус. – И никого: ни Хвостовской, ни её гостей, ни прислуги…

- Быть того не может! – категорично заявил милиционер. – Куда бы они подевались, если из дома никто не выходил?

- Наше начальство тоже так подумало: перевернули весь дом – и ничего! И, вообще, что характерно, у проверяющих возникло ощущение, что в особняке долгое время никто не жил: жуткая вонь, все заросло паутиной, на полу и мебели – толстый слой пыли, на которой не было никаких следов присутствия людей.

- Вот тебе бабушка и Юрьев день! А как же жандармы и дворник: они тоже не наследили?

- Выходит, что так, - согласился Полобухин. – Загадка, однако… Недельки через две на Семеновском кладбище в невменяемом состоянии был обнаружен один из пропавших жандармов – Алексей Клыков.Его обнаружил в старом склепе какого-то генерала, героя войны 12-го года, кладбищенский сторож во время обхода. Клыков бы замерз, и его никогда не нашли, но он так громко выл…

- Ну, хоть он-то рассказал, куда все подевались и как он оказался на кладбище?

- Нет, добиться от него ничего не удалось – он только выл, словно подстреленный зверь, да повторял одну лишь фразу: «они идут».

- Кто они?

- Не знаю. - Старик в очередной раз пожал костлявыми плечами. – В протоколе зафиксировано, что Клыков был сильно избит – тело чуть не сплошной синяк. Китель обуглен, волосы, брови и усы подпалены, лицо обожжено.

- Пытали его, что ли?

- Очень может быть, Сереженька, - легко согласился Полобухин. – Клыкова подлечили, но разговорить его так и не смогли: даже через месяц он твердил как заведенный «они идут» и все. В общем, направили его лечить душевное расстройство «на дачу к купцу Канатчикову»…

- Значит, так ничего и не добились, - сожалением произнес Петраков. – Жаль, очень жаль! Должно же быть какое-то объяснение всей этой истории… А единственный свидетель, как назло, - Сергей покрутил пальцем у виска, - свихнулся.

- Где-то через полгода была предпринята еще одна попытка допросить Клыкова. Но пациент приюта для душевнобольных нес такую ересь про каких-то чудовищ, демонов и тварей, что лечащий его доктор написал в заключении – маниакальный бред, вызванный сильным потрясением.

- Да какие еще потусторонние силы? – воскликнул лейтенант. – Нет никаких сил: ни бога, ни дьявола!

- А, вы, милсдарь, в потусторонние силы, значит, не верите?

- Фигня это все – опиум для народа! – порывисто заявил Сергей.

- Не иначе атеист?

- Убежденный! – добавил милиционер.

- Ну-ну, ну-ну… Я бы не был столь скоропалительным в своих выводах.

- А что Хвостовская? Тоже с концами?

- Нет, она объявилась годика через два после этого случая, заявив, что все это время пребывала в Лондоне…

- Постойте, а как же…

- Все бумаги у нее были в порядке, были свидетели, которые подтвердили, что в тот злополучный день её в Москве, да и в России не было, и быть не могло!

- Фокусница, однако!

- Ну вот, Сереженька, и вся моя история… Ну что, я смог вам помочь? – полюбопытствовал Полобухин.

- Если честно сказать, Викентий Поликарпович, еще больше запутали, - ответил Петраков.

- А у вас-то что приключилось?

- Извини, дед, но это пока секретная информация, - непререкаемо заявил лейтенант.

- Понимаю, - грустно вздохнул Викентий Поликарпович. - Но, логически раскинув мозгами, могу сделать вывод: что-то странное опять произошло в том же доме, на Дровяном восемь. Я прав?

- Эх, Викентий Поликарпович, лучше ты был бы неправ! – воскликнул милиционер. – Что случилось, сказать не имею права, но дом тот же. И подозреваемая – дочка Хвостовской, и дворник – Епанчин, сын того, пропавшего.

- Хотелось бы мне узнать, чем у вас это дело закончится. Но, сдается мне, результат будет тем же. То есть - никаким!

Пока длился разговор милиционера с бывшим жандармским архивариусом, на улице стемнело.

- Обещать не могу, но, если секретность снимут – обязательно поделюсь. Ладно, дед, пора мне, - Петраков поднялся с лавочки, и протянул старику руку. – За помощь спасибо!

- Обращайся, пока я не помер, - пожал протянутую руку старик. – Недолго уж мне осталось…

Глава 6

C поднятым воротником и с надвинутым на самый нос широким козырьком кепки-восьмиклинки, презентованной Лазареву наглым рыжим пройдохой, называющим себя богом Локи, Руслан с наслаждением гулял по оживленным московским улицам прошлого столетия. Его «система маскировки» пока неплохо справлялась со своей задачей, и успешно скрывала от простых обывателей бледно-синюшный цвет нового лица, которое местами и вовсе приобрело серовато-землистый оттенок.

Но жителям огромного мегаполиса (даже в эти допотопные годы, столица оказалась все так же набита неимоверным количеством народа), вечно-спешащим по своим неотложным и весьма важным делам, было абсолютно посрать на очередного приблатненного полубандитского фраерка, каким Руслан им, наверное, казался со стороны.