616 километров

Походили все сырые вокруг машины, размяли мышцы. Дядя Миша облокотился о машину и задумчиво закурил. Он спросил:

— У меня даже дома теперь нету.

Ну, я это знал. Он сам говорил, что продал квартиру, а на вырученные деньги хотел взять другую, и благодаря каким-то махинациям — побольше. Но в итоге прогорел, а потом купил "девятку". А остальные бабосики пропил. Тут напрашивается слово из трех букв, но я не хочу получить подзатыльник.

Потом дядя Миша спросил, что дальше то делать? Я знаю что! Разминать локоть и ехать в "Церковь третьего креста" бить всем рожи. Без квартиры, но зато герой, спаситель. Ой, чую опять получу затрещину, однако какая-же эта сладкая мечта, прости ж ты меня господи грешного.

На дядю Мишу иногда накатывает грусть, и он даже ее не стесняется, хотя он не тот человек, который любит показывать слабину. "Сначала пропускаешь пару ударов, и когда противник думает, что тебе каюк — отвешиваешь ему по роже. Раз! Раз! И он уже на полу" — говорил он.

Я мягко намекнул на Карелию. Там хорошо. Дядя Миша сам это знает. Отвезем груз, отдохнем, и поедем через Вознесенье обратно.

8 июля. 1996 год.

Отец тогда напился. Мать начала орать на него. Уже велела мне одеваться, чтобы идти к бабке ночевать. Она забрала у него бутылку спирта, а он ей подарил кухонный нож в живот. Я сначала решил, что мне это показалось, но мама повалилась на пол и схватилась за живот. Потом было невероятно много крови. Когда я подбежал к ней, я даже поскользнулся на темно-красной луже. Отец же сел за стол, налил в стакан, и безжизненно сказал: "Зови соседей".

Нож, кстати, был еще на столе. Я так испугался, что совсем забыл про соседей, и просто выбежал из подъезда. Все бежал, бежал, бежал. Отец мог бы и меня порнуть. А потом я побежал обратно. Вдруг еще маму можно спасти? А я трус убежал. Я вернулся в квартиру. Отец лежал рядом с матерью с перерезанными запястьями, но он был живым — не глубоко резал. Скорее всего отрубился. А нож его угодил даже не в живот, как мне показалось, а в сердце. У мамы были уже трупные пятна, хотя я еще пытался ее разбудить, дергая за окоченелую холодную руку.

И я снова сбежал. Странно, но в первый день, когда я прятался на заброшенном заводе за городом, мне даже не было страшно. Мне не было плохо, не было хорошо. Я провалялся на полу за какими-то ржавыми бочками, и поднимал голову, когда начинали лаять бездомные собаки. Помню, что мечтал о том, чтобы перестать чувствовать боль, и чтобы эта свора собак меня съела. А потом растаскала по косточкам по всей территории завода. Косточка там, под кустом полыни. Пару ребер в покрышке от трактора.

Я выбирался в лес, и собирал в консервную банку чернику, и закидывал ее в рот. Пил воду с какого-то ручья. На третий день несколько собак даже с любопытством подходили ко мне. Не лаяли, не рычали. В их карих глазах будто читался вопрос: что ты здесь делаешь, человек?

Потом, когда я выбрался в город, я просто ходил. Ноги сильно болели, а запах с пекарен был невыносимым — есть хотелось до ужаса.

У меня не было сил на траур. Я не понимаю, почему я больше не плакал по матери? Боюсь, что всю мою скорбь перебили сраные Глазуновы. Еще этот вонючий Арсений в выглаженой рубашечке. Он сказал мне, что его "семья" сейчас как раз в этом городе, и они занимаются помощью обездоленным. Этот больной идиот еще спросил меня, знаю ли я значение слова "обездоленный".

Нет, не Глазуновы с их сраной сектой. Голод! Голод истощил мою скорбь. Может быть благодаря ему и тем безхозным собакам я так легко пережил смерть мамы. А что сталось с отцом — меня уже не волновало.

***

Дядя Миша наверное подозревает, что он мне как отец. Как настоящий отец, а не тот, который по белке способен резануть ножом женщину родившую ему сына. Мне самому это неловко признавать, да и больно. Когда-нибудь наши пути разойдутся. Мне налево, а дяде Мише на право. Об этом очень больно и неприятно думать. Совсем не хочется. И писать об этом не хочется. Вообще ничего не хочется.

9 июля. 1996 год.

Медленно, будто во сне или в бреду — к берегу подплывает ржавый паром. Течение Свири такое медленное, но такое мощное, что может при желании слизать с берегов все Вознесенье, если пожелает. Не знаю откуда, но у меня есть страх большой воды. Даже когда мы проезжали шлюз в Вытегре, я старался не смотреть на воду. У меня есть какой-то иррациональный ужас даже перед колодцами, и вообще перед водой в каких-то закрытых цистернах или бочках. И да, Арсений — я знаю значение слова "Иррациональный". Мне не надо притворяться тупым в надежде, что так меня будут меньше бить.

Так вот, паром причалил к берегу. Мы медленно вкатились на него, заглушили мотор, и выперлись покурить. К поручням я близко не подходил. Нафиг надо? Итак стало не по себе от того, что незаметно все дома начали плавно вращаться и отдаляться — а на деле это паром разворачивался. Разумеется, дядя Миша заметил мое нежелание поглазеть на бурую воду, и потому спросил, что случилось. Не знаю, просто боюсь. Может быть в прошлой жизни меня утопили в каком-нибудь шлюзе, или я свалился в колодец.

На нас обратили внимание какие-то местные бабки, и стали тщательно вглядываться. Сигнал принят — действуем. Я назвал дядю Мишу "батей", а дядя Миша по-отцовски приобнял меня за плечи. Между прочим очень неловко так с ним тискаться. Дяде Мише, кажется, тоже не по себе. Но так меньше вопросов, меньше подозрений. Я не хочу в детдом, а Михаил пока не планирует снова возвращаться в тюрьму. Вот и корчим из себя хрен знает что.

Шум винтов, плеск волн, крики чаек — меня вырвало. Блевота с забавным плеском расположилась прямо у меня под ногами. "Тиша, да еп твою медь, а?" — выругался дядя Миша, а я вытер рот рукавом рубахи, и рассмеялся. Даже не знаю, что меня так рассмешило. Бабки что-то закудахтали, и я сказал, что меня просто укачивает. От плавных верчений реальности вокруг парома у меня закружилась голова.

10 июля. 1996 год.

Ночевали прямо в машине. Тусовались у ЖД-вокзала, где-то перекусили, и от нечего делать решили прогуляться по проспекту Ленина до набережной. Жарко.

11 июля. 1996 год.

Снились кошмары. Белая ржавая "Газель" преследовала нас, а точнее меня. За рулем был Кеша с братом. Меня схватили, чтобы вернуть в секту, а дядю Мишу избили монтировкой. Проснулся в таком мерзком состоянии, что пришлось как-то приводить себя в чувство. Дядя Миша живой и целёхонький спал на расправленном сидении. Когда он спал, его лицо было умиротворенным. Подбородок с легкой ямочкой уже подернулся щетиной, а это значит, что скоро Михаил начнет искать нормальный ночлег, где можно себя привести в человеческий вид. Постирать черные штаны, почистить тяжелые кожаные ботинки. Может даже зашить футболки, которые легко спутать с ветошью. Я старался не особо пялиться на дядю Мишу. У него была суперспособность — всегда чувствовать даже через сон, если на него пристально смотрят.