Катерина. Муж мой единственный (Враг мой любимый 3)

— После восемнадцати. На девятнадцатой ваш Фёдор промахнулся.

— Он помог тебе?

— Он ненавидит графа больше, чем любит жалованье. Быстрее. Чернышев скоро поймёт.

Миро втолкнул меня в кладовую. На полу лежали серое платье служанки, передник и шерстяной платок. Я рванула застёжки на лифе, но пальцы дрожали и не слушались. Он отвернулся, пока я сбрасывала серебряный шёлк, фижмы и нижние юбки. Роскошная невеста Чернышева осталась лежать на мешках с мукой пустой оболочкой, а я натянула грубое платье прямо поверх сорочки. Сапфировое кольцо не снималось.

— Нож, — сказал Миро.

Я просунула лезвие под ободок и надавила. Кожа лопнула, кровь потекла по пальцам, но кольцо наконец соскользнуло. Я положила его на лиф свадебного платья.

— Передай жениху, что я вернула обещание.

Мы выбежали во двор. Дальний сенник полыхал, пламя лизало чёрное небо, лошади били копытами в стойлах и ржали так пронзительно, словно чуяли смерть. Слуги передавали вёдра цепочкой, офицеры командовали, дамы визжали на крыльце. В дыму никто не заметил служанку и избитого лакея, пробравшихся за конюшню.

Миро поднял доски в пустом стойле. Под ними чернела яма.

— Марта? — спросила я.

— Марал уже едет за ней.

— Ты обещал, что её заберут.

— Заберут, если мы сейчас не погибнем.

Сзади хлопнула дверь.

— Катерина! — голос Чернышева прорезал шум пожара. — Закрыть ворота! Обыскать конюшни!

Миро столкнул меня вниз и полез следом. Я упала в ледяную жижу, ударилась коленями о камень. Водосток был таким низким, что приходилось ползти. Ил набивался под ногти, юбка намокла и тянула назад, своды давили на затылок. За решёткой впереди виднелся клочок ночи.

Наверху затопали сапоги.

— Здесь доски сорваны!

Миро добрался до решётки и отогнул подпиленные прутья. Один не поддавался. Он навалился плечом, застонал, и на спине ливреи проступили тёмные полосы крови.

— Хватит, — прошептала я. — Ты разорвёшь раны.

— Лучше раны, чем петля.

Прут лопнул. Миро вытолкнул меня наружу. За стеной лежал пустой заснеженный переулок; у дальнего угла ждала крытая телега. Я обернулась, чтобы помочь ему, но сверху в водосток ударил свет фонаря.

— Бегите! — крикнул Миро.

— Дай руку!

— Я задержу их.

— Нет!

Он схватил меня за запястье и прижал окровавленную ладонь к губам.

— Хоть раз не спорьте с мужчиной, который вас любит.

— Миро, ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю лучше вас.

Он толкнул меня в снег и вернул решётку на место. Из темноты донёсся удар, потом ещё один. Я бросилась к прутьям, но кто-то обхватил меня сзади.

— Пусти! Он там!

— Поэтому ты должна ехать, — прошипела Марал мне в ухо.

Она была в мужском овчинном тулупе, седые косы спрятаны под меховой шапкой. Марал тащила меня к телеге, а я билась, царапалась, звала Миро, пока горло не разодрало криком.

Во дворе грянул выстрел.

Ноги перестали держать.

— Они убили его.

— Нет. Убить проще, чем узнать, куда он тебя отправил. Чернышев захочет спрашивать.

— Тем более вернись!

Марал ударила меня по лицу. Жёстко, без жалости. Я замолчала от потрясения.

— Мой сын остался там не ради того, чтобы ты полезла обратно в клетку, — сказала она, и её чёрные глаза блестели от слёз. — Не делай его жертву бессмысленной.

В телеге лежала Марта. Бледная, связанная, но живая. Увидев меня, она заплакала и протянула руки. Я упала рядом, обняла её, прижалась лицом к родному плечу, однако облегчения не было. За нами горело небо. Там остался мальчик, который спас меня, не потребовав ничего, кроме свободы, которой сам не получил.

Марта гладила мои спутанные волосы, шептала молитвы и называла девочкой, а я смотрела на собственные ладони. На одной запеклась кровь от кольца, на другой — кровь Миро. Между ними лежала моя свобода, купленная чужой плотью, и от её цены меня выворачивало так, что зубы стучали. Я мечтала об этой минуте за каждой запертой дверью, представляла, как вдохну ночной воздух и снова стану собой, но свобода не вернула мне имя. Она сделала меня должницей. Николай заплатил жизнью за свою ненависть, Миро платил телом за мою надежду, Григорий где-то расплачивался сердцем за письмо, которого я не писала. А я всё ещё жила, словно смерть обходила меня только затем, чтобы было кому считать погибших.

Лошади рванули с места. Колёса застучали по мёрзлой дороге. В переулке послышался топот погони.

— Марал, они близко!

Она хлестнула лошадей.

Из темноты вынырнул всадник, поравнялся с телегой. Я выхватила нож, но узнала Фёдора. Его лицо было серым от дыма.

— Мальчишку взяли, — крикнул он. — Граф приказал не убивать. Сказал, княгиня сама вернётся, когда услышит, как он кричит.

Я закрыла глаза. Ветер бил в лицо, слёзы замерзали на щеках, Марта держала меня обеими руками, а внутри уже разворачивалась та самая цепь, которую Чернышев бросил мне вслед.

Он ошибся только в одном.

Я вернусь не потому, что услышу крик Миро.

Я вернусь, чтобы заставить кричать уже его самого.

Глава 10

Я опоздал на сорок семь минут.

Именно столько показывали часы в парадной зале Чернышева, когда мы ворвались в дом: стрелки остановились без четверти десять, стекло треснуло от жара, позолоченный маятник замер, будто само время увидело, что случилось с Катей, и отказалось идти дальше без неё.

Пожар уже почти потушили. Дальний сенник ещё дымился, снег во дворе почернел от золы и сапог, по камням текла грязная вода. Испуганных лошадей выводили на улицу, гости торопливо разъезжались, пряча лица в меховые воротники. Дамы в бриллиантах перешёптывались у карет, мужчины делали вид, что обсуждают огонь, хотя каждый смаковал исчезновение чужой невесты.

Я соскочил с коня прежде, чем тот остановился. Ветер сорвал с головы треуголку, но я не обернулся. За мной спешились Глеб и Волков. Мы были вооружены так, словно собирались брать крепость: шпаги, пистолеты, короткие охотничьи ножи. Только крепость оказалась распахнута, а пленницы внутри не было.

У крыльца дорогу перегородили двое караульных.

— Его сиятельство никого не принимает.

— Меня примет.

— Приказано не пускать.

Я ударил первого рукоятью пистолета. Второй потянулся к ружью, Волков выбил его ударом сапога. Глеб посмотрел на лежащих и устало произнёс:

— Дипломатия по-никитински.

— Зато без переводчика.

Мы вошли.

Дом пах гарью, мокрой шерстью и страхом. По мраморному полу тянулись грязные следы, лакеи таскали вёдра, на лестнице валялись брошенные веера, перчатки, одна женская туфелька с бриллиантовой пряжкой. В зале ещё горели люстры. Сотни свечей освещали опрокинутые бокалы, растоптанные цветы и музыкантов, торопливо укладывавших инструменты. Здесь объявили о помолвке Кати. Здесь чужие люди поздравляли мужчину, который украл мою женщину, а я в это время сидел над планом дома и воображал себя умнее собственного несчастья.

Серебристо-голубой лоскут лежал возле чёрного хода.

Я поднял его. Шёлк был разорван у застёжки, пах Катей, дымом и мужскими духами. На ткани темнело маленькое пятно крови.

В груди что-то лопнуло.

— Она была в этом платье, — сказал подошедший лакей. — Его сиятельство объявил свадьбу через восемь дней.

Я схватил его за ворот.

— Где княгиня?

— Сбежала, ваше сиятельство. Во время пожара.

— Одна?

Лакей посмотрел в сторону конюшни и побледнел.

— Говори.

— С конюшим мальчишкой. Цыганом, кажется.

Миро.

Ревность была безумием, я понимал. Мальчишке не исполнилось семнадцати, Катя смотрела на него почти как на ребёнка. Но я увидел его чёрные глаза, то, как он всегда тянулся к ней, как целовал её руки, и внутри поднялась такая густая, ядовитая ярость, что на мгновение я забыл главное: он вытащил её оттуда, где не успел я.

— Граф Никитин.

Чернышев стоял на верхней ступени. Праздничный кафтан был расстёгнут, на белом камзоле чернела копоть, волосы выбились из ленты. Впервые я видел его не безупречным. Только лицо оставалось спокойным, и от этого хотелось ломать его медленно, кость за костью, пока выражение не станет честным.

— Вы всё-таки пришли, — сказал он. — Жаль, княгиня не дождалась.

Я поднялся навстречу.

— Где она?

— Если бы знал, не беседовал бы с вами.

— Что вы с ней сделали?

— Предложил имя, защиту и дом.

— Заперли.

— Вы тоже запирали. Только называли это любовью.

Удар попал ему в рот. Чернышев отшатнулся, спиной ударился о перила, но удержался. Кровь выступила на губе. Он провёл по ней пальцем и улыбнулся.

— Теперь понимаю, почему она предпочла меня.

Я ударил снова. Он уклонился и всадил кулак мне под рёбра. Воздух вышибло, но боль только прояснила ярость. Мы рухнули на лестницу, сбивая подсвечник. Свечи покатились по ступеням. Я бил его лицом о мрамор и видел не Чернышева — каждого мужчину, который прикасался к Кате, каждый замок на её двери, каждый след на её коже. Видел себя среди них и потому бил сильнее.

Кто-то заломил мне руки. Глеб.

— Хватит! Убьёшь его — не узнаешь, куда она уехала.

— Он не знает, — рассмеялся Чернышев, поднимаясь. Из рассечённой брови текла кровь. — В этом вся прелесть. Ваша княгиня сбежала от нас обоих.

— Она никогда не была вашей.

— Сегодня вечером была. Перед всем Петербургом согласилась стать моей женой.

Он вынул из кармана сапфировое кольцо. На золотом ободке запеклась кровь.

Я перестал дышать.

— Она носила его, — продолжил Чернышев. — А когда гости потребовали поцелуя, ответила мне так убедительно, что даже я поверил.

Мне показалось, лестница уходит из-под ног. Я представил Катю в серебряном платье, его руку на её талии, её губы, раскрывающиеся под чужим ртом. Изображение вошло под череп и начало выедать всё человеческое.

— Лжёте.

— Спросите сотню свидетелей.

Я рванулся, но Глеб удержал. Чернышев спустился на одну ступень и протянул кольцо.

— Возьмите. Теперь это единственное, что осталось от нашей общей невесты.

Я выбил сапфир из его ладони. Кольцо зазвенело по мрамору и остановилось возле моей окровавленной перчатки.

Общей.

Одно слово распороло меня до костей.

Из глубины дома донёсся крик.

Короткий, задавленный, слишком молодой.

Я посмотрел на Чернышева.

— Цыган сбежать не успел, — пояснил он. — Возможно, окажется разговорчивее княгини.

Я пошёл на звук. Лакеи попытались преградить дорогу, но Волков обнажил шпагу, и преданность хозяину немедленно уступила место любви к жизни. Мы пересекли кухню, спустились по узкой лестнице в хозяйственный подвал. Каменные стены сочились сыростью, под потолком коптили масляные лампы. В дальней комнате, где обычно разделывали туши, Миро привязали к столбу.

Рубахи на нём не было. Спина превратилась в месиво из старых багровых полос и свежих рассечений. Кровь стекала по бокам, пропитывала пояс штанов, капала на каменный пол. Один из людей Чернышева держал плеть, второй прижимал к жаровне железный прут.

Меня выворачивало от запаха горелого масла, крови и собственного стыда. Пока мальчишка вытаскивал Катю через грязный водосток, я выбирал оружие, рисовал стены и убеждал себя, что на этот раз непременно стану спасителем. Спасителем оказался избитый ребёнок, который любил её чище, чем умел я.

— Развязать, — сказал я.

Человек с плетью оглянулся на Чернышева.

— Продолжайте, — приказал тот.

Я приставил пистолет к виску палача.

— Развязать.

— Это мой дом, Никитин.

— А пуля моя. Посмотрим, чьё право убедительнее.

Палач бросил плеть и перерезал верёвки. Миро рухнул бы, но я успел подхватить. Он оказался почти невесомым. Голова упала мне на плечо, горячая кровь мгновенно промочила мундир.

— Не трогай, — прошептал он.

— Поздно изображать гордость.

Чёрные глаза открылись. Он узнал меня и попытался оттолкнуть.

— Где Катя? — спросил я.

— Не скажу.

— За ней погоня. Я должен найти раньше его.

— Чтобы что? Снова посадить под замок?

— Чтобы защитить.

Миро рассмеялся и закашлялся. На губах выступила кровь.

— Вы, господа, все одинаковые. Строите клетку, кладёте внутрь женщину, а потом спорите, у кого решётка мягче.

Слова ударили точнее кулака Чернышева.

— Я не он.

— Вы хуже. Он знает, что держит её силой. А вы заставляете возвращаться самой.

Я сжал его плечи. Миро застонал, и пришлось ослабить пальцы.

— Ты ничего не знаешь о нас.

— Я знаю, как она произносит ваше имя, когда думает, что никто не слышит. Знаю, как плакала над письмом. Знаю, что надела его кольцо ради старухи и выхода во двор. А ещё знаю, что сегодня поцеловала графа, потому что он обещал не бить меня.

Я медленно повернул голову к Чернышеву.

Тот стоял в дверях, прислонившись к косяку, и вытирал кровь с лица кружевным платком.

— Трогательная подробность, — заметил он. — Мальчик решил утешить соперника.

— Это правда? — спросил я.

— Она сделала выбор.

— Вы купили её поцелуй его кожей.

— Вы разве никогда не покупали женскую покорность чужой болью? Не спешите отвечать. Княгиня рассказывала достаточно.

Я хотел пристрелить его. Палец уже лёг на спуск, но Миро вцепился в мой рукав.

— Не сейчас, — выдохнул он. — Сначала найдите её.

Мальчишка, которого я секунду назад ненавидел за близость к Кате, удерживал меня от убийства ради неё. От этого унижения некуда было спрятаться. Я опустил пистолет.

— Куда они поехали?

— Не знаю.

— Ты сам устроил побег.

— До телеги. Дальше решала мать. Она меняет путь, если видит следы погони.

— Где ваш табор?

— Был у Чёрной речки. Теперь его нет.

— Миро, я не причиню Кате вреда.

— Вы уже причинили.

Я ударил кулаком в каменную стену. Кожа на костяшках лопнула.

— Она получила письмо о моей помолвке. Это ложь Чернышева. Я не делал Завадской предложения.

— Но целовали?

Вопрос прозвучал тихо.

Я мог солгать. Передо мной стоял мальчишка, едва удерживавшийся в сознании; его мнение не должно было иметь значения. Но Катя словно смотрела его глазами.

— Целовал.

— Пока княгиня сидела здесь?

— Я думал, она выбрала его.

— И решили наказать?

— Да.

Миро кивнул, будто получил ожидаемый ответ.

— Тогда не вам говорить о купленных поцелуях.

Мне хотелось потребовать уважения, напомнить, кто перед ним. Но титул, возраст и шпага не делали меня мужчиной рядом с тем, кто позволил разорвать собственную спину, чтобы Катя ушла. Они лишь делали моё поражение наряднее.

Я снял мундир и накинул ему на плечи.

— Глеб, найди врача.

— Врач ничего не исправит, — произнёс Чернышев. — Этот поджигатель останется здесь и будет передан Тайной экспедиции.

Глеб посмотрел на обгоревшие балки под потолком.

— Тогда вместе с заявлением княгини Потоцкой о незаконном заточении, принуждении к браку и похищении её служанки. Уверен, императрице понравится история, которую сегодня уже обсуждает половина столицы.

— Княгиня не станет жаловаться.

— Потому что вы её найдёте или потому что она вас боится? — спросил я.

Впервые спокойствие Чернышева треснуло. Совсем чуть-чуть, у левого глаза, но я увидел.

— Убирайтесь из моего дома.

— С мальчишкой.

— Забирайте. Он приведёт вас туда же, куда привёл меня: к пустой дороге.

Я поднял Миро на руки. Он попытался возмутиться, но потерял сознание, уронив голову мне на грудь. Его кровь впитывалась в белый камзол, превращая меня в участника чужой жертвы хотя бы теперь, когда всё уже закончилось.

На лестнице Волков поднял сапфировое кольцо и молча протянул мне. Я взял его двумя пальцами. Внутри ободка застрял клочок кожи. Катя не просто сняла подарок Чернышева — вырезала его из себя. Маленький окровавленный круг лежал на ладони доказательством того, что каждый мужчина оставлял на ней метку и называл это правом.

— Передайте княгине, когда найдёте, — сказал Чернышев за спиной, — что свадьба переносится. Не отменяется.

Я обернулся.

— Если подойдёте к ней, я вас убью.

— Встаньте в очередь, Никитин. Кажется, она сама обещала то же самое.

— Значит, останется решить, кто из нас успеет первым.

Мы вышли во двор. Снег снова пошёл — густой, мокрый, он ложился на чёрные головешки и милосердно прятал следы пожара. Возле кареты ждал Фёдор, тот самый лакей, который охранял Катю. Увидев Миро, он перекрестился.

— Живой?

— Пока. Куда уехала телега?

Фёдор оглянулся на дом.

— Сначала к Литейной части, потом свернула к Неве. Я догнал, предупредил о погоне и вернулся, иначе граф понял бы, кто помогал.

— Кто был с княгиней?

— Старая цыганка и её служанка Марта. Её забрали из дома возле Смольного.

Я закрыл глаза. Хотя бы Марта рядом. Катя не одна среди зимней ночи, не ранена в снегу, не лежит на дне Невы. Облегчение длилось один вдох, затем воображение подбросило сотни новых смертей.

— Поедешь с нами и покажешь место.

Фёдор побледнел.

— Если исчезну, его сиятельство догадается.

— Он уже догадался. Теперь выбирай, рядом с кем опаснее оставаться.

Лакей посмотрел на окна дома и забрался на козлы.

В карете Глеб уложил Миро на живот и разрезал прилипшую к ранам ткань мундира. Мальчишка застонал, не открывая глаз. Волков сел напротив, зарядил пистолет и спросил:

— Кого первым пристрелить, если догоним: цыган или княгиню? Судя по вашим лицам, добровольно не остановятся ни те, ни другая.

— Стреляй в лошадь.

— И сломаем всем шеи.

— Тогда в воздух.

— Воздух сегодня необычайно виноват.

Даже Глеб усмехнулся. Я не смог. В руке лежало кольцо, и запёкшаяся кровь Кати окрашивала линию жизни.

Мы нашли следы телеги возле набережной. Колеи тянулись вдоль Невы, пересекали Соляной двор, затем смешивались с десятками других у ночного рынка. Извозчики, обозы с дровами, сани пекарей — город уже просыпался, перемалывая чужой побег в обычную утреннюю грязь. Над крышами серело небо, на другом берегу чернели стены Петропавловской крепости. Там совсем недавно погиб Николай, и мне почудилось, будто его тень смеётся: он умер, но всё равно сумел оставить нас по разные стороны реки.

Мы расспрашивали караульных, извозчиков, торговок. Кто-то видел крытую телегу, кто-то — двух, кто-то требовал деньги и вспоминал третью. У Летнего сада след окончательно исчез.

Я вышел из кареты. Снег падал на плечи, ветер шёл со стороны Невы и пах льдом. Передо мной расходились три дороги. Ни на одной не осталось отпечатка её колёс.

— Она умеет исчезать, — сказал очнувшийся Миро.

Я обернулся. Он лежал, приподняв голову, лицо стало серым, но глаза смотрели ясно.

— И ты не поможешь?

— Помогу ей. Это не всегда означает помочь вам.

— Она любит меня.

— Да.

Ответ прозвучал без колебаний, и от него стало больнее, чем от сомнения.

— Тогда почему бежит?

— Потому что любит. Рядом с вами ей приходится выбирать между собой и вами, а она слишком долго выбирала мужчин.

Я хотел возразить, но вспомнил корабль, дом, запертые двери, её попытки вырваться из каждой моей защиты. Даже когда я спасал Катю, то держал так крепко, что на коже оставались мои пальцы. Я требовал доверия, не предлагая свободы. Хотел, чтобы она пришла добровольно, но заранее запирал все выходы.

— Что она говорила обо мне?

Миро отвернулся.

— Скажи.

— Ночью звала «Гриша». Днём проклинала. Иногда одновременно.

В горле встал ком. Я сжал кольцо, острый край впился в ладонь.

— Значит, ещё не всё потеряно.

— Вы слышите только то, что хотите.

— А ты слишком молод, чтобы учить меня любви.

— Зато достаточно молод, чтобы не путать её с владением.

Глеб закончил перевязку и накрыл Миро плащом. Фёдор вернулся от караульного, покачал головой. Никто не видел, куда свернула телега.

Сорок семь минут.

Столько оказалось нужно, чтобы женщина исчезла из огромного города, из рук двух могущественных мужчин, из жизни, где каждый решал за неё. Я смотрел на три дороги и впервые понимал: найти Катю будет труднее не потому, что её хорошо спрятали.

Она сама не хотела, чтобы я нашёл.

И в эту минуту меня настигло последнее страшное унижение: если бы я успел, если бы ворвался до пожара, сорвал с неё чужое кольцо и прижал к себе, Катя почувствовала бы на мне запах Татьяны. Увидела бы красный след помады, который я оттирал до крови, и поняла, что, пока она спасала Марту и терпела поцелуй Чернышева ради избитого мальчишки, я мстил ей чужим ртом. Никакая ложь графа не заставляла меня идти в зимний сад. Это сделал я сам. Любовь не оправдывала предательство, ревность не превращала жестокость в верность. Я опоздал к её телу на сорок семь минут, но к её доверию опаздывал, кажется, всю жизнь, раз за разом приходя с оружием именно туда, где нужны были пустые руки.

Но в моей ладони лежала её кровь, рядом дышал мальчик, знавший её тайны, а за спиной стоял враг, который тоже начал охоту.

Я разжал пальцы. Сапфир сверкнул в утреннем свете холодным синим глазом.

— Едем к Чёрной речке, — приказал я.

Миро закрыл глаза.

— Там никого нет.

— Тогда найдём место, где они были. А после — место, куда ушли.

Я сел в карету и захлопнул дверцу.

Катя исчезла.

На этот раз я собирался искать не женщину, которая мне принадлежит.

Я собирался найти женщину, которой должен был вернуть себя.

Глава 11

Первое, что я сделала на свободе, — попросила повернуть назад.

— Там Миро, — повторяла я, цепляясь окровавленными пальцами за край телеги. — Он остался из-за меня. Мы не можем бросить его.

Марал сидела на козлах, не оглядываясь. Её короткая плеть рассекала зимний воздух, лошади летели по тёмной дороге, из ноздрей вырывался пар. Петербург оставался позади — чёрный, огромный, обманчиво тихий, словно не заметил, как одна женщина выскользнула из пасти двух мужчин.

— Можем, — ответила она.

— Он ваш сын!

— Именно поэтому я знаю цену его выбору.

— Его будут пытать.

— Уже пытали.

Слова ударили сильнее пощёчины. Перед глазами возникла спина Миро, тёмные полосы крови на чужой ливрее, его ладонь возле решётки, губы на моём запястье. Хоть раз не спорьте с мужчиной, который вас любит. А я спорила даже теперь, когда между нами лежала каменная стена и, возможно, его тело.

— Я вернусь одна.

Марта приподнялась на соломе и обхватила меня за талию. Она была слишком слабой, чтобы удержать, но я замерла, почувствовав дрожь её рук.

— Нет, девочка, — прошептала она. — Не отдавай себя обратно.

— А его отдать можно?

Марта заплакала.

Я ненавидела их обеих за то, что заставляли жить. Ненавидела Миро за жертву, которая превратила свободу в долг. Гришу — за отсутствие. Чернышева — за то, что даже после побега продолжал дёргать цепь, привязанную к моему горлу. Больше всего ненавидела себя: куда бы ни приходила Екатерина Соболевская, за ней оставались кровь, виселицы и мужчины, решившие умереть вместо неё.

К рассвету телега свернула с дороги к Чёрной речке, миновала пустой табор и ушла дальше, между соснами. Снег заметал старые кострища. Там, где недавно стояли кибитки, остались только чёрные круги золы и примятая земля. Марал не остановилась. Она провела нас ещё несколько вёрст к заброшенному дому лесничего, спрятанному в перелеске. Низкая крыша провисла под снегом, ставни были закрыты, из трубы не шёл дым.

Дверь открылась прежде, чем мы постучали. Нас впустила широкоплечая цыганка в мужском полушубке. Внутри пахло можжевельником, овчиной и хлебом. За перегородкой горела маленькая печь, на лавках спали дети, у стены висели медные котлы, связки сушёных трав и две старые иконы в выцветших полотенцах. После золотых комнат Чернышева убогая сторожка показалась дворцом, потому что на двери не было замка.

Марту уложили возле печи. Женщина по имени Рада сняла с неё верёвки, обмыла запястья, дала тёплого молока с мёдом. Я сидела рядом, пока нянюшка не заснула, и держала её за руку, словно могла пальцами удержать всё, что у меня ещё оставалось.

— Теперь вы в безопасности, — сказала Рада.

Я посмотрела на незапертую дверь.

— Безопасность — это слово, которым мужчины называют место, откуда женщине нельзя уйти.

— Здесь уйти можно.

— Тогда это не безопасность. Это свобода.

Я произнесла слово и ничего не почувствовала.

Рада принесла таз с горячей водой и грубую льняную рубаху. За тканевой занавеской я сняла мокрое платье служанки. На теле цвели синяки Николая, у шеи темнели следы его пальцев, колени были содраны о камни водостока, на безымянном пальце зияла рана от кольца Чернышева. Я смотрела на себя и видела карту мужской любви: здесь меня удерживали, здесь наказывали, здесь украшали, здесь спасали так крепко, что оставались отметины.