Кремлёвский кудесник#2

«Провожу полную диагностику. Черепно-мозговая травма: отек тканей мозга снижен на 18%. Гематома в левой височной области рассасывается, давление на центры речи и памяти устранено. Нейронные связи, поврежденные при ударе и перегрузке интерфейса, восстановлены на 92%. Память: кратковременные потери устранены. Доступ к архивам памяти пользователя: 85%. Доступ к памяти реципиента (Гордеев): 16%. Конфликтов между личностями не выявлено. Ядро интерфейса: целостность 48%. Энергетический баланс в норме. Проведена частичная дефрагментация воспоминаний о ДТП».

«Звучит как музыка,— пробормотал я, спуская ноги на пол. — А то я уже начал беспокоиться, не отбило ли мне напрочь память этим грёбаным грузовиком».

«Работа над восстановлением памяти продолжается. Прогноз полного восстановления весьма положительный».

«Молодец! Спасибо тебе!»- похвалил я нейросеть, которую уже воспринимал не иначе как верного друга и соратника. А что? Ведь мы с ней столько всего вместе пережили.

Я огляделся: раскладушка Эраста Ипполитовича уже была пуста, а из основного зала лаборатории доносился тихий стук клавиш пишущей машинки и знакомое гудение аппаратуры. Старик уже встал и вовсю работал. Надо догонять подчинённого. Да у меня и самого руки чесались – проект «Лазарь» обещал быть не менее фантастическим, чем оживление отрезанной головы маньяка.

В воздухе витал запах крепкого кофе и вчерашнего пирога. Я нашел их на столе возле дивана. Рядом, на спинке стула, был аккуратно сложен мой лабораторный халат. Всё это явно дело рук Эраста Ипполитовича – больше некому. Такая забота меня реально умилила.

Нет, не зря я вытащил этого гениального профессора с психиатрической кичи. С ним мы еще столько открытий совершим – ахнет всё научное сообщество! Как наше, так и заграничное. И мы все вместе дадим дряхлеющему Союзу, постепенно погружающемуся в болото застоя, такого мощного пинка. Что догоним и перегоним не только гребаную Америку…

Я глотнул кофе, еще не успевший остыть. Горячая жидкость обожгла горло, даруя ощущение реальности и буквально возрождая к жизни. Лана благоразумно промолчала, ничего не сказав про вредность этого чудесного напитка. И откуда только у нас взялся такой изумительный кофе?

За стеной гудела и просыпалась от ночной спячки Москва - начинался новый рабочий день. Но для меня этот день был особенным: впереди маячила работа над интереснейшим проектом и важный разговор с Яковлевым о будущей встрече с Брежневым. А также я хотел переговорить с генералом о модернизации бытовки и обсудить вопрос о поиске утерянной магнитной ленты…

Стоп! Я неожиданно вспомнил о заявлении Ланы о частичной дефрагментации моих воспоминаний о случившимся ДТП. А вдруг в восстановленной памяти найдется что-то относящее к пропаже бобины?

«Лана, умница моя,- окликнул я нейросеть, - а можешь мне показать, что тебе удалось восстановить из наших воспоминаний о ДТП?»

«Доступно,— ответила Лана почти сразу. — Формирую визуальный ряд на основе сохранившихся нейронных следов в гиппокампе и коре больших полушарий8[8]. Предупреждаю: «файл» был основательно повреждён. Возможны выпадения кадров, зрительные и звуковые помехи. Запускать воспроизведение?»

«Давай…— мысленно «перекрестился» я, надеясь на чудо. — Показывай всё, что есть».

«Принято. Синхронизация... Начали».

Мир перед моими глазами вдруг моргнул. Стены, запах кофе, гудение приборов — всё это растворилось, ушло куда-то вдаль, уступив место дрожащей «картинке». Я словно бы опять попал в тот злополучный день. Вот я выхожу из подъезда НИИ. Солнце бьёт в глаза.

Я мчусь по тротуару к ближайшей остановке. В руке — портфель и та самая катушка с магнитной лентой, завёрнутая в плотную бумагу. Картинка дёрнулась. На секунду экран интерфейса заполнила серая рябь, похожая на помехи старого телевизора. Звук тоже пропал.

Но вскоре изображение стабилизировалось. Я лавирую в потоке людей. Вот меня окликают. Знакомый женский голос, резкий и требовательный: «Гордеев! Ты совсем охренел, что ли?..» Я оборачиваюсь — это бывшая жена Гордеева. Она что-то кричит про развод, про общего ребёнка, но остальные слова тонут в шуме ветра.

Я рыскаю глазами по сторонам, а под ноги не смотрю. Зацепившись носком ботинка за бордюр, я спотыкаюсь. Затем картинка резко накренилась. Горизонт ушёл влево. Асфальт стремительно приблизился, заполнив практически всё поле зрения. Резкий, визгливый и короткий скрежет тормозов — звук был таким реальным, что я невольно вздрогнул в кресле бытовки. Удар. Темнота.

«Внимание! Критическая потеря данных,— это голос Ланы из прошлого прорвался сквозь хаос пятен и шума. — Восстановленные фрагменты предкоматозного состояния», - сообщила нейросеть.

Изображение вспыхнуло снова. Я лежу на дороге. Небо серое, облака бегут слишком быстро. Взгляд расфокусирован. Но Лана что-то быстро «подкрутила», и картинка приобрела некую чёткость. Я вижу огромные колёса грузовика, застывшие в каких-то сантиметрах от моего лица. Вижу свои руки, раскинутые в стороны. Подрагивающие пальцы...

Катушка с лентой выкатилась из ослабшей ладони. Она покатилась по асфальту, подпрыгивая на неровностях. Плотная бумага развернулась, обнажив чёрную ленту9[9], которая волочилась следом, разматываясь из катушки. Катушка докатилась до бордюра и застряла под колесом припаркованной у обочины «Волги».

«Фрагмент обрывается,— предупредила Лана. — Даю последние три секунды перед полным отключением сознания».

Картинка снова заморгала, пошла «снежком», но тут в поле зрения вошли чьи-то ноги. Туфли на высокой платформе. Джинсы-клёш, потёртые на коленях. Обтягивающая поджарое тело синтетическая водолазка и наброшенная сверху джинсовая куртка. Человек, идущий по тротуару, остановился и присел на корточки рядом с катушкой.

Я попытался сфокусировать на нём взгляд, чтобы разглядеть получше, но это была всего лишь запись моих воспоминаний.

«Лана, можно улучшить картинку? Мне нужно его увидеть!»

«Максимальная обработка... Очистка от помех… Стабилизация изображения...»

Я увидел, как рука с длинными пальцами потянулась к катушке. Быстро, уверенно. Человек воровато оглянулся по сторонам, но внимание случайных прохожих было сконцентрировано на участниках аварии: мне и грузовике. И на мгновение его лицо оказалось в поле моего зрения.

Молодой парень. Лет двадцать пять. Волосы до плеч, тёмные, слегка вьющиеся. Узкое лицо, прямой нос, тёмные глаза под густыми бровями. На щеке — маленький шрам у уголка рта. Однако, мне показалось, что он не выглядел как случайный прохожий. В его движениях была какая-то лихорадочная сосредоточенность. Он сгрёб катушку, сунул её за пазуху куртки и резко поднялся.

Последнее, что я увидел перед тем, как запись окончательно рассыпалась в «цифровой шум» — это его взгляд. Он посмотрел прямо на меня, лежащего на асфальте. Не с испугом, не с жалостью. А с холодным, оценивающим интересом. Будто забирал не случайную находку, а самый настоящий трофей.

Хотя, возможно, что это всё мои подсознательные страхи. Ну, скажите на милость, кто в этом времени может знать, насколько специфической является информация на плёнке? А ведь её ещё нужно догадаться использовать магнитную ленту не для магнитофона, а как носитель для хранения данных нынешних примитивных компьютеров, которыми попробуй еще воспользуйся.

Это вам не в будущем вставить флешку в разъём, где компьютер, а то и не один, есть в каждом доме. В 1979-м году компьютеры громоздкие – занимающие целые комнаты и этажи служебных помещений. Да и располагались они только в специализированных вычислительных центрах, а не в личном пользовании граждан.

«Воспроизведение завершено,— голос Ланы вернулся. — Это всё, что удалось восстановить из повреждённого сектора памяти».

Интерфейс погас. Я снова увидел бытовку, стол, недопитый кофе. Мои руки подрагивали от возбуждения – я заново пережил ту аварию. Но самое главное – я смог увидеть лицо человека, подобравшего катушку с магнитной лентой.

«Лана,— мысленно произнёс я. — Ты сохранила этот кадр? Лицо?»

«Изображение сохранено в буфере. Качество низкое, но идентификация вполне возможна. Обработать для дальнейшего использования?»

«Всенепременнейше!— Я глубоко выдохнул, чувствуя, как внутри закипает азарт – попался, наконец-то, голубчик! — Сделай несколько вариантов его физиономии – фас и профиль».

«Принято».

Я откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Перед глазами всё ещё стояло лицо того парня. Длинные волосы, маленький шрам на щеке, холодный взгляд. Для чего же он забрал ленту? Польстился на импортную вещь? Как-никак, а лента была не отечественной, а импортной - BASF. И этот известный всему миру логотип, был четко виден на катушке. Хорошо, если это так, а не иначе… Хотя, как оно могло быть иначе, я себе пока не представлял.

«Изображения готовы».— Прямо в поле зрения, поверх картины полумрака бытовки, зависли два полупрозрачных окна.

В одном был чётко прорисован фас, в другом — профиль. Нейросеть провела колоссальную работу, убрав зернистость и восстановив все детали. Шрам, разрез глаз, форма скул, причёска — всё было отлично видно.

«Качество приемлемое для идентификации объекта поиска»,— добавила она.

Но вот тут-то меня и поджидала первая проблема.

«Лана, а как мы это покажем Яковлеву?— мысленно спросил я. — На экране моего интерфейса, увы, не получится».

«Вывод на внешние носители данных ограничен,— ответила сеть. — В текущей временной точке отсутствуют необходимые устройства».

Я поморщился, вспомнив, что на дворе 1979-ый год. ЭВМ серии ЕС, которые стоят в нашем вычислительном центре, способны выдавать лишь перфоленту, графики на плоттере или текст на матричном принтере. О какой-либо печати фотографий или полноцветных картинок не может быть и речи.

Технологии этого времени просто не позволяли вывести «настоящее» изображение напрямую с компьютера. Максимум — схематичный чертёж из символов, который ни один оперативник не поймёт. Значит, нужны старые, проверенные методы. Вариантов, по сути, было два.

Первый — воспользоваться услугами профессионалов, составляющих фоторобот по словесному описанию и подбором изображений разных частей лица. Вспомнил, как уже сталкивался в этом мире с подобной задачей, когда мы вычисляли агента вражеской разведки. «Иван Поликарпыч», — всплыло в памяти имя специалиста.

Сухощавый мужчина в громоздких очках, который приезжал с чемоданчиком, полным прозрачных плёнок с элементами лиц. Он собирал портрет как конструктор, накладывая диапозитивы друг на друга. Это было медленно, кропотливо, но зато результат получался узнаваемым и, главное, физическим — его можно было размножить или передать художнику для рисования.

Второй вариант — попытаться нарисовать портрет самому. Но давайте будем честны: я ни разу не художник. Мои навыки рисования ограничены примитивными вариантами типа «палка-палка-огуречик, вот и вышел человечек». В общем, это тоже заведомо неработающий вариант.

Я допил остывший кофе, когда план на сегодня окончательно оформился. Сначала я зайду к Яковлеву. Обсудим поиски магнитной ленты, новую «бытовку» и встречу с Брежневым. А заодно я попрошу вызвать Ивана Поликарпыча. Скажу, что память после аварии восстановилась фрагментарно, но детали лица, умыкнувшего «мою прелесть», я вспомнил чётко. Одним словом – вперёд и с песней!

Глава 6

План, окончательно сформировавшийся в голове, требовал немедленных действий. Я отставил в сторону пустой стакан, перетащил своё тело в коляску и покатился к выходу из бытовки. Аромат того «изумительного кофе», который так озадачил меня утром, всё ещё витал в воздухе.

Эраст Ипполитович, видимо, действительно знал толк в приготовлении напитка, или же кофе в лаборатории был отменного качества – не знаю. Но сейчас не время гадать. Впереди был серьёзный разговор с Яковлевым, и от его исхода зависело многое.

Я выехал из бытовки и остановился у входа. Боль в рёбрах стала фоновой и пока терпимой. Цифры интерфейса в правом нижнем углу зрения мерно отсчитывали время: «07:15, 17.09.1979». Пока Лева и Миша отсутствовали, Эраст Ипполитович, не терял времени даром - возился у стойки с аппаратурой, что-то бормоча себе под нос. Сегодня старый профессор казался мне помолодевшим, сбросившим с плеч целый десяток лет.

Дверь лаборатории скрипнула, нарушая монотонный гул трансформаторов. Сначала в проёме появилась взъерошенная каштановая шевелюра, затем худощавая фигура в мятом пиджаке. Лева Дынников. Он вошёл быстро, почти вбежал, сжимая в руках объёмный портфель и бумажный свёрток. По лаборатории поплыл непередаваемый запах свежей выпечки.

— Здравствуйте, товарищи! — выдохнул он, проходя внутрь и ставя пакет на ближайший стол. — Эраст Ипполитович!

— И вам не хворать, Лев Семёнович! - Старик оторвался от приборов и чопорно поклонился, приветствуя Дынникова.

— Родион Константинович! Вы уже встали? Как ваше самочувствие? – затараторил младший научный сотрудник.

— Доброе утро, Лёва, — ответил я. — Самочувствие вполне рабочее. Жив, здоров и не в больнице!

Лёва подошёл ближе, внимательно меня разглядывая. Его глаза скользнули по загипсованной руке, задержался на лице, оценивая цвет кожи и реакцию зрачков.

— Выглядите… намного лучше, чем вчера, — заключил он, но в голосе всё ещё слышалась нотка сомнения. — Но всё равно, вам себя поберечь нужно - ребра ещё не срослись.

Дверь снова распахнулась - на этот раз в лабораторию ворвался Миша Трофимов. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, но лицо сияло энтузиазмом.

— Всем категорический привет! — бодро провозгласил Миша. — Шеф, вы как? Смогли хоть вздремнуть на нашем боевом диване? – Он ехидно усмехнулся, поскольку хорошо знал все особенности этого древнего мастодонта.

— Ну, как тебе сказать? Хотелось бы лучше. – Я тоже улыбнулся – отдых на нашем продавленном диване в лаборатории был настоящей «притчей во языцех».

Миша и Лёва переглянулись, а затем в голос заржали. В их взглядах читалось просто абсолютное знание этого вопроса, прочувствованного сполна на собственной шкуре и боках.

— Чай пить будете? — продолжая улыбаться, поинтересовался Миша, сунув нос в бумажный пакет, который притащил Дынников. — Лёвка свежих кренделей из булочной притащил! Я тебя обожаю, дружище! – воскликнул он, выхватывая из свертка еще тёплую булку, посыпанную сахаром. – Я как раз позавтракать не успел… - И он откусил огромный кусок пышной сдобы. – Чайник я сейчас поставлю! – И Миша скрылся в бытовке.

— Эраст Ипполитович! – позвал я профессора. – Как насчёт выпечки? Нет возражений? - Хоть я с утра уже и выпил стакан кофе, но решил не ограничиваться этим и развернул коляску в сторону комнаты отдыха.

— Какие могут быть возражения, когда вокруг витает такой аромат? – с энтузиазмом ответил Разуваев, отложив свои дела. – Знали бы вы, как я мечтал о таких вот кренделях там… Так что я готов, как пионер!

Мы сидели в тесной бытовке, пили крепкий свежезаваренный чай, заедая его похрустывающим кренделями. Разговор шел плавно и непринужденно. Моя команда была рада, что я наконец-то вернулся в строй. Но это и вчера еще было понятно.

— Друзья, ночью мне удалось восстановить часть воспоминаний об аварии, -сообщил я своим друзьям и коллегам.

Лёва подавился крошкой и закашлялся, а Миша замер с открытым ртом. От своих парней я не стал ничего скрывать. Они ведь поддерживали меня даже в самый трудный момент, когда я практически никакой появился в этом времени, и не выдали руководству. Так что и насчет плёнки я не стал сильно лукавить, рассказав, что сведения, которые она содержит, являются весьма важными.

— Что вспомнил, Родион Константинович? — сипло спросил Лёва, откашлявшись.

— Вспомнил самое главное — лицо человека, который подобрал бобину с магнитной лентой.

В бытовке повисла тишина.

— Лицо? — переспросил Миша. — Ты уверен?

— Уверен, — твёрдо сказал я. — Поэтому сейчас я иду к Яковлеву – надо срочно составить его фоторобот. Глядишь, так и поймаем гада.

— Обязательно поймаем! — Лёва даже с места вскочил от волнения.

— Поможете до начальства добраться? – Я взглянул по очереди на своих помощников. – А то я эту чёртову лестницу точно не осилю.

— Конечно, Родион Константинович! – Синхронно кивнули мои сотрудники.

— Вот и отлично. — Я допил чай и поставил стакан на стол. — И надо будет озаботиться каким-нибудь лифтом в наш подвал, что ли…

— Ну, вот это навряд ли, - покачал головой Миша. – Это ведь столько мороки, да и средств на это никто не выделит…

— А вот это мы еще посмотрим! – Рубанул я воздух здоровой рукой. – Я вообще собираюсь договориться с Яковлевым на серьёзную реконструкцию. А то сидим тут, как бедные родственники. А учитывая наш потенциал… Ладно, не будем загадывать. Поехали – время не ждёт!

Выход из лаборатории и подъём по лестнице оказался тем еще испытанием. Поднять меня с коляской оказалось намного сложнее, чем спустить. Мы двигались медленно. Даже очень медленно – пацаны-то у меня не Гераклы, а конкретные такие «ботаны». Как говорится, физкультура в школе не входила в список их любимых предметов.

Каждую ступеньку я отчётливо прочувствовал своим многострадальным телом. В итоге подключилась Лана и заблокировала болевые сигналы. В итоге я смог подняться на свои подрагивающие ноги и, придерживаемый с двух сторон Мишей и Лёвой, доковылять до первого этажа, а там уже с облегчением упасть в инвалидное кресло.

— Парни, спасибо! — сказал я. — Лёва, докатишь до кабинета?

— Конечно…

— Миша, а ты возвращайся к Эрасту Ипполитовичу. Прочитай, что он там по «Лазарю» написал…

Я видел, что Миша сначала хотел возразить, но посмотрел на меня и кивнул:

— Как скажешь, шеф. Удачи!

Лёва повёз меня на кресле по коридору. У двери кабинета генерал-майора Яковлева он остановился.

— Мне подождать? — спросил он.

— Не надо – неизвестно сколько я тут проторчу. Если что — позвоню в лабораторию.

Миша отпустил ручки коляски и ушёл, а я постучал.

— Войдите! – донеслось из-за директорской двери.

Я открыл дверь, крутанул здоровой рукой колесо коляски и медленно вкатился внутрь. Сам генерал стоял у распахнутого настежь окна, спиной ко мне, и курил. Дым медленно поднимался к потолку, растворяясь в лучах утреннего солнца.

— Товарищ генерал-майор! — четко произнёс я. — Майор Гордеев...

Яковлев обернулся. Увидев меня в коляске, в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, которое он тут же постарался задавить. Но –я то уже видел этот взгляд и всё понял без слов.

— Подъезжай к столу, Родион. — произнес Эдуард Николаевич. — Как здоровье? Ты, как я понял, домой так и не поехал?

— Да куда мне в общагу, - отмахнулся я. – Я-то до вас вот едва дополз. Благо, парни помогли. Спал мало – как-то не приспособлен к этому наш подвал…

— Понимаю, Родион, условий для проживания у вас там никаких, - согласно закивал генерал, пуская дым в потолок.

— Так вот я об этом как раз и хотел с вами переговорить, товарищ генерал-майор… - Раз уж разговор у нас с ним сам вырулил туда, куда мне было нужно, я решил немного «покачать права» и выклянчить хотя бы подобие божеских «условий». – Я-то поправлюсь, а вот сколько там Эрасту Ипполитовичу придется там жить – одному Всевышнему известно!

— Согласен, — Яковлев затушил сигарету в переполненной пепельнице и наконец отошёл от окна. — Разуваев человек пожилой, но… отпустить его «на вольные хлеба» мы пока не в состоянии. Пусть докажет для начала, что он… нормален… Всё-таки двадцать лет в психушке даром не проходят. Ну, и делом, что он нам полезен… Вот тогда…

— Он, конечно, безмерно счастлив, что мы его с Канатчиковой дачи вытащили, - со вздохом произнёс я, - но жить-то ему как-то надо, товарищ генерал-майор? А ему даже пристроиться на ночь негде… Да и я еще… А он человек пожилой. Ну, по-человечески же надо с людьми…

— Ох, Родя-Родя! – покачал головой Яковлев. - Но ты же понимаешь, что бюджет института не резиновый. Я и так на многое пошел, чтобы вашу лабораторию отстоять!

— А мы уже доказали делом, что не зря вы за нас там, - я ткнул пальцем в потолок, - бились. Я же не прошу золотых унитазов, товарищ генерал-майор… — привычно парировал я лексикой из своего родного времени, не подумав наперёд, что здесь такое сравнение еще не в ходу. Время туалетов из золота еще не настало – девяностые приближались, но я надеялся, что своими усилиями вновь этого не допущу.

— Как ты сказал? Не просишь золотых унитазов? – хохотнул Яковлев. – И откуда ты только это всё берешь? Кто это сказал?

— Э-э-э… - на мгновение затупил я, осознав, как прокололся.

«Владимир Ильич Ленин»,- неожиданно произнесла Лана, незримо присутствующая при нашем разговоре.

«Что Ленин?»- не понял я.

«Ленин говорил об использовании золота для общественных уборных после победы коммунизма, - пояснила Лана. - Эту мысль он высказал в работе «О значении золота теперь и после полной победы социализма» в 1921-м году, подчеркивая, что при социализме золото станет лишь средством обеспечения. Цитата: «Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира». 44-й том 5-го (полного) собрания сочинений В. И. Ленина, в котором опубликована эта статья, издание 1970-го года».

— Это сказал товарищ Ленин, - послушно повторил я за Ланой.

— Кто? – Глаза Яковлева полезли на лоб.

— Владимир Ильич, - не моргнув глазом, повторил я, - 44-й том 5-го собрания сочинений. – Правда, он немного по-другому сказал: «Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира».

— Серьёзно?

— Серьёзней некуда, Эдуард Николаевич.

— Ты прямо ходячая энциклопедия, Гордеев! – пораженно воскликнул генерал-майор.

— Так с ремонтом, Эдуард Николаевич? - я вновь свернул на больную тему. — Речь даже не о комфорте, а о базовой безопасности и функциональности лаборатории. Вентиляция там практически не работает. Люди зачастую работают с химическими реактивами. Это прямая угроза их здоровью!

Яковлев нахмурился. Аргумент про безопасность подействовал на него безотказно.

— Вентиляцию можно починить, — буркнул он, усаживаясь в своё кресло. — А что ещё?

— Да всё, начиная от мебели и заканчивая отсутствием элементарных медицинских палат…

Яковлев поднял взгляд, и в его глазах сквозило нескрываемое удивление.

— Медицинских палат? — переспросил он. — Ты же не больницу собираешься открывать, Родион?

— Эдуард Николаевич, проект «Лазарь» предполагает серьёзные эксперименты, — осторожно начал я, подбирая слова. — Реанимация тканей, восстановление нейрохимической активности. Мы же, как-никак, отдел экспериментальной физиологии! Нам нужны хотя бы две-три палаты, оборудованные соответствующим образом. Кислород, мониторинг, реанимационный набор…

— Реанимационный? Для кого? — Яковлев недобро сузил глаза.

— Экспериментальная физиология всегда несёт риски, — развёл я руками, стараясь выглядеть максимально уверенно. Кроме того… - Я сделал паузу - это был самый сильный аргумент, который я приберёг напоследок. — Кроме того, Эдуард Николаевич, не стоит забывать о потенциальном интересе сверху. – И я ткнул пальцем здоровой руки в потолок.

Яковлев опять напрягся:

— В смысле?

— А что, если проект докажет свою эффективность? Да что там «если» - я уверен в нём на девяносто девять и девять процентов! И тогда нам придётся обследовать в нашей лаборатории кого-то из руководства… А то и Самого! – добавил я свистящим шёпотом. – Представляете, что будет, если мы привезём сюда товарища Брежнева? А у нас…

— …у нас сарай, — закончил за меня Яковлев, и в его голосе впервые прозвучало сомнение. — Родион, скажи мне, как на духу - ты серьёзно считаешь, что Генеральный секретарь ЦК…

— Если мы обеспечим условия – да! — рубанул я. — А сейчас это невозможно. Да у нас даже нет нормального освещения, не то что стерильной операционной.

- А как же…

- Хирургический блок у нас имеется, - понял я, о чем хотел спросить Эдуард Николаевич. – Но в нём, простите за выражение, только мертвяков потрошить, как того маньяка! И если завтра поступит команда подготовить базу для приёма высокого гостя, мы окажемся не готовы. И это будет полная жо… Ну, в общем, вы поняли, товарищ генерал-майор.

Яковлев молчал минуту, постукивая ручкой по столу.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Доводы приняты. Безопасность сотрудников и… потенциальная готовность к визиту. Это серьёзно.